Серое небо асфальта

УАЗик встал ещё ближе к стене.

— Ещё ближе… давай!

…Получилось слишком близко, и машина пробороздила по стене длинную полосу, сорвав штукатурку. Димка выбежал и осмотрел её тыл… Задний габарит был смят, разорван и вдавлен в кузов!

— Ой!.. — взвыл он.

— Да… — Гуня почесал пилотку.

— Вискас пиздаускас! — проговорил сержант В; он окончил школу сержантов в литовском городе Каунас.

Сигнал тревоги не дал досмотреть повреждение, и автомобили рванули на выезд…

Внутренне состояние Дмитрия трудно было назвать удовлетворительным: мир стал для него будто чужим: за окном — за скрипящими по стеклу дворниками, в мокром, мутном мареве чуждого, навязанного ему бытия. Он успел подумать, что если приедет первым, то не нужно будет втискиваться между машин, в стену врезаться — одно, а в чужой УАЗ… — и прибавил невольно скорость… Не обратив внимания на регулировщика, резко свернул к штабу… УАЗ заскочил задним колесом на бордюр, громыхнул всем связным металлоломом и конечно обратил на себя внимание начальника автослужбы…

— Водитель ко мне! — "начавт" нервно махнул рукой, остановившейся на обочине машине.

— Водитель — электромеханик, рядовой… — Димка бледными губами протарахтел солдатский стандарт и вытянулся… насколько позволил скелет.

— Какая скорость установлена в части? вон знак!.. — тыкал рукой грозный и грузный подполковник. — Пять суток ареста, доложите командиру роты!

— Есть! — козырнул Димка. — Разрешите идти?

— Идите! — подполковнику возможно тоже сегодня досталось, Дима не знал… но уже ненавидел эту светлую шинель, которая влепила ему под завязку все разрешённые ей уставом сутки, ему — неопытному салаге.

Втискиваться не пришлось, хоть он и приехал позже всех, машины стояли достаточно порознь; он мог бы раньше догадаться, что начальство не станет пачкать шинели о борт мокрых машин, что опытные водители об этом знают, но было поздно догадываться, всё стало безразлично, даже прошла дрожь. Генерала Димка уже не боялся, появилась спасительная злость… он даже не желал думать, что сам во всём виноват.

Пока он думал, что думать не желает, прибежал солдат и, постучав в мокрое от дождя, запотевшее стекло, сунул ему в приоткрывшуюся щель окна, новый, задний габарит с лампочками.

— Держи, Гуня передал!

Сегодня это была первая и последняя хорошая новость!

Здоровенный дядька — шесть футов и пять дюймов, как сказали бы америкосы, в голубой шинели с гербовыми пуговицами, терпеливо выслушал доклад командира радиостанции, критически осмотрел машину, кислое лицо водителя и полез в узкую дверь… Что-то треснуло, когда он попытался развернуться на сидении и отлетело в глубину машины.

— Еп… — вскинулся комдив. — Пуговица!..

Десять минут ушло на поиски, генерал нервничал, экипаж тоже, пуговица находиться не желала.

— Чёрт с ней, поехали, потом найдёте, — вскричал комдив и соколом вперился в лобовое стекло.

По асфальту Дима ехал уверенно, но в лесу, на раскисшем, узком бездорожье, он не смог разминуться с идущей навстречу машиной и сполз в кювет. Его вытащил тягач и поставил в колею. Слава Гермесу, связь работала отменно, дженерал руководил операцией успешно, наши побеждали и промах Дмитрия остался без комментариев. Но через час барражирования лесной грязи, случай повторился, и машина чуть не перевернулась.

— Почему так хуёво ездишь, солдат? Как попал на командирскую машину? — сгоряча воскликнул генерал, насупив густые брови.

— А как не хуёво… если езжу только на мойку, уже полгода, — забыв о страхе, возмущённый случившимся не меньше комдива, забыв где и с кем разговаривает, крикнул Димка. — Я в автошколе был одним из лучших, имею знак "Отличник учёбы", две грамоты!.. — он собрался далее перечислять свои достижения, которых оставалось, по правде, немного, но договорить не дали:

— Ладно, выезжай на трассу, — остыл комдив, даже не отреагировав на матерное слово.

До трассы ехали без приключений, хотя встречных машин было много больше, чем раньше, но Димка вёл уверенно, ему опять помогала злость.

— Пуговицу найдите… благодарю за связь! — кивнул комдив расцветшему В и пересел в свою "Волгу".

— Да, Дима, готовься к худшему… плюс пять суток… ой-ё-ёй… и Губа у нас — чёрная, чурбаны оттягиваются на белых — запахивают! На ней, даже стройбат стонет! — сочувственно закончил тираду В и хлопнул подчинённого по плечу, жалея, что играть на гитаре, как следует, научиться не успел.

— А что худшее, ещё может быть? — поинтересовался Димка, он действительно не имел представления о худшем, чем уже прошёл, ну, разве, маячившая впереди Губа…

— Строевая служба, охрана объектов, да зимой… что же ещё! — пожал плечами В и полез в машину. — Поехали, скоро обед.

* * *

Рота связи начальнику автослужбы не подчинялась и её командир — капитан, проигнорировал приказ подполковника о наказании Димки, по… каким-то чужим или своим соображениям. Кроме того, машину разрешили использовать в нуждах связи, чтобы и водитель имел практику вождения; военный дирижёр так же влепился в накативший ком фортуны и пригласил Димку участвовать в концертной деятельности солдатского вокально — инструментального ансамбля.

Сгустившиеся тучи размело ветром удачного случая, по поговорке: "не было бы счастья, да несчастье помогло", и служба Дмитрия координально изменилась в лучшую сторону.

Наряды отпали, как банный лист от задницы! Димка стал задействован на выездах, концертах, на обучении командира отделения, повышенного, кстати, в звании за хорошую связь.

Старики дембельнулись!

Гуня завещав ему свои зауженные сапоги с высоченными лошадиными подковами, сказал: чтобы никого теперь не "ссал", сапоги не снимал, и подарил связку конского волоса, долго объясняя, куда и как его накручивать, в случае встречи с женским полом. Его совет, как и тогда, на учениях, принёс массу неприятностей: конский волос применения не находил: нормальные девчонки и смотреть не желали в сторону солдата, одетого в мешковатую парадную форму, сшитую, видимо, специально, чтобы унизить, раздавить, отупить, превратить в стадное… в пресмыкающееся, заставить безоговорочно подчиняться! С сапогами пришлось расстаться, но в борьбе за них, рейтинг Димки возрос достаточно высоко! Оставалось дожить до ещё одного дембеля. А тех, кто был старше, всего на пол года, он не боялся: его призыв — в два раза многочисленнее — уже исподволь готовил смену власти, с лёгкой руки вечно мятущегося водителя — электромеханика.

Но новые старики, те, что на два призыва старше, всё же хлопот доставляли…

"Замок" на гитаре играл уже прилично — для любителя, и всё чаще хмурился на свободолюбивые выходки Димки. Его приятели подзуживали: мол, распустил… оборзел салага и т. д.

Но, вкусив свободы, трудно было снова стать червяком, гусеницей, и куколка потихоньку формировала крылышки… они настолько выделялись под хитиновым панцирем, что "замок" всерьёз взялся вправлять их обратно.

* * *

Сегодня была суббота и по распорядку — генеральная уборка. Большинство стариков попрятались по щелям, остальные фиктивно наводили чистоту. Мыть класс было вовсе не трудно, если бы не со "старым" в паре — постарался ученик — гитараст; сделано это было специально, в целях воспитания, что собственно понятно и так. Ситуация знакомая до отвращения, — ещё ноги не перестали гудеть после двухмесячной запашки в автороте, — и вот опять…

"Козлина неблагодарная!" — подумал о сержанте "В" Димка и закрыл класс, изнутри, на ключ. Затем выдвинул стол на середину, поставил на него табурет и сам взгромоздился сверху.

Старослужащий — двадцати лет отроду — ефрейтор Иванов — чуваш, то ли по национальности, то ли призванию, скорее и так и эдак, сначала наблюдал, с улыбкой, на служебное рвение Дмитрия, пока тот двигал мебель, но потом лицо его изменилось…

— Ты чего туда залез? Мыть надо пол! — прошипел он с определённым акцентом.

— Вот и действуй! — равнодушно проговорил Димка и демонстративно, достав из глубочайшего кармана галифе кусок хозяйственного мыла, бросил под ноги старика.

— Ты чо, салабон, оборзел в край? — смуглый ефрейтор несколько побледнел. — А ну слазь! — он ударом ноги, вышиб испод Димки табурет, и тот чуть не отбил себе кобчик…

Спрыгнув со стола, он подошёл к Иванову и спокойно глядя в красные от возмущения глаза, резко ударил в солнечное сплетение… Посмотрев на согнутую спину, врезал сапогом в печень…

Спина выпрямилась, тело упало плашмя, перевернулось на бок и выгнулось в другую сторону. Бледные губы молча глотали воздух и недоверчиво, непривычно кругло смотрели на невиданную борзоту.

Табурет снова встал на место и Димка, кряхтя, оседлал его вторично.

— Заплыв… начинай!.. — он предупреждающе кашлянул в ожидании… — Второй раз не повторяю, сразу перехожу к общению с почками, селезёнкой и всем твоим кизячным ливером, а пожалуешься, приеду в Уфу, или где ты там дым глотал, и закопаю под первой берёзой! — Ну, встал быстро и поплыл… Раз… два… считаю до трёх, три…

— Ну ты… — больше слов у Иванова не нашлось, он имел случай убедиться, что Димка их на ветер не бросает, по крайней мере со своим призывом, да и старших на призыв не особо жалует. А чуваш был парень слабый духовно и физически, ему и от своих частенько доставалось, потому и Димка был так крут; с более серьёзным стариком подобный номер не прошёл бы. Недавно, старшина роты, тоже срочник и старик, прилично врезал кулаком Димке в грудь (у того аж дыхание сбилось), за то, что больно задел сломанную, в гипсе, старшинскую руку; и ничего, снёс, не бросился защищать достоинство, успокоив себя тем, что… действительно… перелом… болен человек и так далее. Но Иванов был иным, его можно было напрячь, что Димка с удовольствием сделал.

Сержант В радостно улыбался, слушая доклад Димы — о том, что задание выполнено и переглядывался с земляками, а Димка в свою очередь был само благодушие, и это несколько омрачало радость старших.

ГЛАВА 8

Муха опять перелетела на плоское, свободное место, оставив в покое люстру и можно было бы с ней кончить, по крайней мере, появился шанс. Может, она тоже скучала и дразнила его. Но ему было лень гоняться за ней и совсем не скучно не гоняться. Он упивался необычным чувством лёгкости, ощущением раскрепощённости и сознанием всего, что обещало непознанную, эфемерную, мистическую, фантастическую, сказочную, амбивалентную, но свободу!

— А может, взять, да прибить её, спутницу человеческого бытия, — подумал он. — Нет, нельзя, кто-то же должен быть свидетелем моего перерождения, пусть муха, хоть она меня поймёт, ведь другие вряд ли, и у неё есть крылья — составляющее понятия свободы, чего людям не узнать никогда, по крайней мере в этой жизни, — состояния свободного полёта, парения… И не надо мне говорить о дельтапланах, парашютах, всевозможной адренолинотерапии, экстремалографии — всё это дребузня, суррогат, жалкое желание освободиться хоть на мгновение. Глупцы, чтобы взлететь, нужно освободиться от груза: ответственности — в первую очередь, псевдознаний — во вторую, привязанности — в третью, — он стал загибать пальцы, бормоча и считая про себя… но их не хватило, и даже будь он шестипалым и восьмиконечным, всё равно взлететь было трудно; нужно было переродиться в птицу и Дима, не дурак вообще-то, это понимал… но надеялся, что при долгом воспитании в себе "птицы" уже наплодившей и поставившей на крыло птенцов, почувствует нечто напоминающее полёт. — Пороюсь в воспоминаниях, — решил он, — может что-нибудь интересное, полезное вспомнится, ведь опыт, что? сын ошибок! Вот и поищем… медленно, постепенно, от года к годику, не спеша, чтобы не пропустить… Хотя бы ту же армию.

Он вспомнил, что всегда подтрунивал над одним из своих приятелей; тот, как только в живот попадала толика спиртного, сразу вспоминал службу в рядах…

Об армии, стоило только и без толики допинга заговорить, как картинки — одна страшнее или веселее другой, бежали перед глазами слушателя нескончаемой вереницей кадров. Манией армейских воспоминаний страдало большинство! Подавляющееся меньшинство — или не служило, или имело что рассказать не из службы: поделившись впечатлениями о прочитанной книге, увиденном на вернисаже, услышанном в театре, придуманном, наконец, своими мозгами.

— Почему же с таким постоянством я — сам — вспоминаю службу в армии? — усмехнулся он — Ведь обо всём перечисленном выше, тоже могу рассказать! Но тогда это был бы чужой опыт… — кивок его головы подтвердил подоспевшую мысль, — значит, уже не сын ошибок, а пасынок, свои-то шишки… они убедительнее, как ни как! — он почесал затылок… — Если бы парни всей земли… Блин, чуть не запел!.. Если бы все могли учиться на чужих ошибках, то не было бы своих! Ох, и скучно было бы! — решил Димка и улыбнулся.

Потому-то и вспоминается служба в рядах, что не было там скучно! Как ни хотелось домой… до горячечного состояния, а дембельнувшись, попьянствовав недельку, кто-то больше… приходило сознание, что двухлетняя, беззаботная пора жизни ушла! А беззаботность — почти праздник… и он — скончался!

Пришла пора поскучать за кульманом, у станка, кабинетным столом, учебниками, справочником по геологии, музыкальным инструментом, воровской фомкой, и так далее, далее, далее… — Он рассмеялся, ведь давно понял, и так, просто, плюсовал и добавлял скуку, зная, что она отступит на справочнике по геологии, вернее на нём начнётся увлечение, творчество, достижение, то — где уже работали собственные мозги, избегая стандарта.

— Но тогда какого чёрта я здесь лежу и рассуждаю? — Дима усмехнулся, не лицом… — носом, сморщив оный гармошкой, словно дембельский сапог, и пошкрябал заросший щетиной подбородок. — Бессмысленно всё, вот потому и лежу! Что творчество, что станок токарный, да хоть и деньгопечатный… всё бессмысленно и нздря, потому как вся эта мышиная возня порабощает хуже армии, семьи, денег! Фигня какая-то вокруг: человек просто не желает быть свободен, он жаждет рабства, он раб! — Дима подумал: — А не стоило бы записать, перечислить: почему, в чём, как, из-за чего человек — раб и хочет таковым жить?

Может, и стоило, но было лень, вообще было глупо что-либо делать, так как действие нарушало всю его свободорыщущую, но возлежащую на кровати, доктрину.

— Птицей, только птицей могу быть, жить и слыть! Никаких писанин, графоманских потреб, долой зависимость, пусть даже творческую. Творцов развелось, как богов у Гесиода в "Теогонии", хотя Платон и вещал:

"…Однако правы ли мы, говоря об одном небе, или вернее было бы говорить о многих, пожалуй, даже неисчислимо многих? Нет, оно одно, коль скоро оно создано в соответствии с первообразом. Ведь то, что объемлет все умопостигаемые живые существа, не допускает рядом с собою иного; в противном случае потребовалось бы еще одно существо, которое охватывало бы эти два и частями которого бы они оказались, и уже не их, но его, их вместившего, вернее было бы считать образцом для космоса. Итак, дабы произведение было подобно всесовершенному живому существу в его единственности, творящий не сотворил ни двух, ни бесчисленного множества космосов, лишь одно это единородное небо, возникши, пребывает и будет пребывать."

— Откуда я и это знаю? — ужаснулся Димка и со страхом устремил наклонный взгляд под комод, в тёмную пыль и хранящуюся меж двух кусочков картона мудрость. — Но ведь там про буддизм! При чём тут Гесиод, Платон? Демиург, ты где? Опять подкрался?

Тишина промолчала, как и должно, и Демиург тоже.

— Ну что ж и не надо, не очень-то хотелось мозги напрягать, вот возьму детектив, всем вам назло и буду читать! — рассердился он непонятно на кого, может на Демиурга; нет, он слишком мал для этого; на его бога — создателя — Платона!

— У Платонище, Сократово порождение и иже присные с ними! Вы, будоражащие души, мысли, сны, деяния, — позитив ли, негатив для человека? — он вторично вспомнил о каком-то Гесиоде, которого никогда не читал и слыхом о нём не слыхивал, а тут, словно увидел греческие буквы, хоть щупай, и даже понимал смысл сказанного, (ксеноглоссия какая-то) предельно довольный такой мудростью древних:

"…Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою,

Горя не зная, не зная трудов. И печальная старость

К ним приближаться не смела. Всегда одинаково сильны

Были их руки и ноги. В пирах они жизнь проводили.

А умирали, как будто объятые сном. Недостаток

Был им ни в чем неизвестен. Большой урожай и обильный

Сами давали собой хлебодарные земли".

Это действительно звучало мудро!

— Вот ориентир! Вот к чему стремиться! — качал головой Димка и, под впечатлением сказанного, тянул уголки рта вниз…

Но стоило ему воочию пощупать главу "О труде…", как мудрость Гесиода заговорила уже не мудро, совсем… даже как-то глупо, словно наши жёны или правительство:

"…Вечным законом бессмертных положено людям работать."

— Ни хрена себе положили, — присвистнул Дима, — просто-таки "навалили", хотя… чему я удивляюсь? Али не привык?! Правильно я говорил этому дылде Федьке: Иди в армию, там всё ясно: солдат спит — служба идёт! Офицер — тоже самое: заснул — проснулся — генерал… ну, или полковник, как минимум! А то… "Законом бессмертных…" Их законом — бессмертным не станешь, наоборот, ускорят… так сказать! Нет, выбор сделан правильно, "я хочу быть птичкой, порхающей у вашей шляпки…" — сказал кто-то умный, по крайней мере, беспечный, а беспечный — значит добрый, значит человек! Хочу быть птичкой! — прошептал Дима и умчался на крыльях желаний в дальние дали…

ГЛАВА 9

Нет, он служил шофёром, а не лётчиком! Какие на хрен птички? птичками стали, разлетающиеся в разные стороны из машины замкомучвзвода автороты, солдатики, когда она летела, переворачиваясь, в кювет.

Один всё же улетел! Улетела душа его невинная в небеса или куда подальше — в дебри Демиурговы, в постоянное временное пользование Единого, что бы слиться с ним воедино! Классно звучит, трансцендентно до опупения: "в постоянное временное пользование…" супер!

Суд почему-то сделали показательным — в клубе — для всей части, может, воспитывая на будущее, когда обзаведутся собственными авто. Димка смотрел на рыдающего в рукав гимнастёрки, бывшего своего командира, так усердно старавшегося его уничтожить год назад, и искал в себе чувство удовлетворения… Именно это чувство было сейчас недостижимо; его всегда убеждали слёзы, может потому, что родился и вырос не в Москве. Погиб человек… наказан виновный! а что толку? Виновный, сев за баранку автомобиля сделанного на заводе имени Лихачёва, просто хотел соответствовать… и лихачил, как намекали; и следующий лихач вряд ли вспомнит о жертвах, разгоняя свой авто… насколько позволят параметры. Лихач вспомнит о карме, когда будет поздно, если конечно позволят параметры его мозга.

Димка вздохнул и простил бывшего "замка", глядя в его ссутулившуюся спину и соединённые в кулаки, руки за ней. Спина удалялась от него навсегда, исчезнув за занавесом на сцене, не обещая вернуться — на бис…

— И не надо возвращаться, повторяться, — он покосился на крайнее сидение первого ряда…

Женщина тихо плакала, прижимая платочек к красным кроличьим глазам и морковному носу.

Её тоже было жалко до слёз и насморка, гораздо больше, чем бывшего "замка" и Димка понял, что потеря ребёнка страшнее собственной смерти и что, мать погибшего ему жальче всех. Он шмыгнул носом, и прозвучала команда: "на выход".

Взводный, словно застоявшийся аргамак, косил на него жгучим азербайджанским глазом… видимо, не мог простить своего поражения. Димка не хотел думать об этом сейчас, но глаз неотступно следовал за ним в поиске промаха…