Песнь о жизни

Свернув по Карповке, я попала на маленький висячий мост, перекинутый через речку. Он качается. Под ним гладь воды. На противоположном берегу густой сад, а с этой стороны тихая улочка. Ленинград… Можно голами ходить по твоим улицам и все же узнать тебя до конца невозможно. Такой ты разный и огромный стадион. Две Невки смыкаются здесь. Стадион занимает полукруглый мыс. Рядом фабрики, заводы. Красные флаги на воротах, вдоль забора. Слышна музыка Я немного запоздала. Подаю входной билет.

— Пойдемте сюда, — говорит Маруся. Она — распорядитель. — Сейчас кончается состязание в беге.

Протянута красная ленточка. Кругом толпится народ. Это всё рабочие с соседних фабрик. Пожилые пришли посмотреть на своих детей. Молодежь следит, затаив дыхание, за друзьями.

— Бегут!

Из-за поворота показались две девушки в белых майках. На груди у них номера. Мчатся рядом.

— Валька, скорей! — неистово кричит подросток лет шестнадцати, стоя у самой ленточки.

— Не мешай! — строго говорит Маруся. Отстраняет его с дороги.

Девушки прибежали вместе. В одно время коснулись финишной ленточки. Поднялся неистовый шум. Одни доказывали, что Валя первая, другие считали победительницей стриженую тоненькую Муру.

Споры меня не интересуют. Пошла вдоль берега. Навстречу то и дело попадались запыхавшиеся бегуны. Красные, они тяжело дышали.

На площадке около волейбольной сетки встретила Асю Петрову. Я многих девушек с фабрики знала благодаря ей. С Асей давно познакомилась на пляже. Она прыгала с трамплина в воду легко и вольно. Мне хотелось зарисовать ее гибкое тело. Попросила разрешения, потом разговорились, познакомились.

— Ася, играешь сегодня? У тебя такой воинственный вид.

— Ага, играем! Против сильной мужской команды! Не хотим уступать им. Девушки у меня все боевые!

Ася тряхнула белой, как лен, головой. В прищуренных глазах блеснул огонь.

— Вон они, наши противники!

По усыпанной песком площадке шла группа юношей. Все они в полосатых майках, без фуражек.

— Явились наконец! На пять минут запоздали.

— Виноваты, товарищ начальник, — сказал широкоплечий юноша, подходя к Асе.

Игра началась. Сначала мужская команда брала верх. Ася приуныла. Нервничать начала. Потом взяла себя в руки. Заставила девушек подтянуться. Счастье игры перешло на их сторону. Ася не бегала, а летала. Прыгала, подхватывая мяч. Девушки от нее не отставали. Победа осталась за ними.

Какая мирная, радостная жизнь!

Глава четвертая

Я неплохо поработала летом. Целая папка акварелей лежит на шкафу. Знакомые художники придирчиво пересмотрели их. Сказали: шагаю вперед. Но мне кажется — я работаю не в полную силу. Надо перестроить свой день, вставать раньше. Теперь с восьми часов темнеет, писать красками нельзя.

Живой натуры у меня мало. Знакомые ребята — непоседы. Пройдет полчаса — заскучают, убегут… Увидела Неро. Он блаженно спит на коврике. Рыжая шерсть золотом отливает на синем. Поспешно вытаскиваю кисти и краски. И вот — голова спящей собаки почти готова Внезапно Неро перевернулся. Пересаживаюсь на другую сторону. В столовой Ира зазвенела посудой. Собака сейчас же умчалась к ней. Попробуй, зарисуй.

Принесли почту. Среди газет и писем — бандероль. Откуда это? Развернула. Вынула объемистую книгу. На темном фоне обложки по диагонали четкая надпись: «Маяковскому».

Так вот она, книга, где напечатаны мои воспоминания о поэте! Быстро перелистываю страницы. Нашла. Принялась читать. И ярко, с мельчайшими подробностями вспомнила, как были написаны эти воспоминания.

…1 января 1940 года. Восемь месяцев тому назад. Я только что опустила тяжелые занавески. Проверила, хорошо ли затемнена комната.

— Тебя к телефону! — позвала Ира.

Говорил незнакомый писатель. Он просил разрешения вдвоем с товарищем зайти ко мне. Интересовался, нет ли в рукописях Михаила Васильевича упоминаний о Маяковском.

Вечером они пришли.

Высокий, худощавый поэт доброжелательно, с любопытством разглядывал и расспрашивал меня. Его товарищ, критик, быстро перелистал рукопись Михаила Васильевича.

— А вы знали Маяковского? — спросил он.

— Конечно! Владимир Владимирович был здесь частым гостем в тысяча девятьсот двенадцатом — тысяча девятьсот тринадцатом годах.

— В какой комнате? — полюбопытствовал поэт.

— Во всех!

Взглянув на зеркало, я рассмеялась.

— Вы что-то веселое вспомнили?

— Знаете, Маяковский был выше наших дверей. Ударится о косяк и сразу к зеркалу. Потирая лоб, скажет: «Опять синяк набил!»

Поэт засмеялся, а критик деловито предложил:

— Вот что, напишите-ка вы нам все, что помните о Маяковском!

— Да, да, напишите! — подхватил высокий.

Я с изумлением глядела на своих гостей. Думала — шутят. Но они не шутили.

— Я никогда не писала. Даже не знаю, как взяться за это дело!

— А вы не стесняйтесь. Пишите, что помните. Если плохо выйдет, мы используем вашу рукопись как материал…

Это мне не совсем понравилось. Я решительно отказалась.

Поэт был более наблюдателен. Он серьезно сказал:

— О Маяковском надо собрать все, что можно. Это необходимо для жизни.

— Для жизни? — переспросила я и согласилась попробовать. Мне дали три дня сроку.

Наутро храбро взяла бумагу и перо. Долго сидела над ними и думала: как начать? Бросила все и пошла гулять. Всю дорогу искала первые слова. Ничего не получалось. Заглянула к Марии Владимировне. Она тоже не могла помочь. Сама не знала.

Так прошел первый день из трех. Что же делать? А слово надо держать. Отказываться стыдно!..

И вдруг вспомнила. Михаил Васильевич любил говорить, что художнику полезно знать, как работает писатель, и писателю — как работает художник. Стала писать, как рисую. Одна за другой вставали передо мной картины прошлого. Правда, забыла уже многое. Но отдельные кусочки остались в памяти живыми. Вот, как сейчас, вижу комнату, осенние листья на полу. Открыта дверь террасы. Елена Гуро читает свои стихи. У косяка двери стоит высокий юноша. Это Маяковский…

Целый день писала, не отрываясь.

Работать над «Воспоминаниями» стало нетрудно. Образ большого человека свободно входит в картину. Это как сюжет для рисунка. Иногда можно день просидеть над этюдом, вложить в него массу сил, и все же ничего не получится. Бывает и наоборот… Настоящий объект сам требует, диктует и тональность, и окружение.

Слово требует большей четкости. С краской проще: можно сделать красивое сочетание, достигнуть цветового эффекта, вещь уже играет. В слове — труднее. В нем есть свой закон и ритм. Согрешишь против них — и ничего не выйдет.

Показала написанное Муле. Она одобрила. Перепечатала на машинке и отнесла к поэту. Тот обещал скоро ответить.

Прошло несколько дней. И как-то под вечер позвонили из Гослитиздата. Моя рукопись о Маяковском была принята редакцией и напечатана в сборнике к Десятилетию со дня смерти поэта без всяких переделок.

Я стояла у телефона, обрадованная и удивленная. Дивилась еще больше, когда на следующий день позвонили из редакции журнала «Ленинград». Они Же решили печатать мои воспоминания о Маяковском…

Любуясь книгой, я глубоко задумалась. Не заметила как открылась дверь.

— Муля! Смотри, в какую необыкновенную книгу попали мои воспоминания!

— Да у тебя новая профессия появилась! — изумленно восклицает Муля.

— Ты ошибаешься. Это — случайная работа. Кисти и краски для меня дороже всего. Но воспоминания о Маяковском оказались хорошим уроком. Мне теперь легче, стало рисовать. Я нашла и поняла что-то новое…

Глава пятая

Сильный порыв ветра распахнул окно. Дождь, да еще со снегом, залил подоконник, пол. Захлопнула окно, заперла обе рамы. Спустила занавески. Теперь шум ветра едва доносился в комнату.

Поздняя ленинградская осень… Решила затопить печь. Принесла дров, лучины. Сухие еловые поленья быстро вспыхнули. Мягкий свет настольной лампы столкнулся с веселым отсветом огня. Кто-то постучал в дверь.

— Муля! Замерзла? Садись сюда, поближе к печке.

— У тебя как в раю! А что на улице делается! Ветер совсем не дает идти, выворачивает зонтик. Ледяная вода попадает прямо за ворот, брр…

Она уселась на краю кушетки, протянула к огню посиневшие руки.

— Ты выглядишь совсем девочкой, Муля. Пудов на пять…

Обе рассмеялись.

Свет пламени скрадывал ее полноту. Прядь русых волос упала на лоб. В глазах загорались и гасли искры.

— Погода навела на меня тоску. Огонь разогнал ее. Смотри, Муля, как рассыпаются в пепел груды горящего золота. Мне всегда хочется у камелька рассказывать сказки или вспоминать детство… что-нибудь хорошее.

Я думала сейчас о нашем городе, о моем приезде сюда, о дружбе с Ленинградом, перешедшей в большую, настоящую любовь. Ты знаешь, по рассказам Петербург представлялся мне чудесным городом. Мечтала жить в нем. Окончив гимназию, приехала. Сначала Питер показался мне чужим и страшным. Длинные улицы с высокими каменными домами. Солнца не видно, небо далеко. Дышать нечем. Точно в трубе, со всех сторон тебя давит. Не сравнить с пихтовыми, сосновыми лесами. Потянуло назад, к природе. Но потом красота зданий, река в граните, Медный всадник очаровали меня. А музеи, картины!.. Часами, днями пропадала там. Поразила красота полотен, созданных человеческим гением. Музеи столетиями сохраняют ее. Сила и чары города покорили меня.

И вот я безвыездно живу здесь уже тридцать пять лет!..

Все время работала с книгой. Два года назад стала художником. Теперь живопись для меня — смысл всей жизни…

— Знаешь, Муля, вчера я опять была в Мартышкине.

— Как правильно ты сделала, что похоронила Михаила Васильевича там, на берегу моря, под этой чудесной сосной!

Мне не хотелось ставить на могиле Михаила Васильевича обычный памятник. Я выбрала эту сосну и привезла с моря камень. Ствол сосны розовый, прямой. Высоко вверху зеленая шапка ветвей. Летом солнце палит. Даже песок раскален. Под самым деревом тень…

Одна за другой набегали мысли. Муля не хотела их прерывать. Она молча помешала в печке.

Настоящая любовь не умирает. Она больше смерти. Личное горе вспыхивает внезапно, отбрасывает контроль мозга, ураганом несется по всему существу. Остановить эту бурю ты не всегда властен. Так случилось и со мной. Я думала, что жизнь меня закалила. А вот — нет: смерть любимого, большого друга сломила. Признаться — жить не хотелось… Но на работу я вышла сейчас же после похорон. Заведующий книгоиздательством предложил мне поехать в санаторий. Отказалась. Попросила дать еще больше работы. И началась для меня странная, двойная жизнь. Ночью сердце разрывалось от горя, глаз сомкнуть не могла. Каждая мелочь напоминала его. На работе была совсем другая. Чувствовала свои обязанности, как часовой на посту. Забывала горе и работала, работала… Двойная нагрузка помогла. Дисциплина взяла на повод ослабленную горем волю.

Прошло шесть лет, и вот — живу.

С юношеских лет привыкла чувствовать жизнь, как борьбу. После Октября поняла: жить — это значит всеми силами помогать своей стране.

Я всегда любила живопись, любила музыку. Перед творцами их готова была преклоняться. Таким я чувствовала и Михаила Васильевича. Самые светлые минуты моей жизни — это его изумительная музыка. Рисунки с натуры, нежные, солнечные акварели пленяли меня. Казалось, самое большое, что я могу сделать для такого человека, — это служить ему, создать для него жизнь простую, хорошую, во всем быть ему товарищем и настоящим другом. Я многого не понимала… Только коснувшись красок, начав писать, почувствовала язык искусства. Если бы познать эту радость в дни его жизни, вместе видеть, чувствовать!

Думала — в жизни надо быть чернорабочей, это важнее. Не понимала, что жизни нужны и чернорабочие, и художники. Правда, поздновато, но все же я сделалась художником. Живопись захватила, овладела всем моим существом. И теперь я могу часами, днями работать, забывая о пище и сне…

Печь потухла, даже угли погасли.

— Смотри, Муля, — сказала я, — как уютно в комнате при свете настольной лампы. Надо на зиму устраиваться.

— Сколько у тебя цветов, Оля! Точно сад пришел в комнату.

— Я люблю цветы. Мне кажется, они дольше и бережнее умеют хранить свет солнца.

Сегодня у Мули мы читаем вышедшие номера детского журнала.

Муля живет близко, на нашей улице, в старинном каменном доме. Стены его толстые, печи белые, изразцовые. Окна высокие, полукруглые. Половину маленькой комнаты занимает рояль, место остается только для кровати и стола.

— Тесновато у тебя, Муля!..

— Ничего. Зато могу играть вечерами. Ребят не разбужу.

Мы прошли в соседнюю комнату. Там живет Мулина сестра Ксения с двумя дочками — близнецами Галей и Наташей. Громадный буфет и три кровати почти незаметны в большой комнате.

Мы раздвинули стол. Он, потеряв свою круглую форму, стал длинным.

— А тебе дадут в июне отпуск? — спросила я.

— Обещали. Я досрочно сдала в Москву часть исследовательской работы для Дворца Советов. Думаю, вовремя всё закончу.

— Смотри, Муля, не заключай много договоров, этим летом мы должны обязательно уехать из города.

— Не бойся, на Отпуск заработаю и поедем!

В передней раздался звонок. Явились двадцать юных авторов разом.

Муля положила на стол три вышедших номера рукописного журнала «Ребята». Переписывали их девочки Тоня и Нина. Шрифт получился довольно крупный. Обложки яркие, разноцветные.

Мы с Марией Владимировной бережно относились к тексту. Наша редактура сводилась к исправлению орфографических ошибок да к легкой правке особенно корявых фраз.

Первый номер выпустили в конце лета. Второй — ко дню Октябрьской революции, последний — к Новому году.

Мальчики насмешливо отнеслись к журналу и сразу отказались участвовать в нем. Но для второго номера они сами принесли мне свои произведения. Их участие ввело в журнал военные темы. Появились рисунки самолетов, пушек, кораблей.