Серое небо асфальта

— Потому что не одна!

— Тем более, открой! — теперь он точно не ушёл бы.

— Нет!

— Открой, я только посмотрю, не врёшь ли! А то будешь потом говорить: обманула… боялась… на самом деле никого не было… — перечисляя варианты её будущих отговорок, Димка заводился всё больше… и, в конце концов, заорал:

— Открывай сука!.. Пока в окно не влез!.. Потом сама стеклить будешь!..

— Уходи, я сказала! — Ирина видимо не поверила…

— Ну ладно! — он полез на выступающее от стены утепление…

— Захо… — закричало под дверью, но было поздно — он ногой высадил раму и влез в кухню…

Ирина, в халате на голое тело, метнулась в комнату и он последовал за ней… То ли лицо у него было в этот момент таким… то ли его вообще не было, но любовники чуть не полезли под кровать…

Ему стало смешно…

— Успокойтесь, я только убедиться хотел, — нервно хохотнул Дима и осмотрелся…

Парень успел одеть брюки, но оставался голым по пояс; похоже, его здорово колотило, это было заметно по вздрагивающей периодически челюсти, и смотрел он… как овец — на муллу в праздник Рамазан!

— Я только заберу свой портрет! — ухмыльнулся Димка и, пройдя в другую комнату, снял со стены голову северного оленя… — Будьте счастливы! — он кивнул им головой оленя и покинул дом.

Он отошёл недалеко, метров на тридцать, когда сзади крикнули:

— Дима, подожди… — его догоняли… — Подожди, пожалуйста, поговорим… — парень успел натянуть рубаху, не застегнув половины пуговиц.

— О чём говорить? — Димка поднял брови.

— Ты… это… не расстраивайся так! слышишь? — парень беспомощно развёл руками, словно жалея, что не в состоянии что-либо изменить. — Она тебя не любит!

Димка уже по-настоящему рассмеялся…

— А тебя, как раз наоборот! Да?

— Ну…

— Гну! — Дима снял улыбку. — Я сейчас олень! Видишь? — он сунул под нос парня рогатую голову… — А ты, если останешься с ней, скоро станешь антилопой Гну! Та тоже — с рогами!

Он уходил, навстречу восходящему солнцу…

Звучит пафосно, но так и было: оно поднималось — напротив, тусклым жёлтым шаром… простреливая улицу длинными светлыми лучами… И шагая прямо на солнце, он грудью ломал его хрупкие, едва ещё тёплые, копья…

Через неделю, в пивном баре, он внимательно слушал рассказ, практически о своей жизни за последние полтора года… Знакомый бармен — армянин, угощая шашлыками, посвящал его в местную поселковую эзотерику и дружески похлопывал по плечу…

— Помнишь, твою Ирку выгнали из ВОХРа? — спрашивал он, снимая на тарелку мясо с шампура… — Мы с тобой в ту ночь ещё в деберц катали!?

— Она говорила, что по собственному ушла! — отвечал Дима, запивая пивом новость…

— Ну да, ну да… — кивнул шашлычник. — Они тогда с напарницей покинули пост и трахались с армянами в посёлке — на той стороне реки, всю дежурную смену! Могли за это по-собственному отпустить? — Ара смотрел на Димку в упор, и что-то не было похоже, чтобы сочувствовал.

— Вряд ли! — Димка взял с тарелки самый большой кусок мяса. — А у нас такой секс был в ту ночь! Никогда бы не подумал, что она с кем-то могла перед этим, ещё!

— А… — ара махнул рукой, — Таким всегда мало! Ты что жалеешь? А ну прекрати!.. — он внимательно присмотрелся к Димке… но тот бегал глазами, пока не уткнул их окончательно в тарелку с шашлыком, вспоминая позавчерашний разговор с Ириной…

Она нашла его здесь же и вызвала на улицу… Они долго говорили, затем пошли к ней домой; слишком многие знали в посёлке о случившемся и их взгляды, увы, не солнечные, своими насмешками кололи Димку не в грудь, а между лопаток…

— Давай уедем отсюда, навсегда! хочешь? Начнём всё сначала, если стесняешься огласки! — шептала Ирина, совершая под ним, на нём и ещё как-то, чудеса акробатики. — Ты ведь сам виноват, пялился на эту Зинку на дискотеке, ну я и подумала… мне сказали… — она говорила прерывисто, тяжело дыша, — отомстить решила… Между прочим, ничего не было, не успели к счастью… помешал… вредина моя любимая! — она опустилась лицом к его бёдрам…

— А он сказал, что ты не любишь! — прохрипел Димка, не в силах сдержать сладострастный стон…

— Идиот! Что он мог ещё сказать! — не поднимая головы, невнятно пробормотала она.

— То, что услышал от тебя, наверное!?

— Идиот! — на сей раз слово прозвучало внятно, она устала и, положив голову ему на живот, смотрела в глаза… — Давай уедем, любимый?

— Давай! — прошептал Димка и развернул её спиной…

Это была страсть, именно страсть, ведь любить — значит ещё уважать, а там уважать было нечего, кроме виртуозного умения быть всегда желанной. О том, что большинству женщин этого достаточно, он понял, когда у него стали отрастать лапки, а мозг охлаждаться, отчего голова уменьшилась.

Он уплыл от неё подальше, если мог бы улетел, (хотя плавать — почти летать) смирив сексуальную зависимость, но долго, потом, вспоминая о сладких мгновениях, могущих не повториться никогда. Тогда он этого не ведал, ведь носил ещё хвост, и летал в водных просторах, не зная тяжести земного притяжения.

ГЛАВА 11

Муха куда-то пропала, её не было видно и главное слышно. Где-то — он об этом читал — одинокий человек пригрел на зиму подобное, разговаривал с этим, и даже подкармливал, а когда нечаянно раздавил, почти привыкшее и уже начавшее доверять ему насекомое, чуть не застрелился.

— Стреляться я не стал бы, но всё же где она? — подумал Дима и, кряхтя, покинул кубло.

Муха замолчала между рамами окна, замолчала лапками кверху, в такой позе, видимо, молчать ей было удобнее и естественнее.

— Где мой пистолет? — вскинулся Дмитрий и оглянулся в поисках вороного друга. Но это была шутка. — Может проветрить в комнате? — подумал он и полез на подоконник, чтобы открыть форточку… — А жаль мушку, я к ней уже тоже привык, тихая такая была, ненавязчивая… Нет, так нельзя! — вспомнил он о своей действующей метаморфозе. — Я не должен привыкать, не имею права, долой привязанность — одно из составляющих рабства! Любовь, дружба, родственные чувства — должны оставить моё сознание или я не обрету ощущения полёта никогда, — он взглянул на своё лицо в зеркало. — Очень хорошо, скоро меня никто не узнает! А ведь раньше почти летал… в молодости, во сне… даже сейчас иногда могу взлететь, но руками махать приходится больше и чаще — тяжёл стал, а вот, если вода — во сне… то, как головастик, к чёрту… как марлин… даже легче — почти лечу, пронзаю… и руками ничего не надо делать! — он открыл дверь комнаты и поднял с пола поднос уставленный едой. Под стаканом киселя лежала записка. Он приподнял стакан и, глотая густую сладкую жидкость, стал читать…

"Прими душ, пожалуйста, и проветри комнату, вонь по всей квартире. Фрэд уехал поступать в институт, я в командировку. Приеду, поговорим, жить так больше не смогу!"

— Бегут, как крысы с корабля! — усмехнулся Димка и поставил поднос на подоконник. — Пусть земля… извини, межоконье тебе будет пухом! — он поднял недопитый стакан с киселём и опорожнил, преданно глядя на почившую в бозе муху. — Освободилась, наконец! — он быстро съел остальное содержимое подноса и упал навзничь в серую простынь. — И Лиза норовит освободиться… Фрэд вот, наоборот, только запрягается, но если правильно себя поведёт в будущем, приблизится к свободе или наоборот — погрязнет, продастся в рабство — своё, чужое, наше, общее! На себе проверит современную метафизику с её соотношением свободы и необходимости, или объективацию Бердяева — в "ниспадении свободы в необходимость!" Ниспадёт… раз, другой, третий… может что-то и поймёт?! Все хотят свободы, видишь ли, а мне нельзя! Только захотел быть независимым, сразу решили от меня освободиться! Им просто необходимо — освободится! От меня! Ниспадают… как всегда, во веки веков, мать их ети… Бердяевщина! Здорово, подтверждающе, утверждающе, естественно, жизненно, верно, истинно, охренительно!

От свободных — освобождаются!

Надо найти сподвижников, тех, кто тянется к источнику свободы, рядом с ними, сообща, можно будет подняться над тьмой зависимости, над этим "ниспадением", взлететь, стать "просто пролетающим", это лучше, чем "просто прохожим" и не надо мучиться до десятой ступени — Бодхи.

И вообще я не собирался умерщвлять желания, наоборот: хочешь — пивка попей, хошь — радио послушай, а то какая же это свобода — голодать, не радоваться стакану доброго вина, белому мясу омара, друзьям? Омар, кстати, Хаям тоже был не дурак, думаю, но насчёт друзей, между прочим, не очень-то ликовал. Как там у него?

"Друзей поменьше, сам, день ото дня,

Туши пустые искорки огня!

А руку жмёшь, всегда подумай, молча:

— Ох, замахнуться ею на меня!"

— Да, это точно, это правильно! Но вино он превозносил, оно его не предавало… или он не предавал… вино! Чтоб вино стало предателем, нужно выпить его очень много! Кто знает меру — свободен от предательства и не провоцирует измену! Ого, нормально я выдал… На кровати, кстати, удобнее думать, чем в бочке! Не прав был Диоген: сначала надо напрячься, чтобы заработать на кровать, а потом — думать! — Димка ощерился всеми нечищеными зубами, и пришедшая, в горизонтально положенную голову, мысль, сняла поспешную, но неуспешную радость. — А свобода, как же, она компромиссов не знает! Да… — он задумался… — Может бочку купить, пока не поздно? — вот теперь улыбка заслуженно засияла на его заспанном, измятом лице. — Бляха муха! — он быстро взглянул в застеколье, на засыхающий трупик единственного друга. — Я снова улыбаюсь, смеюсь, радуюсь! Прости! — улыбка нехотя сползла и до времени умерла. Он моргнул пару раз почти слипающимися от выделений ресницами и бодро вскочил с кровати.

— Только думать — скучно! И быть всегда грязным и вонючим тоже как-то зависимо, — подумал он, влетая в ванную, вылетая из светло-зелёного халата и залетая под щекочущие струи горячего душа… Из под воды он тоже вылетел, он был уверен в этом, даже удивился, состояние тяжести уменьшилось, настроение поднялось высоко… под потолок, если бы не эта блочная темница, он бы точно взлетел к небу. Оказывается, у свободы были другие желания, кроме лени и бездействия. — Нет, нельзя быть зависимым от лени! — решил Дима. — По крайней мере, в том, что касается здоровья! Вносим коррективы: насколько возможно стараться не навредить, как истинный врач, не современный грач, вечно сующий в твой карман огромный нос в поиске корма, а этакий Гиппократ, Авиценна, Парацельс, Пирогов! — те, кем действительно гордится медицина… не наоборот!

* * *

Дверь хлопнула вслед, с надеждой на его полное, скорое исцеление и истинное освобождение, он это почувствовал и надеялся, что не разочарует кусок древесины, посаженной на петли, словно на кол, она — дверь, могла, должна была понять и оценить его стремления. Он знал куда пойдёт, — к таким же рыщущим свободы; они собирались у супермаркета, вели интересные разговоры: часто об искусстве, никогда о политике, сварливых жёнах, детях — сопливых дебилах, что могло претендовать на явное освобождение мысли. Ему пришёл в голову афоризм, что мол "на освобождение мысли от мысли" и он, разозлившись на себя, прогнал, освободил мысль… от плохой мысли, решив, что теперь не до афоризмов.

— Тьфу ты чёрт, ну что я за человек, нет, чтобы как все… обязательно с подковыркой. Злой ты Дима, злой, а это плохо! — он взглянул на кучкующиеся вдали, у магазина, серые фигурки и продолжил думать о них добро и тепло… с пониманием:

Иногда они выпивали, может, и всегда, но норму знали, а если и теряли, то ведь от плохой водки и в этом была не их вина, а изготовителя, даже Володя Высоцкий пел об этом в своё время, и оно, время, осталось с ним, с нами, совершенно не меняясь, как истинный друг.

Дима шёл к ним и мял в кармане мелкую купюру, без неё не рискнул бы пойти на контакт, хотя, раньше, частенько подкидывал компании бывших интеллигентов какой ни какой рублишко на винишко и мог бы, казалось, рассчитывать… но пока, ещё, не освободился от назойливой порядочности!

— О… ёксель — моксель, как я мог забыть, что самая страшная обуза для моего перерождения — это порядочность, совесть, благородство, честность… — испугался Димка, но потом подумал, что возможно, теряет в этом случае не много, если вообще теряет, хотя… он стал перечислять дальше… — напряжение труда, желание созидать, родить, ставить на крыло… — тяжкий вздох вырвался из его груди. — Но ведь и птичка выкармливает птенцов, трудится для них, в рабстве у природы! Нет, что-то я передумал быть птичкой! Не такие уж вы и свободные! — сказал он голубям и воробьям, ботинками топча их крошки. — Разве кукушка? О!!! — решил он, приближаясь к магазину. — Если уж я решил стать абсолютно свободным в этой жизни, то не должен спешить вручать им свою деньгу. Уподобляясь им, я должен постараться пообщаться на халяву, я ведь угощал их, раньше, в конце концов! Смотри, как радостно встречают, улыбки шире, чем у меня была на службе в банке".

— Привет мужики, как дела, здоровье, семьи?

Хриплый смешок подсказал, что о семьях и делах у свободных личностей не спрашивают, уже потому, что их, попросту, нет, а взгляды присутствующих, в это время, вроде бы улыбаясь, странно шарили по нему… словно рентгеном.

— Прохладно нынче как-то… — зябко втянув шею в воротник, Димка заметил у одного, точащее из кармана горлышко чекушки. Тот, на всякий, случай сунул руку в карман, одевшись рукавом на стеклянную предательницу.

— Да, не май месяц! — подтвердил он и заглянул в глаза Дмитрию… будто сбоку, хотя стоял напротив; его взгляд удивительным образом, эдаким змеевиком гастроскопом обыскал Димку и, уверившись, что в кармане есть денежка, вылез обратно, хитро и довольно улыбаясь. — Выпить хочешь? — спросил он, ставя ударение на первом слове, и доказывая, насколько успел освободить мысль, что может видеть сквозь… не только одежду.

— Пожалуй… — пожал плечами Дмитрий, комкая бумажку в кармане.

— Мы уже пусты, как моя голова, к сожалению! — в свою очередь сжался плечами мужичок и поправил на носу очки, со сломанной, и перевязанной скотчем, дужкой.

— Не проблема! — решился Димка, догадавшись, что опять нужно учиться, учиться и учиться… и протянул бабки.

— О… это дело! Коклюш… на… сбегай… — очкарик, не вынимая правой руки из кармана, левой передал деньги тщедушному мужчинке. — На все!

— Я мухой! — обнадёжил Коклюш и исчез.

Дима, услышав слово "мухой" захотел поделиться горем, но передумал, решив, что горе… да ещё по поводу мухи — не серьёзно, свободная личность, не откладывая в долгий ящик, должна также освободиться от жалетельных эмоций! Он не помнил, называл ли ранее сострадание среди подлежащих уничтожению чувств, но понял, что о своём горе, даже если это не относилось бы к мухе, здесь рассказывать не стоило. Эти люди пожили, видели небо в алмазах и решили, что ни фига в этом нет полезного: алмазы не греют, если на небе, а если в кармане — ещё больше холодят могильной перспективой. Их спокойный взгляд, вспыхивающий лишь при виде спиртного, находил в нём вполне объяснимое уважение, хотя вспышка глаз смущала: значит, было, оставалось нечто важное для них, без чего не могли? Это был минус! Но ведь ничего идеального в этом мире нет… разве… кроме самих идеалов, они должны, по идее, быть идеальными в умах зависимых от своих идей.

— Нужно, продумать, без чего нельзя, без чего некомфортно и решить — от чего отказаться, а то так я дойду до желания, состоятся абсолютным покойником. Но это для атеистов — абсолютный покой, а я, как ни как, верую… в нечто трансцендентное, всеопределяющее или всепредставляющее движение… как биллиардные шары на столе, — путь каждого зависит от удара следующего. Типично броуновское движение!

Коклюш, действительно, не задержался, и три бутылки имбирной настойки равновысотной шеренгой выстроились у ног Димки.

— Ну, что… подходи… — грустно улыбнулся он, жестом приглашая к асфальтному столику. — "Чего-то здесь не хватает, может хорошей беседы о… ну хотя бы — Вечном!" — мелькнула мысль. Глядя, как быстро разливается напиток в тонкие одноразовые стаканчики, он попытался представить ЭТО, и был услышан!

— Дай бог, чтобы не последняя! — попросил очкарик и поднёс вечный стакан к голове.

— Это главное! — вторил кто-то.

— И здоровья…

— И пожить…

— На хрена тебе жить, небо коптить?

— Всё равно охота!

— На хрена охота?

— Небо видеть, листочки нежные свеженькие, весной, когда холода уходят… А солнышко пригревает в закутке — где без ветра, и запах… тёплый, густой, непонятный… хорошо!

— Хм… Пей давай… стаканов всего три… романтик драный!

— На себя посмотри!

— Чего?

— Да пошёл ты!

— Чего?

— Цыц! Шавки подзаборные! — цыкнул очкарик. — Весь кайф поломают!

В полной тишине забулькала имбирная в горле романтика, вечно сидящее на цепи солнце склонилось к своей, спрятанной за горизонтом конуре, запахло вечером… действительно густо, тепло, невнятно и чуть донесло от недалеко стоящего мусорного бака… но букета не испортило, все обоняли кожей!

— Удобно! — подумал Димка, пропуская вонь мимо сознания, — Этому меня учить не надо, есть опыт затворничества.

— А мне… позволите? — протиснулся в круг типаж в зимнем пальто, несколько неожиданном для конца апреля, если считать ожидаемыми — его длинные колкие усы, тараканьи торчащие вверх.

— Вы поклонник Сальвадора Дали? — спросил Дмитрий, показавшегося довольно интеллигентным человека, может, не столько интеллигентным, сколь богемным, наливая ему в порожний стакан…

— Возможно, но… — тот шевельнул усами — стрелами, — пока не уверен! — Понюхав внутри стакана, так, что усам пришлось сжаться и более грозно затопорщиться, он опрокинул жидкость в ёмкую полость и только потом, тремя глотками, проглотил. — Да-с… не уверен-с!