Вот он шествует я вижу, Из огня и света соткан. Скакуну подходит всадник, Как весенний цвет полям. Войско
Пусть твоя, владыка, сила Землю славой наполняет. Поведи нас в бой, готовый Пастве помощь оказать. С нами пусть земля и небо Крест Лашарский прославляют! Где тот враг, который нынче Битву нам посмел бы дать? Синего коня далеко На горах следы сверкают. И зажглась огнем восторга Вся взволнованная рать. XI День вставал. Заря, бледнея, Над землею умирала. О, когда бы всем прекрасной Смертью умирать такой: Вечером уйдя, заутра Снова б прелесть оживала, В прежнем облике и силе Представала предо мной. Если б в сердце человека Долгое горело пламя И не гасло! А погаснув Вспыхивало вновь огнем… Страшен человек бездушный, Вживе схожий с мертвецами Жизнь его навек застыла Голым горным ледником. Он не пожалеет брата, Предаваемого казни, На горе высокой страсти Он не встанет никогда. Утопает он в болоте Без участья, без приязни. Страшен, страшен путь бездумья, Как жестокая беда. XII Высоко над войском в небе Льды в тумане показались, Крутизной ошеломляя, Встали горы, где ни глянь! Проглотили мир и кровью Всей природы насыщались. У скалистого верховья Миновали Алазань. Горы были, словно дэвы После сна, еще в дремоте, Простоять века на месте Как единый миг для них. Словно плащ тяжелый, сбросят Мглу при солнечном восходе; Папади весь мир не снимут Вечных шлемов ледяных. Встали, подперев друг друга, И не поведут бровями. Словно мертвые в могиле, Голоса не подадут. Что среди творений мира, Горы, что сравнится с вами В час, когда туман и грозы Вам вершины обовьют? Мысль горы туман, и тучи Мужества ее корона. На груди ее люблю я Волны трав и клочья мглы. Одинокий, сиротливый, Свищет ветерок по склону, Бездну гордо озирая. Выше гор парят орлы. Там обглоданные кости Видят птицы под собою, Совещаются, клекочут Гор свободные сыны. Отзываются друг другу, Как в сражении герои, Любят увидать собрата, Гордой радостью полны. Перед войском восхищенным Засияло под зарею Дно долины Кахетинской Из туманной глубины. XIII Приостановилось войско. Из рядов вопрос раздался: «Люди! Где гонец тушинский? Квирии в походе нет» Вспыхнул, словно стог, хошарец И на стременах поднялся. Хошарец
Стойте, пшавы и хевсуры! Надобно держать совет. Как бы нас гонец не пре дал, Не погибли б мы в мученьях Как бы, спевшись с басурманом, Не завлек он в сети нас! Кто он? Человек безродный. А быть может, и изменник. Войско
Все возможно. Нас за деньги, Может быть, глупец про даст; Без стыда изменят клятве И обычай свой забудет… Заживо нас похоронит, Кинет землю нам на грудь! Лухуми
Братья! Разве вы не мужи? Что же всяк, что баба, судит? Иль, на плечи вздев доспехи. На ослах пустились в путь? Нерадивые, взгляните Народные наши горы. Коль кому-нибудь известно, Пусть расскажет прямо нам: Был когда-нибудь слыхали? Среди нас злодей, который Вывел бы из дома братьев. Чтобы их предать врагам? Заклинает вас Лухуми Эту ложь не повторяйте! Необдуманное слово Мне обидой сердце жжет. Человеческую душу, Поразмыслив, разгадайте. Пусть напрасным подозреньям Не поддастся наш народ. Может ли средь нас измена Свить гнездо? Скажите смело! Сумелджи
То, что воинство сказало. Пусть тебя не удивит, Всяк с тобою согласится. Если вникнет в это дело. А добра не будет, право, Тем, кого раздор смутит. Войско
Нет, не нужно грех на совесть Брать, виня гонца напрасно, Поднимать на лук беднягу И играть им, как стрелой. Знать, глубокую за думал Думу сирота несчастный, Знать, как острыми шипами, Он изранен долей злой! Хоть тайком от нас ушел он Не решится на измену! Кто отверженцем захочет, Проклятым в народе, стать? Лухуми
Мудро, люди, говорите. Верным знаете вы цену! А предателя и труса Мы сумеем распознать! Успокоенное войско Путь свой дальше продолжало. От утеса Сперозии [7] Мягкий веял ветерок. Луговин по дол широкий Рать копытами промяла, Засинеющим увалом Прямо путь открытый лег. XIV В черных войлоках тушины Ждут подмоги в Накерали, В битвах сердцем непреклонны И счастливы на войне. Братьев пшавов и хевсуров С полуночи ожидали, На рассвете услыхали Звон и ржание коней. Вышли радостно навстречу, Стяги в небе колыхая. Их завидевши, Лухуми Стиснул шпорами коня. Подлетел, тушинам крикнул, Взглядом сумрачным сверкая. Лухуми
Где у вас Зезва, тушины? Иль боится он меня? Где он ваш герой хваленый? Должен он со мной сразиться! Видят все старик не шутит, Перед грудью держит щит. Мне до татар покамест, Кровь Зезвы должна пролиться! Давняя вражда и зависть В сердце у меня кипит>. В изумлении тушины Слушают, насупив брови: Сажей сердце покрывают Страшные его слова. Помощи его просили Он же хочет братской крови! С поднятым мечом навстречу Мчится старый тигр Зезва. Грудью, копьями, мечами И щитами сшиблись рьяно, А потом поцеловались Стародавние друзья. Жажда повидать друг друга Их томила, словно рана. Лухуми
Брат Зезва! Судьбе спасибо, Что тебя увидел я! Я люблю, мой брат, когда ты В бой летишь неукротимо, Но, видать, и ты стареешь, Коль судить по седине. Расскажи мне, где Сагари, Боевой твой конь любимый? Зезва
Только вышел из пеленок И с тех поря на войне. Битвы старят. Как собака, Лезу я куда попало! Раза два в году, не больше, В стойле мой скакун стоит. Басурманами, которых Бить мы будем, как бывало, Ненавистными врагами Мой Сагари был убит. Лухуми
Брат мой, я припоминаю, Где и что мы испытали… Но дорогу испытаний Мы с тобой не всю прошли. Зезва
Брат, я тоже вспоминаю, Как в Сабуи воевали: Били мы лезгин с тобою, Как лепешки, их пекли. Помнишь, одному лезгину Смаху голову срубил я? Лухуми
У твоей руки, я помню, Был могучий, верный взмах! Зезва
Голова в пыли катилась И губами шевелила. Ты жалел врага! Я видел Слезы на твоих глазах. Женщины тебе за это Плюнули б в глаза, наверно. У меня к неверным жалость Не рождалась ни на час! Вероломством за пощаду Нам заплатит враг неверный. Почему жалеть должны мы Тех, кто не жалеет нас? Клятвами войска связались, Загремел привет веселый, Знамя поднялось над войском, Боевой крепя обет. Оросятся теплой кровью Грузии холмы и долы. Кахетинских гор вершины Ярко озарял рассвет. XV День прошел, и ночь минула, Утро четверга настало. В Бахтриони для неверных День расплаты наступил. Светлая луна свободы Поднималась над Борбало, И поток кровавый волны Алазани замутил. Франкские мечи взвивались, Словно языки пожара, Наполнялись дымной кровью На земле следы подков. Подломились басурманы От внезапного удара, Изрубило наше войско, Истощило рать врагов. Бросился Зезва в погоню, Мчится быстрый и бесстрашный. Яростный боец- хошарец От досады застонал: Пополам в руках героя Меч сломался в рукопашной, Выстрелить хотел Лухуми, Но курок осечку дал. Словно лев, большое знамя Он несет рукою левой, Правой тяжкий меч заносит И с железной силой бьет. Битвою разгоряченный, Он отставшим крикнул в гневе: «Эй! За мной, кто шапку носит! Кто не женщина вперед!» И телами басурманов Переполнились лощины, Громоздились кости вражьи, Словно стены крепостей. В это радостное время Кланялась горе равнина, Избранными называла Живших в тех горах людей. XVI «Братья пшавы! Вы откуда Мчитесь на конях вспененных? Что ликуете в дороге Шумной, радостной толпой? Что так весело звените Бубенцами на знаменах?» «Мы в Кахетию ходили, А теперь идем домой. Мы, тушины и хевсуры, У Панкиси [8] собирались, Чтобы крепость Бахтриони Разгромить и сжечь дотла,». «Что же там вы испытали? Люди, с кем вы там сражались? " "Иль не знаешь? Под неверным Вся Кахетия была. Били мы врагов безбожно, И у нас вспотели кони. Пал кровавый хан неверных, Пораженный пулей в грудь. Мы несем дары Лашари, Мы их взяли в Бахтриони. По оснеженным нагорьям В Пшавию держали путь. Полны трупами неверных Горы, дол и лес безлюдный. За военную подмогу Царь нас одарил землей. И умножили мы славу, Достающуюся трудно". "А кого же вы несете На носилках под кошмой? " "Это Квирия и Лела! Нам врата они открыли. Пусть сыны и внуки наши Память их благословят! Только ворвались мы в крепость, Басурманы их убили. Мы с почетом их опустим В землю, где отцы лежат, Где хранит земля родная Прадедов сердца и лица! Хоть равнины каменисты В нашем сумрачном краю, Но сладка земля родная, Мягко на сердце ложится." "Люди! Кто из вас был первый? Кто прославился в бою?" "Первый Квирия бездомный, Духом светлый неизменно? А за ним вторая Лела, Давшая победу нам. Третий наш седой Лухуми, Мать его благословенна. А четвертый муж хошарец, Равный силой плеч орлам. Пятый был Сумелджи. Тяжко Ранен он в бою кровавом." "Кто же из бойцов тушинских Славою себя покрыл?" "Зезва, братцы! Первый Зезва! Он один был войску равен! Не был он высокий ростом, Низкорослый даже был. Он герой среди героев И мечом владеть достоин, Быстр, как молния и ветер, Это настоящий лев. Золотым щитом украшен Был чудесно храбрый воин! Но изранен нечестивым, И у нас печаль и гнев. Он не стонет. Званье мужа Не позорит пред бойцами. Редко выкормит корова Столь упорного быка. Унесли его тушины, Плача горькими слезами, В головах воздвигли знамя На копье вместо древка." "А скажите, кто был трусом Своему отцу на горе?" "Грязью нас облил Цицола, Струсил, убежал, подлец! Как он в Пшавию вернется? Как он будет жить в позоре? Никуда ему не скрыться, Он теперь живой мертвец, Как на праздник он приедет? Как покажется на людях? Несмываемым позором Род его запечатлен. Жалкий человек, несчастный; Как он потерял рассудок? Отчего не предпочел он Смерть иль басурманский плен? С ним никто не сядет рядом И никто не скажет слова. Убежавшего от битвы Пусть небесный гром убьет, Пусть земля сырая треснет И пожрет его живого, Он для жизни не годится! Так рассудит весь народ". "Братья, где ж седой Лухуми, Вождь родного ополченья?" Мы теперь должны сознаться, "Хоть и стыдно это нам: Мы не знаем, где Лухуми, Нас терзает сожаленье. В лес татары отступали, Мы погнались по следам. Он пропал тогда… К тушинам В гости он уехал, видно; Видя, что Зезва изранен, Брата не покинул брат. Ничего о нем не знаем, Нам и стыдно и обидно. Потерялся наш хозяин!.." Хмуро пшавы говорят. XVII Полночь на горах уснула. Затихает лес пустынный, И луна светильник мира Скрылась между скал, вдали. Только плещется Иори Сказывает сны долине И сплетает в дивной речи Силу неба и земли. Чистый звездный свод над миром Встал, громаден и спокоен. На суку большого дуба Человек во тьме висит. Видно сердцем огорчился И с собой покончил воин… А у ног его Иори Льется, плещет, говорит: Псам отверженного бросят — Он могилы недостоин… Плачет горестно Иори И умчать волну спешит. XVIII У Схловани мать-старуха Плакала и говорила: Пусть утесистые горы Мне на голову падут! Лучше б я не знала сына, Лучше бы легла в могилу. Дни, что мне еще остались, Сердце мне стыдом прожгут. Сын, меня ты опозорил, Проклял грудь мою, Цицола! Убежал ты с поля брани И повесился потом! Лучше пал бы ты в сраженье! Иль вернулся бы веселый, И прославленный пришел бы, С ясным взглядом и лицом… Память о себе ты проклял И покинул жизнь в позоре. Я одна сижу и плачу, Горькую судьбу кляня. Шум веселья у соседей. Нет нигде ни слез, ни горя. Чашу пролили на пире… Все чуждаются меня! Преступление Цицолы До небесных звезд доходит. Всех обидел. Опозорил Матери остаток дней. Не придут друзья оплакать, Гроб дубовый не сколотят… Плачет бедная старуха, Лужей слезы перед ней. XIX Говорят, в горах, где глухо Ропщет ветру лес нагорный, Раненый лежал Лухуми, Пораженный в грудь свинцом. Там стоял утес высокий, Он зиял пещерой черной, С виду грозной и ужасной, Крытой плесенью и мхом. В той пещере жил громадный Змей чешуйчато-крылатый, С давних лет неукротимый Повелитель этих мест, И людей и диких тварей Много погубил, проклятый. Он лежал и ждал добычи, Шаря взглядами окрест. И ушли в другие земли Перепуганные звери, Ни один ловец отважный Углубляться в лес не смел. На большом дубу однажды Змей разлегся мглою серой. Он лежал, шипел сердито И на солнце спину грел. Стон коснулся слуха змея. Голову с деревьев свеся, Видит змей, борясь со смертью, Человек внизу лежит И глядит померкшим взглядом В утреннее поднебесье. По кольчуге и одежде Кровь из ран его бежит. Стало змею жаль Лухуми, И к нему подполз в упор он. Под громоздким телом змея Прошлогодний лист шуршит. Оглядел он человека Пристальным змеиным взором И задумался глубоко. В сердце зародилась жалость, Будто злобная природа Вдруг перевернулась в нем. Непонятным состраданьем Сердце змея наполнялось, Он прилег на грудь Лухуми, Лижет рану языком. Над бесчувственным героем Слезы крупные роняет, Стонет бесконечным стоном, Так что древний лес гудит. Смотрит словно за ребенком, Бережет и охраняет, Целый месяц не отходит, День и ночь над ним сидит. Сам ему еду приносит И поит водою горной, Ночью забавляет сказкой О двух братьях-сиротах. Говорят помог больному: Выйдет из пещеры черной И поставит вновь Лухуми Ногу народных горах! 1892 Перевод В.Державина
Копала
(Старинное сказание)1 Померкло сиянье луны, Попрятались звезд караваны. Скитаньями утомлены, Спустились в ущелья туманы. Проплакав всю ночь напролет И думая горькие думы, Одни только горы с высот Взирали на землю, угрюмы. И где-то внизу, в забытьи, Стекая по склону увала, Сквозь мутные слезы свои Арагва во тьме бормотала. И плакала в чаще сова. Печальница дикой пустыни, От горя живая едва, Рыдает она и поныне. И выло зверье по лесам За темной стеной можжевелин, И жалобы птиц к небесам Летели из горных расселин. Задумав напиться воды, Олень оказался в ущелье. Но страшные дэвов следы Вниманьем его завладели. И прянул обратно рогач При виде беды неминучей, И к зарослям бросился вскачь, И скрылся в дубраве дремучей. Но вот замолчали леса И вой прекратился звериный, И новых существ голоса Возникли над самой долиной. То там появляясь, то тут, В обличий грозных колоссов Угрюмые дэвы идут, Спускаясь толпою с утесов. Звериный у каждого взгляд, Ладони в крови человечьей, И бурки, свисая до пят, Напялены сверху на плечи. Идут друг за другом они, Торопятся вниз к водопою, И боже тебя сохрани С такой повстречаться толпою! Все ищут каких-то примет, Все смотрят, спустившись с утеса, Не смел ли какой дармоед Напиться из речки без спроса. Все бродят в потемках ночных. Туманные, как привиденья… И слушая возгласы их, Молчит, притаившись, селенье. Молчит, как кладбище, оно, Смертельную чуя истому, Никто за водою давно Не смеет здесь выйти из дому. И звери в урочища гор Уходят из чащи окрестной, И птицы в небесный простор Летят за росою небесной. И сходит от жажды с ума Несчастных людей вереница. Брат брата убьет задарма. Лишь только бы крови напиться! А дэвы из груды костей, Одной человечиной сыты, Выводят ряды крепостей, И нет от проклятых защиты. Кто брата оплачет, когда В селенье отчаялся каждый? Кто дэвов рассеет стада, Коль тело измучено жаждой? Лишь только запахнет грозой И туч обнаружатся пятна, Злодеи взмахнут булавой, И тучи уходят обратно, Немного недостает, Чтоб смерть, воцарившись в отчизне, Родной поглотила народ, Присвоив название жизни. Чтоб люди бродили в крови, Чтоб стал безобразен и жалок Венчающий образ любви Прекрасный венок из фиалок. Кому они будут нужны И ясного солнца сиянье, И сладостный пламень луны, И трав молодых прозябанье, И ласточек вешних полет, И рокот ручья у селенья, И вечный времен оборот, И трель соловьиного пенья, Кому, если в мире земном Исчезнет последний калека?! И дэвы исчезнут притом, Когда изведут человека. Зачем не поможет господь Своим обездоленным чадам? Зачем не рассыплется плоть У дэвов, пропитанных ядом? Ужель он покинул людей, Творец и владыка вселенной? Ведь если являлся злодей, Защитой он был неизменной. Его мы привыкли считать Заступником бедного люда. Неужто его благо дать Не явит нам нового чуда? II В лесу все темней да темней… Здесь дуб венценосный, осина, И вяз, и ряды тополей Сплелись меж собой воедино. Луч солнца с великим трудом Сюда проникает сквозь чащи, Здесь стелется мутным пятном Туман испарений пьянящий. Сюда не ступала нога Охотника и дровосека, Лишь туры, раскинув рога, Паслись в этой чаще от века. Здесь лапами барса примят Раскидистый дягиль к каменьям, Здесь зверю следы говорят О трепетном беге оленьем. Родник из высокой травы Здесь льется в ущелье, рыдая. Здесь жалобным плачем совы Пернатых распугана стая… Но чаща, где царствует зверь, Украшена некой молельней. Из камня устроена дверь, На кровельке крест само дельный. Их с неба создатель хранит, Трущоба скрывает стеною… Но что там за старец стоит С багряным щитом за спиною? Он в правой руке булаву, А в левой распятье сжимает. Струясь из очей, на траву Слеза за слезой упадает. Зачем так печален старик? О чем умоляет он бога? Вдруг небо открылось и вмиг Сверкнуло огнем у порога. И сонмы господних сынов, Таинственных и светлолицых, Явились среди облаков С мечами в простертых десницах. И девять светил поднялось, И множество лун засверкало, И все мирозданье насквозь Прозрачно и видимо стало. И крикнули божьи сыны Великому старцу Копале: Низринь супостатов страны, Взмахни булавою из стали! Господь призывает тебя Отмстить за людей неповинных! И дэвы завыли, скорби, В урочищах гор и в долинах: Нас пламенем яростным жжет. Обуглилась, лопнула кожа! Смертельной отравой с высот На нас ты обрушился, боже! III И вздрогнули горы, и с гор Посыпались камни в ущелье, И руку Копала простер, И стрелы его зазвенели. Давимые глыбами скал, От стрел убегая опасных, Заполнили дэвы провал Скоплением тел безобразных. Кто вырастил эти тела, Подобные скалам Гергети? Какая трущоба могла Взлелеять чудовища эти? Как мог этот старец седой Сразить их ударом единым? Едва он взмахнул булавой, Конец наступил исполинам! Их головы не отрастут, Сердца не научатся биться, И гибнут проклятые тут, Еще не успев расплодиться. И смрадом несет на поля От этих чудовищ безглавых, И змеи, хвостом шевеля, Из луж выползают кровавых. Умри, нечестивая рать! Гремит заклинанье героя, Настал вам черед умирать, Восставшим на племя людское! Куда ты бежишь от меня, Насильник проклятый Бегела? Ужель ты боишься огня, Терзавший Пшаветию смело? И души погибших убийц Посыпались в без дну, стеная, И там на повергнутых ниц Бесовская кинулась стая. Пристал, подбочась, сатана С расспросами к новоприбывшим. А те отвечают со дна: Мертвы мы и больше не дышим. Пришел нам, несчастным, конец, Смело нас волной огневою. Какой-то великий храбрец Побил нас своей булавою. И вытекли наши глаза, И силу утратило тело, И жить нам под солнцем нельзя, И тьма не укроет все цело. Так темные силы земли, Свой дом основав в преисподней, Укрылись от мира вдали, Гонимые силой господней. Им сверху какой-то песок На голову сыплется в безднах, И в сырости каждый про дрог. Ин снах изнемог бесполезных. Куда им податься, скажи! Подземные заперты двери. Исчезли мечи и ножи, Доспехов не видно в пещере. И нету надежды, увы. Разрушить препятствия эти… IV Светает. И в листьях травы Алмазы блестят на рассвете. Смеется Арагва. Ее, Обратно в долину сбегая. Приветствует хором зверье И птичек приветствует стая. И туры, рога опустив. Торопятся к речке напиться, И крылья раскинувший гриф На трупы убитых садится. А ланям спуститься к воде Какая сегодня отрада! Они побывали в беде, Но все-таки выжило стадо. И, вытерпев столько невзгод, С кувшинами, полными снова, Идет по дороге народ, Приветствуя старца честного. И вышел на правильный путь Заблудшийся мир, и растенья Торопятся влаги хлебнуть, Ислышатся крики оленьи. И тигр с полосатым хвостом Лакает из лужицы воду. Как только он вынес, Ростом, [9] Тяжелую эту невзгоду! И тучи плывут в вышине. И тьма благодатна ночная, И звездочки сонмом огней Усеяли небо, сверкая. И сердце природы опять Дивится величью вселенной, И незачем миру страдать С его красотой несравненной. Смотри: уж фиалка вдали Цветет, как невинная дева, Отныне невесте земли Не страшно стенание дэва. V Все горы дождем исхлестав, На землю гроза налетела. Куда ты несешься стремглав, Душитель проклятый Бегела? Бегела бежит впереди, К священной торопится сени, И, лапы скрестив на груди, Встает перед ней на колени. Принеся, Копала, оброк, Нарушил я предков заветы. И щит мой возьми, и клинок, И золото, и само цветы. Есть девять у дэвов пещер, Наполненных доверху златом, Доспехи на разный размер Убором там блещут богатым. Отныне все это твое, Бери, запирай в погребицу! И все же на племя мое Напрасно ты поднял десницу. Ужель ты не знал, что и мы, Душой устремленные к богу, Из мира печали и тьмы Искали в бессмертье дорогу? Хочу, чтобы с этого дня, Когда я в великой печали. Считал вседержитель меня По святости равным Копале. Могущества дэва лишен, Добьюсь я божественной власти, Не тот ли на свете смешон, Кто сносит покорно напасти? И что ты за воин такой. Владеющий силой господней? Я выше тебя головой, А телом крупней и добротней! Молись же скорее, старик, Проси господина вселенной, Чтоб в душу мою он проник И силой облек несравненной. Коль в сердце сойдет благо дать. Забуду я эту утрату, И буду тебе помогать, Как брат благородному брату>. Немало ты мне набрехал, Немало наплел ты, гадюка! Но бога опутать, бахвал, Не слишком простая наука. В слепом озлобленье своем, Коль некуда стало деваться, Ты хочешь, орудуя злом, Добром, как щитом, прикрываться! Ты черного мрака черней, Вместилище яда и тлена! Добро под рукою твоей Во зло превратится мгновенно. Чтоб в эта проникнуть дела, Тебя я проверю сначала. И крест над исчадием зла Торжественно поднял Копала. Целуй!.. И Бегела к кресту Кровавою тянется пастью, И корчится в смертном поту, И бьется, застигнут напастью. И грома раздался раскат, И молния с неба слетела, И, пламенем смертным объят, Упал у порога Бегела. Горит, как солома, злодей, Ревет и хрипит у порога… От тела убийцы людей Осталось лишь пепла немного. И в пепле отравленном том Червей обозначились кучи, Шипят они ночью и днем, Ин лес уползают дремучий. А там, в благодатном лесу. Вся в темненьком платье из ситца, Фиалка, скрывая красу, О братце любимом томится. Ей хочется света, тепла, Умыться ей хочется в росах, Но черви, наследники зла, Ее замечают с утесов. И корни кидаются грызть, И волосы ей обрывают… С тех пор и короткая жизнь У нашей фиалки бывает. Но сумеркам утро грозит И день ратоборствует с тьмою, И гор отдаленный гранит Туманной повит пеленою… 1889 Перевод Н. Заболоцкого
Раненый барс- в переводах М Цветаевой и Н.Заболоцкого
Раненый барс
Таял снег в горах суровых, В долы оползни ползли. Снежным оползням навстречу Звери-туры в горы шли. Шел за турами вожак их С тихим криком: берегись! Вволю нализавшись соли, Стадо возвращалось ввысь. Вот и крепости достигли. Здесь, за каменным щитом, Круторогому не страшен Тот с ружьем и волк с клыком. Но стрелку и горя мало Новою надеждой полн. На утесе, глянь, оленье Стадо взобралось на холм. И сокрылось. Сном сокрылось! Как бы не сокрыла даль И последнего оленя С самкою! Рази, пищаль! Выстрелил! Но мимо пуля! Не достала, быстрая! Только шибче поскакали Быстрые от выстрела! Звери вскачь, охотник следом, Крупный пот кропит песок. Трижды обходил в обход их И обскакивал в обскок. Но как стаду вслед ни пря дал, Сотрясая холм и дол, Ближе чем на трижды выстрел К мчащимся не подошел. Эх, кабы не на просторе, А в ущелье их застиг! Был бы праздник в горной келье И на вертеле шашлык! Пир бы длился, дым бы стлался… Созерцая горный рог, Здорово бы посмеялся В бороду свою стрелок! С горы на гору, и снова Под гору, и снова ввысь. Целый день гонялся тщетно Руки, ноги отнялись. Голоден. Качает усталь. Кости поскрипом скрипят. Когтевидные цриапи [10] Ногу до крови когтят. Пуще зверя изнемогши, Точно сам он был олень, Элу дивится, дню дивится, Ну и зол, дивится, день! А уж дню-то мало сроку. Глянь на солнце: ввысь глядит, Вниз идет. Уж скоро в долах С волком волк заговорит. Холм с холмом, тьма с тьмой смесится: С горной мглой долины мгла. Скроет тура и оленя, Скроет шкуру и рога. .‘<‘Матерь мощная! Царица Векового рубежа, Горной живности хозяйка, Всей охоты госпожа. Все охотники сновидцы! Род наш, испокон села, Жив охотой был, охота ж Вещим сном жива была: Барс ли, страшен, орл ли, хищен, Тур ли, спешен, хорь ли, мал, Что приснилось в сонной грезе 1 о стрелок в руках держал. Матерь вещая! Оленя, Мне явившая в крови, Оживи того оленя, Въяве, вживе мне яви! Чтобы вырос мне воочью Исполин с ветвистым лбом! Чтобы снившееся ночью Стало сбывшееся днем. Помоляся, стал Мтварели Хлеб жевать зубам гранит! Вдоль по берегу ущелья Вверх глядит, вперед глядит. Островерхие там видит Скалы статной вышины. Можжевельником покрыты, Папортом опушены. С можжевеловой вершины Мчит ручей хриплоголос, Пеной моет все ж не может Дочиста отмыть утес. Встал охотник, встал, как вкопан. Вот оттуда-то, с высот, Раздирающий, сердечный Стон идет то зверь зовет. Погляди! На самой круче, В яркой росписи пчелы, На площадке барс могучий Вытянулся вдоль скалы. Лапу вытянул по гребню, С лапы кровь течет в ручей, с водой слиясь, несется В вечный сумрак пропастей. Стонет он, как муж могучий Под подошвою врага! Стонет, как гора, что тучу Сбрасывала не смогла! Стонет так, что скалы вторят. Жилы стынут… Гей, не жди, Бей, охотник! Нет! (охотник) Бить не буду не враги! Он, как я, живет охотой, Побратиму не злодей. Пострадавшего собрата Бить не буду хоть убей… Но и зверь узнал Мтварели. На трех лапах, кое-как, Где вприхромку, где вприпрыжку, Вот и снизился, земляк: Смотрит в око человеку Оком желтым, как смола, И уж лапа на колено Пострадавшая легла, Осмотрел охотник рану, Вытащил из-под когтей Камень заостренным клювом Беркута, царя ночей. Снес обвал его сыпучий На кремнистый перевал. С той поры осколок злостный Барса ждал да поджидал. Пестрый несся, злостный въелся. Берегися, быстротой! Где пята земли не чует, Там и камень положен! Выскоблил охотник рану, (Лекарь резал, барс держал), Пестротканым полосатым Лоскутом перевязал. Выздоравливай, приятель! Не хворай теперь вовек! Прянул барс, как сокол летом, Годы-долы пересек. Проводил стрелок глазами… Подивились бы отцы! Скоро лани станут львами, Коли барс смирней овцы. Тут что было в жилах крови Вся прихлынула к лицу: Легкий робкий быстрый близкий Зверя топот сквозь листву. Глянул: широковетвистый, Лоб подъемля, как венец… Грянул выстрел ив ущелье Скатывается самец. Еще это не успело Прозвонить олений час Где олень скакал, спасаясь, Мощный барс стоит, кичась. Прорычал разок и скрылся, Обвалив песчаный пласт. Там, где барс стоял, красуясь. Дикий тур бежит, лобаст. Грянул выстрел и с утеса В без дну грохается тур. Там, где тур свалился, — барс встал, Пестрохвост и пестрошкур. Перевязанною лапой Тычет в грудь себя:."Признал? Я-де тура и оленя Под ружье твое пригнал!" Не успел охотник молвить: "Бог тебя благослови" Нету барса. Только глыбы Позади да впереди. Тьма ложится, мрак крадется, Путь далек, а враг незрим. Не луне вдове бороться С черным мороком ночным. Где-то плачется лисица, Худо ей, недобр ей час! Други милые, примите Времени седого сказ. 1890 Перевод М Цветаевой
Раненый барс (Рассказ)
Растаял снег на солнцепеке, Ручьи, звеня, скатились вниз. Напившись в соляном потоке, К вершинам туры поднялись. И шла за ними всеблагая Адгилис-дэда, Мать Земли, Поочередно окликая Зверей, мелькающих вдали. В горах, доселе неизвестных И неприступных для врага, Есть за стеною скал отвесных Благословенные луга. Там горный волк не страшен турам, Там можно тихо отдохнуть, Туда охотникам-хевсурам Еще неведом долгий путь. Внизу проносятся олени, Мелькнут и нету беглеца. Но вот охотник в отдаленьи Заметил самку и самца. Эх, не сдала б теперь кремневка! Да разве их возьмешь вдали! При целясь, выстрелил неловко, Запахло дымом от земли. Как горный вихрь, умчались звери, Заслышав выстрел. Но пришлец Решил, что здесь по крайней мере Он близок к цели наконец. Он трижды, потом истекая, Пересекал оленям путь, Но те неслись, не подпуская, И успевали ускользнуть. Конечно, если б он в теснины Загнал хотя бы одного Шашлык отличный из дичины Шипел на вертеле его. В тот день гонялся он немало По горным тропам вверх и вниз. Бушуя, сердце в нем пылало, Из уст проклятия рвались, Но всё напрасно… И бандули Уже с его спадают ног, Цриапи набок соскользнули, Впиваясь в тело сквозь чулок. Увы, упущенному делу Ругательствами не помочь! И удивлен охотник смелый, Что день прошел и скоро ночь. А день и вправду вечереет, Скользят лучи по граням скал, И волчья стая, как стемнеет, К нему нагрянет на привал, И тьма, как будто в преисподней; Расстелется во всем краю… Неужто вправду я сегодня Зверушки малой не убью! Услышь меня, Адгилис-дэда, И руку так мою направь, Чтобы за мной была победа И превратился сон мой в явь. Он мне приснился прошлой ночью, Он предвещал удачу мне, Позволь увидеть мне воочью Всё то, что видел я во сие. Так Мать Земли молил Тварели, Покуда хлеба грыз кусок, А сам за выступом ущелья Следил, глаза уставив вбок. Поросший свежим остролистом И можжевельником густым, Борщевиком покрыт пушистым, Утес вздымался перед ним. И купы сосен на вершине Шумели, и у края скал Родник, стекая посредине, Охрипшим голосом журчал. Откашливаясь всей гортанью, Шумел над горной он стеной, На окровавленные грани Холодной брызгая волной. И стон с вершины вдруг пронесся, И сердце охватила жуть: Могучий барс ревел с утеса, На камне выгибая грудь. Больную лапу простирая, И желтолик и пестротел, Он на Тварели, не моргая, Глазами умными глядел. И кровь из лапы поврежденной, Стекая, падала в родник, И зверь, как витязь побежденный, Стонал, беспомощен и дик. Как муж, застигнутый бедою, Лежал в ногах он у врага, Припав туманною горою К холодным водам родника. Стреляй, охотник! Видишь зверя? Пока не поздно, бей в него! Видать-то вижу, но теперь я Не трону брата моего. Он, как и я, живет охотой И, подогнув конец полы, Обходит долы и высоты, Роняя камни со скалы. Теперь и зверь признал Тварели, И, словно к брату своему, Приковылял он еле-еле И лапу протянул ему. И осмотрел охотник коготь, И увидал кровоподтек, И, засучив рукав по локоть, Занозу длинную извлек. То был прямой, про долговатый Осколок острого кремня. Подмытый ливнями когда-то, Упал с вершины он, звеня. Когда на небе звезды меркнут И месяц катится, сверкнув, Заночевавший в скалах беркут Точил об этот камень клюв. Но барс метнулся по откосу, Завидев туров пред собой, И впопыхах вогнал занозу Под коготь мужественный свой. Теперь, чтобы очистить рану, Тварели вынул свой кинжал И лапу барсу-великану Куском холста перевязал. И зверь, махая полосатым Хвостом, помчался и исчез, Так исчезать дано пернатым В высоком куполе небес. Поправив сбитые бандули, Дивится зверю человек: Чтоб хищник сам бежал под пули — Такого не было вовек. И вдруг раздался треск растений, И слышен стал издалека Бег перепуганных оленей, Спасающихся от врага. Впиваясь в заросли глазами, Тварели смотрит, недвижим: Крутя огромными рогами, Олень несется перед ним. И грянул выстрел из ущелья, И после долгих неудач Скатился под ноги Тварели Пробитый пулею рогач. И, как победный клич звериный, Вверху пронесся громкий вой, И барс, мелькнув на миг единый, Обратно кинулся стрелой. Прошло мгновенье на хевсура Струя посыпалась земли, И увидал охотник тура, Стремглав бегущего вдали. Застигнут пулей роковою, Свалился зверь к подножью скал. И снова, воя над скалою, Барс удивительный стоял! Стоял и лапою могучей По-человечьи бил он в грудь. Что говорить! Не просто случай Погнал зверей на этот путь. И вырвалось из уст Тварели: Благослови тебя, творец! А небеса уж потемнели, И барс умчался наконец. Одна лиса во мраке брешет, Судьбу несчастную кляня… Мой друг! Рассказ старинный этот Прими в подарок от меня. 1890 Перевод Н. Заболоцкого
Гость и хозяин
I Бледна лицом и молчалива, В ночную мглу погружена, На троне горного массива Видна Кистинская страна. В ущелье, лая торопливо, Клокочет злобная волна. Хребта огромные отроги, В крови от темени до пят, Склоняясь к речке, моют ноги, Как будто кровь отмыть хотят. По горной крадучись дороге, Убийцу брата ищет брат. Дорогой все же я напрасно Тропинку узкую назвал. Ходить здесь трудно и опасно. Едва оступишься пропал. Глядит кистинское селенье Гнездом орлиным с вышины, И вид его нам тешит зренье, Как грудь красавицы жены. И над селеньем этим малым, Довольный зрелищем высот, Как бы прислушиваясь к скалам, Туман задумчивый встает. Не долгий гость, за перевалом Он на восходе пропадет. Промчится он над ледниками, Расстелется меж горных пик, И горы, видимые нами, Незримы сделаются вмиг. В охоте будет мало толку Охотник потеряет путь, Зато убийце или волку Удобней будет прошмыгнуть. II Вдруг камень сверху покатился И человек, заслышав гул, Над пропастью остановился И вверх испуганно взглянул. Прислушался. Через мгновенье Струя посыпалась песка, И за ружье без промедленья Схватилась путника рука. Кого там ночью носят черти? Глядит: над самою тропой Какой-то кист развилку жерди По склону тащит за собой. Песок и камешки сбивая, Волочит что-то по земле. Блестит, как капля дождевая, Кольцо ружейное во мгле. Ты что тут бродишь, полуночник? И слышен издали ответ. Не видишь разве? Я охотник. А вот к тебе доверья нет. в чем, скажи, твои сомненья? Зачем болтать о пустяках? Ужель нельзя без подозренья С прохожим встретиться в горах? Ия охотник, но сегодня Я без добычи, верь не верь. На это воля, брат, господня! Зато остался без потерь>. Потеря в том, что еле-еле До этих мест я дошагал. Я днем облазил все ущелья, Обшарил каждый буревал. Вдруг мгла надвинулась ночная, Рванулся вихрь, сбивая с ног, И прянул в горы, завывая Голодным волком из берлог. Найти тропу вдали от дома Мне ночью было мудрено, Мне это место незнакомо, Я здесь не хаживал давно. Зверей, однако, тут немало На горном прячется лугу. Я слышал, как рогами в скалы Стучали туры на бегу. Эх, как болело, братец, сердце! Не то что взять их на прицел, Не в силах к месту присмотреться, Я шагу там шагнуть не смел. И незнакомец, что поодаль Стоял, возник из темноты. "Ну здравствуй! Зверя тебе вдоволь" "Спасибо, будь здоров и ты" "Не сетуй, братец! Вот дичина! И незнакомец показал На тушу тура-исполина. Подстреленного между скал. Чем зря скитаться по ущельям В чужом, неведомом краю, Давай, как братья, мы поделим Добычу славную мою. Я говорю тебе без шуток! Позор мне будет, если я Тебя в такое время суток Без пищи брошу и жилья. Ты не хевсур ли ненароком? Как звать тебя, мой дорогой?" "Зовусь я Нунуа. В далеком Селенье Чиэ [11]домик мой." Солгал, солгал Звиадаури, Свое он имя не открыл! Хевсур, отважный по натуре, Немало кистов он убил. Здесь в этих селах повсеместно Давно в кровавом он долгу, Его здесь имя всем известно, И смерть на каждом ждет шагу. "Скажи и ты, к чему таиться? — Открой мне прозвище свое". "Джохола я Алхастаидзе, Здесь в двух шагах село мое. Из камня прочного в, Джареге [12] Любому мой известен дом. Коль ты нуждаешься в ночлеге, Туда мы двинемся вдвоем. Придется ль он тебе по нраву Не знаю я, но гостю рад. Наутро, выспавшись на славу, Ты сможешь тронуться назад". "Тот, кто не сеял, только сдуру Надеется на урожай. Ты перерезал горло туру, Ты и добычу получай. Переночую ночь, не боле, И тура помогу донесть, Но, чтобы быть с тобою в доле, На это совесть, братец, есть!" Освежевав на камне зверя, Спустились горцы под обрыв, Беседой, полною доверья, Свое знакомство укрепив. III Пришли. Глядят на чужестранца Бойницы башенных громад. Лачуги, сложенны из сланца, Как скалы, вытянулись в ряд. Собак свирепых лает стая, Ребята смотрят из дверей. "Вот наша хижина простая, Старинный дом семьи моей. Здесь гостю нет ни в чем отказа, — Войди как родственник к родне. Открой нам хижину, Агаза" Кричит кистин своей жене. Хозяйской гордости оттенок Звучит в речах его простых. Когда он входит за простенок Сеней вместительных своих. Стоит в сенях Звиадаури И слышит: возле очага Старик, играя на пандури, Поет походы на врага. Поет старинные сраженья, Се дую славит старину, Дружин хевсурских пораженья, Отмщенье крови и войну. Поет безжалостную сечу. Хвалу героям воз дает… Но вот из хижины навстречу Вся в черном женщина идет. Идет, накинув покрывало, Как тополь, стройная на вид. "Вот гостя нам судьба послала, — Ей муж с порога говорит. — На нашем доме без сомненья Почила божья благо дать. Посмотрим, сколь в тебе уменья Знакомца нового принять". "Мир путнику под сенью крова!" — Сказала женщина в ответ. "Мир и тебе, и будь здорова С детьми и мужем много лет" И муж порог переступает, И путник, следуя за ним, Оружье женщине вручает, Как гость его и побратим. IV Как старый тигр в дремучих скалах, Старик поднялся, хмур и строг, Увидев путников усталых, Переступивших за порог. Обычай горцев соблюдая И песни обрывая нить, Обязан, на ноги вставая. Чужого гостя он почтить. Но, увидав Звиадаури, Который многих здесь убил, Какой порыв душевной бури Он, изумленный, ощутил! Трепещет яростное сердце, Пылают очи старика, Почуяв в доме иноверца, К кинжалу тянется рука, Но можно ль битве разгореться, Коль враг в гостях у земляка? И вышел старый незаметно, И палец в злобе укусил, И в грудь, взволнованный и бледный, Себя ударил что есть сил. Ушел. И вот от дома к дому Бежит неслыханная весть: "Кистины, кровник ваш знакомый Ночует у Джохолы здесь! Его, разбойника ущелий И кровопийцу мирных скал, Джохола, видимо, доселе Еще ни разу не видал. Теперь насильник в нашей власти, Мы не простим ему обид. Посмотрим, кто кого зубастей, Коль нашей кровью он не сыт. Убитый им прошедшим летом, Отмщенья требует сосед. Верны отеческим заветам, Как можем мы забыть об этом, Когда препятствий больше нет? Дивлюсь Джохоле я! Должно быть, Совсем он спятил, если мог Такого зверя не ухлопать И допустить на свой порог. Но мы пока еще не слабы, Мы вражью кровь заставим течь, А коль не так, пусть носят бабы, А не мужчины, щит и меч" И взволновалось все селенье, И ухватился стар и мал В едино душном озлобленье За неразлучный свой кинжал. Чтоб успокоился в гробнице Неотомщенный их мертвец, Пусть над могилою убийца Простится с жизнью наконец! И чтоб не скрылся виноватый И был прослежен, всем селом Благонадежный соглядатай К Джохоле послан был тайком. "Зайди как будто бы случайно, — Ему сказали, — но смотри, Коль разболтаешь нашу тайну, Потом себя благодари. Сумей сойти за балагура, Приметь, где ляжет гость в постель, Чтоб ночью этого хевсура Не упустить нам, как досель". И вот подосланный за ужин Садится с гостем, приглашен. Он краснобай, он добродушен. Он разговорчив и умен. Джохолу с радостною миной Не устает он величать, А то, что в сердце яд змеиный, Кто это может распознать? Хозяин с гостя глаз не сводит И угощает без конца. Он рад, он весел, он находит, Что нынче встретил молодца. Доволен он невыразимо: Сего дня дружбы их почин, А там и вправду побратима Найдет в охотнике кистин. Он на ночь гостю уступает Свою плетеную кровать, Но гость услугу отклоняет: Он в комнате не может спать. Как видно, с самого рожденья Не приспособлен он к теплу. Он на ночь просит разрешенья В сенях пристроиться в углу. И вот лазутчику награда Он все разнюхал без труда. Ему лишь этого и надо, Затем и послан он сюда! И поспешил он возвратиться Домой, смеясь исподтишка. Довольна хитрая лисица, Что выследила петушка! V "Жена, послушай, что такое? Подай скорее мне кинжал! Творится дело непростое, Не враг ли на село напал? Наш гость, как видно, отпер двери И, замышляя нам беду, Под видом дружбы и доверья Навел разбойничью орду. Тсс… Подожди… Не в этом дело — Тут наши люди… Вот беда! Зачем они остервенело Кричат и ломятся сюда? Не я ль причина этой злости? Ты слышишь хрип? Откуда он? Жена, они схватили гостя, Кинжал над гостем занесен! Как? Презирать законы крона? Мое достоинство и честь Топтать, как тряпку? Это ново! Что происходит с нами здесь?" Еще глазам своим не веря, Кинжал Джохола вырвал вон И, открывая настежь двери, В толпу людей метнулся он. "Вы что, с ума сошли, кистины? Чей гость тут связан, чуть живой? Зачем, презрев закон старинный, Вы надругались надо мной? Клянусь вам верой Магомета, Гостеприимство наша честь! А если вы забыли это, Так у меня оружье есть!" "Ой, не бреши, дурак, впустую! Чья окаянная рука На мать поднимется родную Во имя кровного врага? Приди в сознанье, пустомеля! Кого ты принял в отчий дом? Такого гостя мы в ущелье Вслед за хозяином столкнем! Род разберется в этом деле, Получит каждый по делом. Откуда ты набрался дури? У нас в горах любой малыш Узнать бы мог Звиадаури, Тебя ж провел он. Что молчишь? Не он ли здешним был громилой, Не он ли, прячась по кустам, Как зверь жестокий и постылый, Устраивал засады нам?" Джохола смотрит, и сомненье Закралось в грудь его на миг, И погруженный в размышленье, Перед толпою он поник. "Не он ли, бешеный, когда-то Засел у нас в березняке И твоего прикончил брата, И ускакал с ружьем в руке? "Вот я каков, Звиадаури!" — К нам доносилось из-за гор. Какая злость кипит в хевсуре, Известно людям до сих пор. Наполнив нашими стадами Пшав-хевсуретские луга, Он враждовал и дрался с нами, И поднимал на нас врага. Зачем позоришь ты, несчастный, Себя, свой дом, свою жену, И в слепоте своей опасной С ним делишь трапезу одну?" "Пусть это так… Пускай вы правы… Но все, что вы сказали мне, Еще не повод для расправы, И вы преступники вдвойне! Сегодня гость он мой, кистины! И если б море крови был Он должен мне, здесь нет причины, Чтоб горец гостю изменил. Пусти, Муса, пусти, убийца, Его напрасно не терзай! Когда из дома удалится, Тогда как хочешь поступай. Соседи, вы не на дороге Грозите вашему врагу. Какой вы, стоя на пороге, Отчет дадите очагу? О, горе вам, сыны кистинов! На безоружного толпой Напали нынче вы, отринув Отцов обычай вековой!" Муса
Ну, и тебе не будет сладко! Связать недолго наглеца, Коль родового он порядка Не уважает до конца. Пока, добравшись до хевсура, Мы не виним тебя всерьез, Ты из-за этого гяура [13] Враждуешь с братьями, как пес. Джохола
Что? Пес? В тебе ума хватило Меня собакою назвать? — И в грудь Мусы он что есть силы Вонзил кинжал по рукоять. Вались, проклятый пес, в могилу, Чтобы не лаяться опять! Кистины, вы смешали с прахом Все то, что свято для меня. Я перебью, клянусь аллахом, Всех вас, хоть вы мне и родня! Законы крова вы презрели, О, будьте прокляты навек! "Что натворил он в самом деле" "Совсем рехнулся человек" И вот Джохолу повалили, И, окружив со всех сторон, Веревкой накрепко скрутили, Пока меча не вынул он. Избит и брошен на солому, Он, как мертвец, лежит в сенях… Народный гнев подобен грому, Его удар разносит в прах. О чем твердит Звиадаури, Слова невнятные шепча? Кипит, бушует кровь в хевсуре, Но нет в руке его меча. Увы, попался я, собаки, Удачный выпал вам денек! Но уж народ его во мраке Куда-то с ревом поволок. Пора убийце-сумасброду В могильную спуститься тьму, Чтобы покойнику в угоду, Таскать- ему за гробом воду, Или бандули [14] плесть ему! VI Есть за аулом холм унылый, Лучами выжженный дотла. Там, погруженные в могилы, Спят львиносердые тела. Вода их влагою омыла, Гора их глиной облегла. Под сводом каменного гроба Сердца не бьются храбрецов, Земли жестокая утроба Сне дает кости мертвецов. Стирает облик человечий Со всех, кто яростен и смел, Не дрогнул духом перед сечей И, вынув меч, не оробел. Таков извечный грех природы. Печаль великая моя. Хоть зол, хоть добр, настанут годы, И ты умрешь для бытия. Ведь всех пловцов поглотят воды, Коль опрокинется ладья. Еще не выплыло светило, Еще росой светился луг, Еще поля не осенило Дыханьем утренним, как вдруг Толпа людей холмы покрыла И зашумело все вокруг. Весь в путах шел Звиадаури, Влекомый грозною толпой. Кто здесь заплачет по хевсуре? Здесь рад убить его любой! Нам смерть страшна, но коль случится Чужой увидеть нам конец, Любой на место казни мчится И наслаждается, глупец. О, сколько извергов я знаю, Которые в великом эле, Челом безоблачным сияя, Спокойно ходят по земле! VII И вот оно кладбище кистов, Где спит убитый их Дарла. Встав над могилою, неистов, Взывает к мертвому мулла. "Дарла, забудь свои мученья, Дарла, взгляни, перед тобой Стоит сегодня все селенье И вместе с ним убийца твой. Его, как жертву, в мир загробный Мы бросим к телу твоему" И вдруг раздался голос злобный: "Пес будет жертвою ему" Хевсур стоит и злобой пышет, Неустрашим и величав, И ветер волосы колышет, Как гриву львиную подняв. Огнем душа его объята, Он, как железо, в землю врос. Страшится ль острого булата Покрытый ржавчиной утес? Но валят с ног его кистины И шепчут, яростны и злы: "Признай, проклятый, господина, Будь жертвой нашего Дарлы" "Пес будет жертвой басурману" С мечом у горла, чуть живой, Прижат к могильному кургану, Хрипит истерзанный герой. И на дыбы, пылая злобой, Селенье с ревом поднялось: "Проклятый! Видит двери гроба, А не дается в жертву, пес" [15] И понемногу, словно жало, Ему вонзают в горло меч. "Пес будет… " — в горле клокотало, Пока дыхания хватало И голова не пала с плеч. Твердят в смущении кистины, Забыв кровавый свой разгул: "Смотрите, люди, в час кончины Он даже глазом не моргнул" Жизнь угасает, кровь струится, Звиадаури умирал. Но сердца храброго убийца Не подчинил, не запугал. И высока, и черноглаза, От ужаса едва жива, Следила из толпы Агаза, Как покатилась голова. "На помощь!" — сердце ей твердило. О, если бы найти топор, Она б злодеев перебила И пленника освободила Сородичам наперекор. Но разве женщине — кистинке Власть над мужчинами дана? И удаляясь по тропинке, Невольно думает она. "Как сладко было той несчастной Под кровом мужа своего, Которая в ночи безгласной Лежала на руке его! Как тесно их сжимались груди В полночный час! Не может быть, Что и ее заставят люди Теперь о муже позабыть!" Нет, не достигли кисты цели, Пронзая горло храбрецу, Не удалось им как хотели, Обед состряпать мертвецу! Не повезло им, басурманам! Кинжалы сами рвутся вон, Чтобы на теле бездыханном Наделать множество окон, Но сердце есть и у жестоких, И каждый думает:."Грешно!" И уж сознание у многих Неясной думой смущено. И уж твердит народ понуро, Спускаясь к зарослям реки. Кто б тронул этого хевсура, Когда б не били нас враги? Аллах свидетель, знаем сами, Что совесть у него чиста, Он, словно тигр, боролся с нами, И за родные пал места. Но нужно с не другом бороться, И, сколь он с виду ни хороша, Кистинским молодцам придется Всадить ему под сердце нож Ушли. И брошенное тело Осталось наверху скалы. Пусть рвут его собаки смело, Пускай клюют его орлы! Коль повезло ему, собаке, Коль жертвой стать не захотел, Валяться в холоде и мраке Его заслуженный уделю. Так кисты меж собой галдели, Пока в селенье не пришли, И эхо каменных ущелий Слова их множило вдали. И вот опять завечерело, Сошел с горы последний луч, И тьма, подкрадываясь смело, Заволокла вершины круч. С неизъяснимою печалью Глядит на кладбище утес, Струя над немощною далью Потоки медленные слез. Печаль нужна могильной сени. Останкам брата плач сестры, Ночному лесу бег олений И волчьи грозные пиры. Прилична смерть на поле боя Тому, чья держит меч рука, Сраженью торжество героя И поражение врага. Но кто здесь труп Звиадаури Оплачет, выйдя на бугор? Лишь ветра стон, да ропот бури, Да грохот вод и вздохи гор! Слезится легкий рой тумана. Кистинка в чаще лозняка, Роняя слезы неустанно, Склонилась к водам родника. Полна душевного смятенья, Она скрывать не в силах дрожь, Но плачь ее ни на мгновенье На вопль надгробный не похож. Кто смеет пред лицом аллаха Оплакать вражескую смерть? Тот, кто пред ним не знает страха, В мученьях должен умереть! Односельчан она страшится, Но сердце делает свое, И смерть хевсура-несчастливца Стоит пред взорами ее. Коль не она, то кто сегодня Оплачет витязя в глуши, Чтоб позабыл он в преисподней Страданья доблестной души? Она склоняет очи долу, Она не думает о том, Что, может быть, ее Джохолу Сразит сегодня тот же гром. Безумная, о чьем ты муже Рыдаешь тут? Ты чья жена? Тебе ж, несчастной, будет хуже! Но поднялась, идет она, Спешит, как серна молодая, Оглядываясь в темноте. Вот речка… вот гора крутая… Вот спуск… а там на высоте Безглавый труп! В изнеможенье Она бежит наверх, к нему, И, опускаясь на колени, Глядит в кладбищенскую тьму. Глядит и больше нету мочи. Она увидела его, И плачет, плачет в мраке ночи Над телом гостя своего, И, содрогаясь, отрезает Волос безжизненную прядь, И снова бьется и рыдает, И на ноги не может встать. Но что за шум на дне могилы? Откуда этот смутный зон, Откуда этот вопль унылый И плач, и ропот мертвецов? Чьи это детские рыданья, Невыносимые вдвойне? Всеобщий крик негодованья Встает пред нею в тишине: "Бесчестная! Над чьим ты прахом Рыдала тут? Над чьей душой, О, будь ты проклята аллахом. Обряд свершила гробовой?" Она встает в смертельной муке, Она бежит, а вслед за ней Не мертвецы ли тянут руки Из-за кладбищенских ветвей? "Нет, ты не скроешься в селенье, Удрав от нас по-воровски!" Кричат ей скалы и каменья, И остролисты, и пески. И вот поднялся из могилы В тени безжизненных чинар Кистин, когда-то полный силы, Ее умерший брат Эбар. "О, что ты сделала со мною, Сестра моя, сестра моя! Ужель могилою одною Не мог довольствоваться я? Зачем но мрак второй гробницы Меня теперь — столкнула ты? Иль это подвиг для сестрицы, Залог сердечной доброты?" VIII Она бежит на дно оврага, Навстречу ей несется пес. "Куда, проклятая собака? Не смей взбираться на утес! Ты чуешь мертвого, пролаза. Но не тебе его терзать!" И пса от кладбища Агаза Спешит камнями отогнать. Она несется по тропинке, Внимая воплям с вышины, И даже волосы кистинки Упреков горестных полны. И, подбежав к родному дому, Где еле брезжил огонек, Она, преодолев истому, Переступила за порог. Переступила и упала, Как неживая, у дверей, И то, что в сердце трепетало, Теперь, увы, погасло в ней. "О, горе нам! — вскричал Джохола. Добычей стали мы врага!" И поднял он Агазу с пола И положил у очага. Жена, шептал он, что с тобою? Иль кто посмел тебя обнять? Скажи, и я своей рукою Глупца сумею обуз дать. Я приведу его в сознанье. Он, как Муса, обидчик мой, Ответит мне за поруганье Законов чести родовой! Нащупав рукоять кинжала. Он ждал ответа от жены, Но та в беспамятстве лежала И были очи смежены. И только в полночь понемногу Она очнулась и в слезах Сказала мужу: Слава богу, Что не погибла я в горах! Кто здесь осмелится в округе Со мной бесчестно поступить? Как имя доброе супруги Мне после этого носить? Я целый вечер по оврагам Искала твоего коня, И вдруг, окутанные мраком, Напали дэвы на меня. Один из них был с виду черен. Зубаст, огромен, длинноух. Ручищи страшные простер он И закричал, нечистый дух: "Иди, иди ко мне, Агаза, Живи, красавица, со мной, И все сокровища Кавказа Открою я перед тобой!" Я испугалась, побежала, Он с воем кинулся вослед, И вся земля вокруг дрожала, Когда он мчался, людоед. Джохола вымолвил с сомненьем: "Ну, что ж, возможно, был и он. Но все ж не этим привиденьем Твой ум, А газа, потрясен. О чем ты плакала? Какою Была тоской удручена? И до сих пор передо мною Ты вся в слезах, моя жена! От моего не скроешь глаза Своей души. Зачем же ложь? Открой всю правду мне, Агаза, Мне ждать, как видишь, невтерпеж!" "Ты прав. И я перед супругом Не утаю мои дела. Я над твоим несчастным другом Сегодня слезы пролила. Мне стало жаль его, беднягу, Он умирал в чужой стране, Я видела его отвагу… Что оставалось делать мне? Ни друг, ни родственник случайный, Никто его не пожалел, Никто его печали тайной Еще оплакать не успел. И пред тобой, и пред аллахом, Наверно, я свершила грех, Но что поделаешь? Над прахом Одна я плакала за всех…" И с нежным трепетом печали Она умолкла. И супруг, Столь недоверчивый вначале, Перед женой склонился вдруг. "Где вижу лишь одно добро я, Мне не пристало быть судьей. Оплакать мертвого героя Прилично женщине любой". IX При первых проблесках денницы Овец Агаза погнала. Над кладбищем кружились птицы, И тень огромного орла Витала в небе. Проливая Потоки горестные слез, Спешит кистинка молодая Тропой подняться на утес. И вот, высоко над могилой Она стоит среди камней, И, испуская крик унылый, Зловещий коршун длиннокрылый Кругами реет перед ней. Скрывая горестное пламя Солнцеподобного лица, Она бросает в птиц камнями И гонит прочь от мертвеца. Потом сидит в густом кизиле, Как будто вяжет там чулок, Хитрит, чтобы ее усилий Никто заметить здесь не мог. Х Дошли до Бисо [16] злые вести Как будто гром прогрохотал: "Звиадаури жертвой мести, Добычей вражескою стал! Могучий столп, сошедший с неба, Пшаво-Хевсурский славный щит Истерзан кистами свирепо, Обезоружен и убит" И мать его завыла глухо, И люди вздрогнули в селе. "Зачем я здесь жива, старуха? Предайте и меня земле! Верните мне его десницу, Чтоб в час кончины сын родной Похоронил меня, вдовицу, И холм насыпал гробовой!" И опечалены, и хмуры, Услышав горестную весть, Толпились мрачные хевсуры И говорили там и здесь. "Да будет славное надгробье Пока оплакано вдали" — И жиром смазанные копья, Готовясь к подвигам, несли. И к утру воинство готово. Сверкают панцирь и шелом. Ни для кого в селе не ново Сражаться с вражеским селом. Кричит хевсурам Апарека: "Берите пищи на семь дней!" "Кто здесь не трус и не калека, Кто честью дорожит от века, Все до едина человека Кончайте сборы поскорей!" — Так говорит Бабураули, Кистинам издали грозя, Их крики землю всколыхнули. Да, это не свирель, друзья! XI Проснись, Джохола, встань с постели, Довольно спать у очага! На наши горы и ущелья Напало скопище врага. Желают гости поединка, Хотят с земли героев сместь, Чтоб пожалела мать — кистинка О том, кого качала здесь. Давно мечтая о набеге, Они на наш напали скот. Теперь на подступы к Джареге Ватага буйная идет. Не медли, витязь! Уж кистины Торопятся навстречу к ним. Вставай и будь, как все мужчины, С мечом в руке непобедим! "Идти с кистинами? Но кто же Меня допустит к ним, чудак? Сражаться должен я, похоже, Один, как перст, за свой очаг. Пускай они увидят, боже, Кто друг Кистетии, кто враг! Меня изменником считают, Меня отступником зовут. Глупцы в селенье полагают, Что я врагам про дался тут, — Меня при жизни погребают, Плиту мне на сердце кладут" И удалец надел кольчугу, И опоясался мечом, Кремневку, верную подругу, Привесил сбоку за плечом. Кистину шлем в бою не нужен Он с обнаженной головой, Заветам дедовским послушен, Идет, как лен, в смертельный бой! XII И вот хевсурская дружина, Знамена выставив вперед, Стремительная, как лавина, Уже спускается с высот. Спешит на кладбище глухое Собрать останки мертвеца, Грозит мучителям героя Ножами вырезать сердца. И вдруг на подступах в ущелье Раздался выстрел. Так и есть! Враги, незримые доселе, Устроили засаду здесь. В седые камни пуля бьется. Борьба в ущелиях трудна. Стон, вопли… Яростно дерется И та, и эта сторона. Эх, много выпили вы, пули, Невинной крови над ручьем! Оставив родичей в ауле, Врага бы кисти отпугнули, Но в этот миг Бабураули На них набросился с мечом. И вот взвилось сиянье стали, Щит открывает путь к клинку, Хевсуры рвутся дале, дале, И бьют, и рубят на бегу. Эй, щит, не изменяй железу, Железу в битве ты родня. Гоните басурманов к лесу! Но что ж заме длилась резня? Из-за скалы в разгар сраженья Кистин с открытой головой, Как яростное привиденье, С мечом в руке ворвался в бой. Дивятся юноши в засаде Кто это рубит там сплеча? Его не видели в отряде И не признали сгоряча, Ужель Джохола? Он, проклятый! Один, в пороховом чаду, Великой яростью объятый, У всех он бился на виду. Глядят кистины на героя, Поражены, изумлены, Но вкруг него кольцо стальное Смыкают недруги страны. Он падает, он умирает, Мечом сраженный наповал, И по груди его гуляет Хевсура яростный кинжал. Что ж, опечалились кистины? Ничуть! "Убили поделом! Он из девался над общиной, Равнял себя со всем селом. Он не хотел считаться с нами. Он в битву кинулся один, Чтоб осрамить перед врагами Своих сородичей — кистин!" Лежит герой, врагами брошен, Один на выступе скалы. Хевсуры рвут клинки из ножен, Хватают ружья за стволы. Удар меча пронзает груди, Несется к небу гул щита. Кистины дрогнули, и люди Бегут, спасаясь, в ворота. Но, оттесненные в жилище, Они уже не страшны тут. И вот хевсуры на кладбище Толпой нестройною бегут. Здесь, на неведомом погосте, Средь неприятельских могил Лежат разбросанные кости Того, кто их героем был. Сложив в хурджин останки тела, Хевсуры двинулись домой. Все то, что в сердце накипело, Они вложили в этот бой! Осуществились их желанья Они угнали скот врага И вражьей кровью в наказанье Омыли скалы и луга. Родные кости на чужбине Они собрали по частям И, как великую святыню, Несут к отеческим местам. Пускай мертвец к родному краю Свой совершит последний путь, Чтобы семья могла, рыдая, Героя с честью помянуть: Не дешева она, родная, Слеза, упавшая на грудь! XIII "Эй, причитальщица гяура! Ты крики слышала резни? Твой муж убит рукой хевсура, Оплачь его и схорони. Уж ворон каркает над телом, Уж треплет ветер смоль волос". "Пусть так же враг на свете белом Живет, как мне теперь пришлось! За что, как будто от проказы, Как от смертельного огня, Все отвернулись от Агазы, Все отшатнулись от меня? Я на утесе схоронила Родного мужа моего, Община мне не разрешила Снести на кладбище его. Сказали: Муж твой был изменник, Он жил, как пес, в родном краю. Чтоб ликовал иноплеменник, Общину предал он свою. Ему не место на погосте, Пускай лежит он, где подох, Пусть о своем горюет госте, Коль для него он был неплох" О, горе мне! Душа, пылая, Горит в беспламенном огне, Непостижимых мыслей стая И ум, и сердце давит мне Склонясь подобно нежной лани, И черноглаза, и стройна. Убитого на поле брани В тот день оплакала жена. Слезой жемчужной на прощанье Омыла грудь ему она. XIV
