Шаг в четвертое измерение

Стоктон ожидал меня в кабинете. На подоконнике сидел молодой человек с превосходной застывшей улыбкой, которая выгодно обнажала белые зубы на фоне кожи оливкового цвета.

Стоктон коротко представил нас друг другу.

— Мистер Данбар, мистер Шарпантье, учитель Джонни.

Морис Шарпантье слез с подоконника и, семеня, подошел ко мне.

Он был похож на провансальца со своими густыми темно-каштановыми волосами, завитки которых скрывали кривизну его черепа, и карими глазами, в которых озорные огоньки пускались в пляс по малейшему поводу.

— Мне кажется, вы удивлены, почему у Джонни оказался учитель-француз? — спросил он, медленно растягивая слова, демонстрируя теплые полутона приятного, окрашенного милым тембром голоса. Он произносил, конечно, английские слова, но его плаксивый, носовой акцент и все согласные были несомненно французскими.

— Сейчас так много мужчин занято на военных работах, что нам просто повезло с Морисом, — сказал Стоктон. — Он — внук одного моего парижского приятеля, и мне хотелось, чтобы он услышал ваш вердикт в отношении Джонни.

— Боюсь, никакого вердикта не будет, — ответил я и сел в кресло возле камина. — У меня сложилось впечатление, что во время ночной бомбардировки что-то произошло, но Джонни не хочет мне рассказать, что именно, что там было — понятия не имею, и кто вообще может знать об этом, если Джонни — единственный оставшийся в живых.

— Вы правы.

Стоктон пустил по кругу свой портсигар.

— Я разговаривал с пожарными, которые вытащили его из-под обломков. Они не заметили ничего необычного.

Повернувшись к Шарпантье, я спросил:

— А каковы успехи Джонни в учебе? Он быстро соображает?

— Средний уровень. Особые способности проявляет во французском, латинском языках, математике. Труднее с немецким. Вот все, чему я его обучаю. Может, у него выработалась безотчетная неприязнь к немецкому, языку нацистов?

— Вы, по сути дела, были единственным, кто видел, как Джонни растворился в воздухе у вас на глазах. Как это произошло?

Пухлые губы Шарпантье медленно растянулись в безжизненной улыбке.

— Звучит, как колдовство, не правда ли? Кажется, старик Ангус Макхет, наш помощник по охоте и рыбной ловле, придерживается такого мнения. В странах кельтов, как известно, горы полые, и в них могут обитать эльфы и лешие. Если на склоне кто-то пропадает, особенно ребенок, то несомненно он отправляется в эти пустоты. Разве Пьер Пайпер не водил детей Гамлина в гору, полую внутри? Она открывалась и закрывалась, хотя там не было видно никаких следов ни входа ни выхода.

— Это — тевтонское, а не кельтское сказание, — вставил Стоктон. — И эти заколдованные дети никогда больше домой не возвращались, не так ли?

— Нет, по словам Ангуса Макхета, они возвращаются. Но становятся после этого… совсем другими. Вот почему их называют «подменками». Считается, это — дети, подкинутые эльфами взамен похищенных.

Шарпантье бросил многозначительный взгляд на Стоктона.

— Изменился ли Джонни? — задал я вопрос. На него мне ответил Шарпантье:

— Да, мистер Данбар, он становится все более возбужденным и раздраженным всякий раз, когда пытается совершить побег. Что касается его последней выходки, то вот факты: это произошло в один из тех дней, когда светит солнце, дует ветер, облака несутся, как шальные, по небу, а их постоянно меняющиеся тени порождают на земле рябь, словно на море. Мы сидели на берегу реки, а склон позади нас — это сплошное болото. Джонни находился от нас на расстоянии приблизительно четверти мили, — его маленькая фигурка медленно продвигалась вперед по болоту. Я бросил на него взгляд, пытаясь определить, долетит ли до него мой голос, но, прежде чем я открыл рот, он вдруг исчез, его не было на прежнем месте… Однажды я обедал с магом в Париже. Он умел удалять фалангу пальца. Я пристально в нее вглядывался, она все время была на месте, и вдруг — бац — больше ее там не было. Вот Джонни провалился точно так же.

— Вы уверены, что бегущие облака в эту минуту не нарушили вашей способности видеть, не исказили зрительную картину?

— Я был готов к этому вопросу. Поэтому счел делом чести рассказать об облаках. Даю вам слово, что в этот момент облаков на небе не было. Вы знаете, каким бесцветным и безжизненным предстает пейзаж, когда они проплывают над головой, и как все оживляется и озаряется, когда они уплывают прочь? Я ведь тоже не мог этого не заметить.

— И что же затем произошло?

— Я сообщил об этом другим. Они тоже его не видели. Мы пошли вверх по склону. Когда подошли к тому месту, где я в последний раз видел Джонни, его там не оказалось, никаких следов, — только солнце, ветер и вереск под ногами. Да тетерев в пустынном небе, которого мы невзначай вспугнули.

— Все это место казалось удивительно… пустынным, — добавил Стоктон. — Джонни мог сделать шаг в четвертое измерение. Его возвращение без всяких объяснений на сей счет все, на мой взгляд, проясняет. Вероятно, он сам не отдавал себе отчета в том, что с ним произошло.

— Джонни не вернулся сам, — заметил я. — Его принесли.

— Может, вы узнали нечто большее во время разговора с ним? — спросил с отчаянием в глазах Стоктон.

Я не мог ему откровенно рассказать о жестоком цинизме Джонни. Поэтому я попытался объяснить ему все косвенным путем.

— У мальчика довольно своеобразные для его возраста литературные вкусы. Он читает Уго Блейна.

— Уго Блейна?! — воскликнул Стоктон. — Я уже позабыл о его существовании, ведь он вышел из моды окончательно. Мне всегда казалось невероятным, чтобы невежественный человек занимался серьезными проблемами с таким апломбом и успешно все сумел провернуть.

— Если вы называете себя философом, то можете провернуть все, что душе угодно, — возразил я. — Но все же я был страшно удивлен, обнаружив в комнате Джонни книгу Блейна. Это слишком неудобоваримая пища для его желудка.

— Думаю, что за это несу ответственность я, — произнес Шарпантье. — В Лондоне у букиниста я купил потрепанный том. Наверное, Джонни взял мою книгу.

— Значит, это вы читаете Блейна! — воскликнул Стоктон, которого это открытие скорее позабавило, чем удивило. — Ради чего, черт подери?

— Потому что я случайно встретился с ним около года назад.

— Я думал, он давно умер, — сказал Стоктон с явно возрастающим интересом. — Где же это было? Чем он занимается?

— Это произошло в Риме, и он — вы не поверите — обследовал содержимое мусорной кучи в надежде отыскать в ней что-нибудь съедобное.

Таким образом, Уго Блейн, чья философия с презрением отвергала экономическое толкование истории, в конечном итоге убедился, что он не прав. Для того чтобы это случилось, потребовался всемирный катаклизм. И я получил определенное удовлетворение, что такие отвратительные претензии в стиле барокко потерпели крах.

— Надеюсь, он теперь вернется в Америку? — спросил Стоктон.

Я отрицательно покачал головой.

— Он не может вернуться.

— Разве он американец? — выразил свое удивление Шарпантье. — Я всегда считал его англичанином, живущим на Европейском континенте.

— Он родился в штате Небраска, — пояснил я. — Он никогда не рекламировал этот факт, а в настоящее время мы испытываем гораздо больший стыд из-за него, чем он когда-то из-за нас.

— Кажется, он был кем-то вроде американского вишиста[3]? — спросил Шарпантье.

— Называйте его как угодно, но никаких обвинений на законном основании против него все равно выдвинуто не будет. Он был для этого слишком умен.

Когда я направился к двери, за мной увязался Шарпантье. Теперь, казалось, все вокруг исчезло, — и небо, и горы. Даже деревья были закрыты от взора летучим туманом, белым, как пар.

— При такой погоде и заблудиться недолго, — сказал Шарпантье. — Я провожу вас. Я знаю эту местность как свои пять пальцев.

Во время этой странной прогулки мы, по сути дела, были отрезаны от мира. Впереди не было видно горизонта, который наполнял бы нас чувством протяженного пространства, не было вместе с ним и чувства глубины, никаких наземных вех, чтобы указать нам направление. Во всей Вселенной, казалось, были только мы двое и узкая полоска земли под ногами.

— Я рад, что вы заметили книгу Блейна, — сказал Шарпантье. — Конечно, не такую книгу мне следовало выбрать для чтения Джонни.

— Я всегда замечаю все книги, — сухо ответил я, спотыкаясь, так как внезапно мы вступили на пригорок. — Как это ни странно, но всегда очень трудно предсказать заранее, что будут читать люди. Я думал, что Марджори Блисс привлечет к себе внимание Стоктона в последнюю очередь, однако увидел одну из ее книг у него на столе в кабинете.

Шарпантье с любопытством посмотрел на меня.

— Может быть, он ее и не читает. Но он на ней женат.

Я остановился, не скрывая искреннего изумления.

— Разве вы не знали? — продолжал Шарпантье. — Франсес Стоктон — это и есть Марджори Блисс, это ее литературный псевдоним.

— Нет, этого я не знал, — сказал я, медленно шагая вперед.

— Она не была Марджори Блисс, когда он на ней женился. Это произошло позже. Я не был в то время знаком со Стоктонами. Они жили в Париже, а мое детство прошло в Гренобле. Я впервые встретился с ними несколько месяцев назад, когда приехал в Англию. Но я слышал об этой истории от своего деда, профессора Сорбонны, который жил в Париже в то же время, что и они, и хорошо их знал.

Они поженились после того как Стоктон опубликовал свою первую книгу, ту, в которой рассказывается о газетах, «Сегодня, здесь». Она не принесла ему денег, — слишком велика была конкуренция. Кто может прислушиваться к нежному треньканью клавикорда, когда гремит духовой оркестр? Стоктоны продолжали жить в Париже, так как даже их небольших доходов им там хватало на жизнь, хотя, конечно, для них это были трудные времена. Особенно после того как у них родились два мальчика. В момент финансового кризиса Франсес Стоктон решила попробовать свое перо и попытать счастья на ниве литературного творчества. Она выбросила на рынок свое первое творение. К великому удивлению как ее самой, так и мужа, книга имела успех, и после этого вся жизнь семьи резко переменилась. Она неплохо зарабатывает литературным трудом, но критики едва удостаивают ее внимания. Стоктону посвящаются полноценные, длинные страницы критических обзоров, но популярность не приносит ему денег. «Марджори Блисс» сделала возможным существование писателя Эрика Стоктона с финансовой точки зрения. Без нее ему пришлось бы заниматься перепиской с читателями в газетах. Некоторые вправе назвать эту пару идеальным решением как для одного, так и для другой, но все же… — Он опять медленно улыбнулся. — Но иногда мне ужасно жаль Франсес Стоктон…

Мы перешли через пешеходный мостик и взошли на противоположный берег реки. Под ногами стелился плотный туман. Еще несколько секунд назад солнца не было видно, оно спряталось за тучами, и вот вдруг — мгновение, и я вновь увидел огонек, просачивающийся через белую занавеску. Можно было даже различить камни покинутой деревни и за ней дымовые трубы Ардрига.

— Туман рассеялся, — сказал я. — Думаю, дальше я сам найду дорогу.

Шарпантье любезно воспринял свою «отставку», но его карие глаза явно посмеивались надо мной. Он догадался, что я был не прочь обсудить дела Стоктонов за их спиной и, насколько я понял, считал мою холодность с ним излишней.

— До скорого, — сказал он по-французски, улыбаясь. — Ибо я уверен, что мы скоро обязательно встретимся… скоро.

Что он подразумевал под этим?

Повернувшись, он исчез в тумане, который все еще закрывал гребень горы. Я пошел вниз по склону, пытаясь не думать о Стоктонах.

Но они никак не желали выйти у меня из головы.

Обычно мужчина теряет иллюзии, питаемые в отношении к женщине, либо с физической, либо с психологической точки зрения. Но в случае с четой Стоктонов этот процесс мог носить чисто интеллектуальный характер. Он женился на ней до того как она начала писать всю эту ужасную дребедень, — значит, это был брак по любви. Ведь оба они были бедные люди. Если бы он был биржевым брокером, владельцем бакалейной лавки или врачом, он, вероятно, не понял бы, насколько плохи ее сочинения. Но, к несчастью, он сам был писатель, человек, обладавший литературным вкусом и определенными достижениями, от которого, конечно, нельзя было скрыть ни малейшей небрежности в композиции или ложного пафоса, пропитавшего все ее творения. Он, конечно, мог вытерпеть отсутствие интеллекта, но присутствие интеллекта столь низкой пробы было, несомненно, мучительным испытанием для такой личности, как он. Тот факт, что он экономически был зависим от производства всей этой белиберды, еще больше осложняло всю ситуацию и добавляло ему страданий. Независимо от того, насколько они были терпеливы, предупредительны друг к другу, даже, если никогда не заводили речи о его или ее работе, все это, несомненно, постоянно порождало между ними напряженность. Трагическая смерть двоих сыновей могла, конечно, их временно сблизить, и каждый из них мог проявлять колебания в отношении бракоразводного процесса. Но даже общая печаль не в силах объединить навсегда разъединенное. И вот теперь еще беда с этим приемышем.

Почему Шарпантье чувствовал «жалость» к миссис Стоктон? Была ли такая жалость абсолютно искренней, незаинтересованной, или же речь здесь шла об обычном «треугольнике»? Стоктон произвел на меня сильное впечатление, но я не знал, как он ведет себя с женщинами, нравится ли он им. Шарпантье был моложе его, у него было больше жизненной энергии, у него были приятные Манеры, обхождение. Франсес все еще сохраняла былую Красоту. Если литературная карьера сделала их чужими, то супруга Стоктона вполне могла отозваться на оказываемые ей Шарпантье знаки внимания.

Могла ли эта ситуация вызвать такое отвращение у юноши, что он решил убежать из дома? Воспитанные в строгости дети обычно проявляют склонность к притворной стыдливости, особенно если это касается их родителей. Но ведь они не были родителями Джонни, а простая стыдливость никак не может объяснить причину того страха, который я увидел в его глазах. К тому же она не вяжется и с той нравственной нечувствительностью, которую Джонни продемонстрировал в разговоре со мной…

Я подошел к покинутой деревне. Остановился, бросил взгляд назад. Отсюда дом не был виден, — его целиком закрывали деревья маленького парка. Если бы я пришел сюда впервые, то никогда бы не догадался, что там, впереди, стоит дом. Вокруг меня, под влажным темным небом, расстилалось угрюмое болото без тропок. Взгляд мой упал на кустик вереска с маленькими цветочками, которые были не пурпурные, а белые. Я сломал веточку, поднес ее поближе к глазам, чтобы убедиться, что передо мной, может быть, какая-то особая разновидность.

Вдруг, чей-то голос произнес:

— Белый вереск приносит счастье!

Я повернулся. На низенькой, развалившейся каменной стенке в нескольких шагах от меня сидела Франсес Стоктон. Она, казалось, была неотъемлемой частью этого угрюмого серого мира, так как ее костюм был серым, серым был и тонкий шарфик, концы которого трепыхались на ветру у нее на шее. Только лицо было гораздо более бледного оттенка. Ее черные волосы и глаза создавали ярчайший контраст с этой серебряной бледностью. На ней не было ни шляпки, ни перчаток, и она, казалось, тяжело дышала после продолжительной прогулки.

— Шотландские невесты всегда собирают целые букеты белого вереска, — сказала она с улыбкой, и я увидел, что она умеет быть обворожительной. — Я так и не поблагодарила вас должным образом за то, что вы привели ночью Джонни домой. Я настолько вам благодарна, что даже не могу выразить словами.

Тут же я испытал острый стыд за те непрошеные мысли, которые только что роились у меня в голове. Я слишком далеко отпустил поводья своего воображения. Стоктоны были такими, какими они казались, — нормальные, превосходные люди. Особенно их племянница Алиса. И Шарпантье был настоящим французом, сочетавшим в себе скромность, умеренность, жизнерадостность и интеллектуальную напряженность, которую можно встретить только в квартале Сорбонны. В них нет ничего такого, что могло подтолкнуть Джонни удрать поздно ночью в высокие горы, что могло вызвать этот дикий, застывший в его глазах страх. Затем она испортила все впечатление.

— Я шла за вами следом, мистер Данбар, — мне хотелось поговорить с вами наедине.

Рукой она отбросила выбившуюся прядь, которая из-за влажности воздуха уже чуть завилась.

— Я имею в виду Джонни. Вы разговаривали с ним сегодня утром. Каково ваше мнение? Я должна знать об этом. Прошу вас, не нужно жалеть меня и щадить мои чувства.

Я молча стоял перед ней и крутил в руках веточку вереска, не зная, что сказать.

— Я и сам в полной растерянности, миссис Стоктон, — признался наконец я. — Мне кажется, с ним что-то произошло во время бомбардировки, но я понятия не имею, что именно, а он мне об этом ничего не говорит.

— Может быть, это какая-то форма шока?

— Это лишь слово, а не объяснение. Почему шок принимает форму побега, когда у мальчика здесь есть все, что требуется для полного счастья? Во всяком случае, мне так кажется.

— Кажется? — быстро откликнулась она. — Значит, вы считаете, что это не только шок. Здесь что-то связано с нами?

— Я не знаю. Только пытаюсь догадаться. Я ведь во всем этом деле лишь посторонний зритель.

Она наклонилась немного вперед, не спуская взгляда с моих глаз.

Ну и что они собираются предпринять? На такой вопрос нельзя было дать вразумительного ответа. Кого она имела под местоимением «они»? Мужа и эрпантье? Или полицию? В этом случае гораздо больше подошли бы местоимения «мы» или «вы». Считала ли она, что другие настроены против нее и Джонни? Само собой разумеется, Джонни не питал особого желания заключить с ней союз.

— Я предложил вашему мужу проследить за Джонни, когда он убежит в следующий раз. В таком случае можно узнать о его цели, если только таковая у него есть. Это будет для вас более поучительным, чем все попытки перехватить его, что вы делали последнее время.

Мне казалось, что лицо у нее не может быть бледнее, но теперь оно стало смертельно бледным.

— Нет, нет! — торопливо запричитала она. — За ним нельзя следить. — Выражение ее глаз говорило о внутренней боли.

— Есть ли какая-нибудь причина… — начал было я. Она встала.

— Мне кажется, этого делать не стоит. Я сейчас же поговорю об этом с мужем. Он не понимает Джонни. Никто его не понимает.

Она по-прежнему смотрела на меня глазами раненого животного.

— Мистер Данбар, у меня к вам довольно странная просьба. Не встречайтесь больше с Джонни. Не вмешивайтесь больше в это дело. Вы не так стары, как я, но вы достаточно пожили, чтобы понять: в этой жизни существуют странные вещи. Вещи, в которые лучше не заглядывать слишком глубоко. Перед вами одно из подобных явлений. Оставьте все, как есть. Ради собственного и моего спокойствия. Я не знаю, что случится со мной, если я еще потеряю и Джонни. Я утратила так много, я не могу себе позволить потерять и его…

Я внимательно посмотрел на нее и подумал: «Вы уже его потеряли. Ему плевать на вас, он ни о ком, кроме себя, не заботится…»

— Не знаю, что и делать, — медленно повторила она. — Благодарю за все, что вы мне рассказали. А теперь, прощайте…

Повернувшись, она медленно зашагала прочь. Через несколько мгновений она исчезла, и мне показалось, что я сам придумал весь этот инцидент, так как от него не осталось ни одного осязаемого свидетельства.

Вряд ли она могла больше расстроить меня. Размышляя по дороге домой, я все больше убеждался в том, что она либо что-то знала о Джонни, либо о чем-то подозревала. Но нам об этом ничего не было известно, мы даже об этом не догадывались.

Вечером я прошагал три мили до маленькой деревушки Страттор, чтобы отправить телеграмму своему командиру. Ее невинный текст не вызывал любопытства. Но при расшифровке се содержание отнюдь не было столь безобидным:

ЗДЕСЬ СУЩЕСТВУЮТ ДВЕ ВОЗМОЖНОСТИ ФРАНЦУЗ ПО ИМЕНИ МОРИС ШАРПАНТЬЕ ЖИВУЩИЙ В КАЧЕСТВЕ УЧИТЕЛЯ В АНГЛИЙСКОМ ДОМЕ И НЕИЗВЕСТНЫЙ ИНОСТРАНЕЦ ЖИВУЩИЙ В ОДИНОЧЕСТВЕ В ОТДЕЛЬНОМ КОТТЕДЖЕ. ПРОДОЛЖАЮ РАССЛЕДОВАНИЕ.

Глава седьмая