Помоги проекту - поделись книгой:
Мальчики незаметно для себя уснули.
А проснулись они от звука трубы. Валька Спицын стоял посреди поляны и играл «подъем».
— Хороши следопыты! — засмеялся Володя Ковальчук. — Даже дозор не выставили. Стоило бы снять с вас скальпы. А где же обещанное угощенье?
Левка и Клим вскочили на ноги. Смущенно протерли глаза, осмотрелись.
Костер давно погас. Женщины возле него не было. Вместе с нею исчезли оба котелка, ложки и ножик Клима — великолепный ножик с двумя острыми лезвиями и пластмассовой ручкой!.. Только кружка с отваром зверобоя стояла, забытая в траве.
— Я же тебе говорил, что она злая колдунья! — выкрикнул Левка.
Из палатки появились Катя и Вера.
— Смотрите, ребята, что мы нашли. Ай да Клим и Левка! Молодцы, настоящие хозяйки!
Вера держала сверток из одеял. В нем оказались оба котелка. Когда их раскрыли, по поляне разнесся такой аромат горячих грибов и картошки, что у всех потекли слюнки.
А у Кати в руках была вторая кружка; в ней стояли торчком чисто вымытые ложки и ножик Клима.
— Про какую это злую колдунью ты здесь толковал? — спросил Володя.
Левка прикусил язык.
А Клим посмотрел на свой палец. Смола на нем затвердела тонкой прозрачной корочкой, а ранка вовсе перестала болеть, будто её никогда и не существовало.
— Это не злая колдунья, Вова. Это была добрая волшебница.
Пока ребята ели картошку с грибами — и, конечно, Левка вместе с ними уплетал во второй раз, — Клим достал свою фляжку, перелил в неё из кружки отвар зверобоя и плотно закрыл пробку.
Весело звенели голоса на поляне Трех Берез. Опять разожгли костер, и его искры полетели к темнеющем небу. Володя развернул «Комсомольскую правду» и прочитал потрясающую новость — письмо юным пионерам от Маршала Советского Союза Баграмяна. В письме говорилось, что в связи с большим сокращением Советской Армии Министерство обороны передаст школам, дворцам пионеров и станциям юных натуралистов разное имущество — инструмент, машины, приборы, детали.
Володя читал:
«Что же получат наши ребята? Две тысячи лагерных палаток, тысячу походных кухонь, пятьдесят тысяч солдатских фляг и котелков, бинокли, стереотрубы, радиопередвижки, киноаппаратуру. Юным туристам и техникам очень пригодятся пять тысяч топориков, полевые телефоны, лодки, катера, подвесные моторы и сто тысяч малых пехотных лопаток».
— Ого! Сто тысяч лопаток! — обрадовался Клим. — Тогда мы быстро расчистим футбольное поле. Правда, Вова?
Все рассмеялись. Но Володя сказал серьезно:
— Правда. Поставим двое ворот, и я возьму тебя в команду вторым вратарем. А ещё будешь заниматься с нами в фотокружке!
В этот вечер Клим засыпал счастливый, как никогда. Левка захныкал, что ему холодно, и ушел ночевать в лагерь с ребятами, а с Климом остался Володя. Они долго сидели у костра и смотрели на звезды; и Володя научил находить Большую Медведицу, Вегу, а ещё — Полярную звезду, по которой в море прокладывают путь корабля.
А потом мальчики забрались в палатку на подстилку из хвои, под теплые одеяла, и Володя пообещал взять Клима завтра в колхоз на птицеферму. А уж если он пообещал, — значит, так и будет. Ведь это его друг — Володя, у которого, даже когда он спит, мускулы на руках круглые, как мячики!
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ПОЕДИНОК
В небе парит коршун. Он кружит над лесом, над озером, над колхозной птицефермой. Его полет то стремителен, то ленив настолько, что Климу кажется: сейчас коршун упадет. И правда, он вдруг застыл на месте, превратился в черную точку и камнем полетел вниз — вот-вот свалится на голову… Клим даже прикрылся локтем и шарахнулся в сторону.
Но рядом с макушкой телеграфного столба коршун сильно захлопал крыльями, тряхнул горбатым клювом, сверкнул глазами и опять взмыл вверх; только его зловещая тень скользнула по дороге.
— Ага, ошибся! — радостно закричал Клим. — Думал, что это цыплята идут друг за дружкой!
— Оши-ибся, — передразнил Левка. — Думаешь, коршун не может разглядеть с высоты? Знаешь, какое у него зрение! Он просто хотел попугать, а ты и струсил.
— Струсил, я?..
— Ну да. А зачем локоть выставил? Да ещё с дороги спрыгнул.
Клим на четвереньках вылез из канавы, смущенно отряхнул песок с колен; губы у него дрожали. Его назвали трусом — и кто? Левка Ситников, который сам самый первый трус во Втором отряде!
— Эй, кто там отстает? — раздался окрик Володи Ковальчука. — Лева и Клим, опять вы ссоритесь? А ну, займите место в строю, а не то отправитесь обратно в лагерь!
Ярко светит утреннее солнце; капли росы на листьях придорожных кустов вспыхивают и высыхают прямо на глазах. Справа, слева и над головой трещат на все голоса птицы, а впереди грохает барабан под ловкими ударами Витьки Атаманова. Шагать бы так и шагать, и радоваться, что ребята, наконец, взяли с собой на птицеферму. А тут такое…
Клим идет в пионерской цепочке и, сжав губы, смотрит в жирный Левкин затылок. Самое обидное, что Левка на этот раз прав. Но у коршуна такой горбатый клюв, а злые глаза как две мокрые черничины… Клим и сам не помнит, как очутился в канаве.
А Левка, словно угадав, о чем думает Клим, говорит идущей впереди Вере Звонковой — и нарочно громко, чтобы все слышали:
— Другие-то не испугались. Я же говорил, не надо его брать на птицеферму. А он ещё трусы с красными каемками надел. Там знаешь какие гуси? Они ему покажут!
— Перестань задирать Клима, — сердито говорит Вера. — Он же у нас самый маленький.
Ещё не легче! Опять — маленький. Когда же, наконец, его будут считать за равного? Чем он виноват?..
Клим ещё крепче сжимает губы. Чего только он не делает, чтобы поскорее вырасти, — и спит с вытянутыми ногами, и висит на ветке березы, пока не занемеют руки, — ничего не помогает! За все время он, кажется, прибавил только полсантиметра. Так, пожалуй, никогда догонишь Левку… Да, а зато…
Клим оглядывается по сторонам, отбегает на лужайку, срывает цветок и, прежде чем Володя успевает сделать замечание, возвращается в строи.
— Левка, какой это цветок?
— Какой, какой — чего пристал? Ну, желтый.
— Ага, не знаешь!
— А вот и знаю. Это куриная слепота.
— Сам ты — слепота! — Клим торжествует. — А ещё задается!
Пионеры останавливаются, окружают спорщиков. Володя тоже подходит.
— Ну, а ты-то, капитан, знаешь, какой это цветок?
Клим вытягивается по стойке «смирно», — ведь Володя — помощник вожатого.
— Это трава зверобой, Вова. Она помогает от желудка, а ещё — если порежешься.
Все смотрят на Катю Малинину: правда ли это?
— Нужно запомнить это место, — говорит она Вере Звонковой. — Смотри, сколько тут зверобоя, — мешка три наберется. Молодец, Клим. Ребята, кто за то, чтобы принять Клима Горелова в звено Собирателей трав?
Руки дружно взлетают над вихрами и косичками. У Клима от радости начинает тоненько щипать в носу. Наконец-то и его куда-то выбрали.
Пионеры снова выстраиваются в цепочку и сворачивают с дороги на тропу. Витька Атаманов начинает выбивать дробь на своем барабане. Теперь Климу кажется, что его шаги стали тверже, а сам он будто вырос; надо обязательно сегодня же вечером сбегать в медпункт — проверить рост.
Левка оборачивается, примирительно говорит:
— Ладно, Клима, не сердись. Дай попить.
Клим ощупывает на боку свою фляжку.
— Нельзя, Лева. Там у меня…
— У-у, жадюга! Подумаешь, его выбрали к девчонкам, цветочки собирать. Туда всех трусов принимают. Коршуна испугался! Эх, ты — Анатолии В.!
Ребята смеются. Клим сжимает губы, опускает голову и смотрит себе по, ноги. Ему больше не кажется, что шаг у него твердый, да и росту, наверное, нисколько не прибавилось…
Пионеры идут через еловую рощу. Впереди между стволами уже белеют постройки птицефермы; оттуда доносится кудахтанье, хлопанье крыльев и гоготанье.
Чего это Левка говорил насчет гусей? Ведь, кажется, только индюки бросаются на красное? А вдруг и гуси — тоже?.. Клим осматривает всю цепочку пионеров, — ну да, ни на ком нет красных галстуков! А может, это потому, что все ребята без рубашек, а девочки в майках? Только у одного Володи алеет галстук, повязанный вокруг загорелой шеи. Но Володя — большой и сильный. Что ему гуси?..
Клим смотрит на каемки своих трусов, — какие они все-таки ярко-красные. Хлопанье крыльев и гоготанье уже где-то совсем близко… Он решительно стаскивает на ходу трусы, а сам остается в одних плавках.
Ты чего это? — удивленно спрашивает Катя. — Купаться, что ли, вместе с курами в пруду собрался?
Да нет… Солнышко очень греет, — бормочет Клим и обертывает голову трусами так, чтобы каемки были внутри.
В пруду кувыркались утята, и на берегу теснилось, гогоча и переваливаясь на перепончатых лапах, несметное множество гусей; их было столько, что казалось, будто они выпали, как снег. Между ними — в резиновых сапогах, в брезентовых фартуках и с ведрами в руках — ходили птичницы. И первое, на что сразу обратил внимание Клим, было красное платье на одной из этих девушек. А гуси и не думали нападать на неё. Наоборот, они вытягивали шеи и старались клюнуть только в ведерко, где, наверно, лежало что-то вкусное.
Клим облегченно вздохнул и поспешил надеть трусы. Завхоз птицефермы, Николай Тимофеевич, обрадовался приходу пионеров. Большинство ребят он поставил на уборку двора; Катю, Веру и еще нескольких девочек определил помогать птичницам; Левке и Витьке Атаманову досталось чинить ограду из проволочной сетки, а сколачивать длинные красивые ящики для яиц поручили, как самым опытным, Вальке Спицыну и Володе, — вот счастливые!
Не прошло и пяти минут, как около завхоза не осталось никого, кроме Клима.
— А я?.. Дядя Николай Тимофеевич, что мне работать?
Сейчас он скажет: «Ты — маленький, ничего для тебя не найдется». Только этого не хватало!.. Клим напрягся, приподнялся на цыпочки.
Но завхоз вдруг улыбнулся и стукнул себя по лбу.
— Есть дело! Самое ответственное. Пойдём.
Он повернулся и зашагал прямо по коричневым лужам, разбрызгивая воду своими крепкими солдатскими ботинками.
Клим старался не отставать и тоже шлепал по лужам босыми ногами; брызги так и отлетали далеко в стороны.
По пути встретилась большущая белая курица, окруженная пушистыми цыплятами. Николай Тимофеевич хлопнул ладонями.
— Кыш, Снегурка! Не то раздавим.
— Кыш, Снегурка! — повторил Клим и тоже хлопнул в ладоши.
На лужайке между старыми разлапистыми елями стоял бревенчатый домик с вывеской над крыльцом: «Контора птицефермы». Из его окон слышалось щелканье счетов. Николай Тимофеевич обошел дом и отворил заднюю дверь.
— Это моя штаб-квартира. Заходи.
Клим увидел на стене охотничье ружье-двустволку; под ним стояла койка, застеленная суконным одеялом, а на полу, раскинув лапы и оскалив морду, лежала медвежья шкура.
— Дядя Николай Тимофеевич, это вы сами застрелили медведя?
— Сам, конечно. — Николай Тимофеевич засмеялся, взял из вазочки на столе два сдобных сухаря и подал их Климу.
Какой он большой и сильный! И красивый. Хотя гимнастерка на нем без погон и на рукаве — заплатка.
«Когда вырасту, стану завхозом птицефермы», — решил Клим и тоже засмеялся. Уж очень хорошо ему было в этой комнате с интересным названием штаб-квартира: на столе у раскрытого окна, придавленные камешками, шелестели бумаги, лежали охотничьи патроны и трубка с изогнутым мундштуком, стояла фотография в рамке, — на ней Николай Тимофеевич выглядел ещё красивее: из-под фуражки выбивается чуб, гимнастерка новая, с погонами, и на них четыре звездочки. Ага! Значит, капитаны могут быть также и завхозами птицеферм…
— А ну, смотри сюда. — Николай Тимофеевич вынул из шкафчика банку с краской и кисть. — У нас, понимаешь, ведерки малость поржавели. Подновить их надо бы. Пригодятся ещё корма разносить. Справишься? Пошли.
Из чуланчика, сколоченного под одной из старых елей, Николай Тимофеевич вытащил стопку ведер, поломанный кухонный нож, бидончик с керосином и тряпки. Все это он разложил на полянке.
— Значит, будешь действовать так: ржавчину удалить начисто, промыть керосином и тогда уж красить. И чтобы к четырнадцати ноль-ноль все было готово.
— Будет готово к четырнадцати ноль-ноль, товарищ капитан!
— Выполняйте.
Николай Тимофеевич ушел, а Клим спрятал в карман трусов оба сухаря и принялся за работу.
Дело пошло отлично: нож легко соскребал ржавчину, а ветерок тут же уносил её; пока высыхал керосин, Клим скоблил следующее ведро, а после брался за кисть.
Здесь начиналось самое интересное. Клим водил кистью и напевал в такт:
Солнце так и отражалось в свежей масляной краске, а ведра — из старых, обшарпанных — превращались в нарядные, словно их только что принесли из хозяйственного магазина. Вот уже три штуки висят на ветке ели и сохнут, совсем готовые. Капитан будет доволен.
Клим выпрямился, посмотрел в окошко штаб-квартиры. Николай Тимофеевич сидел за столом и что-то писал.
На лужайку доносился птичий гомон и стук молотков, которыми ребята сколачивали ящики. Издали было видно, как птичницам помогают девочки; они тоже нацепили фартуки и понадевали резиновые сапоги. Все работают, и Клим не отстает. Он снова взялся за кисть.
Из кустов вышла белая курица и принялась копаться в траве. Клим вспомнил про сухари, достал их, искрошил в ладонях.
— Цып, цып! Поди сюда, Снегурка.
Поделиться книгой: