— Gromyko?

— Министр иностранных дел Советов. Прилетел всего лишь один из его замов.

— И ты смеешь требовать, чтобы я отложила свои дела и ублажала жалких советских сошек?

— Я не смею. Я требую. Отношения с Советами — это единственный шанс исправить покосившийся баланс наших отношений с Западом. Америка решила, что мы с тобой зарвались. Или тебе рассказать о расследовании, которое затеяло ЦРУ? Или ты еще не знаешь о Райнере Джакоби, который копает под вклады в Цюрихе? Без рвущейся к власти несчастной вдовы, без этой Корасон, здесь явно не обошлось! Или тебе еще не донесли, что пишут агенты ЦРУ в своем отчете о тебе? «Миссис честолюбива и жестока. Бедная родственница аристократов-землевладельцев, она рвется к богатству, славе и всеобщему поклонению».

Ферди тряс около ее лица бумажками, еще что-то зачитывал вслух, но этого она уже не слышала. Ярость переполнила ее до краев. «Бедная родственница…» Назвать бедной родственницей ее, женщину номер один в мире! Они за это поплатятся!

— …а противовесом в отношениях с Америкой могут выступить только Советы. Поэтому ты будешь встречаться с замминистрами, с послами, с самим коммунистическим дьяволом, если он в силах нас с тобой обезопасить от ищеек ЦРУ.

Назвать ее «бедной родственницей»! Хорошо, посмотрим, кто кого!

И началось священнодействие, о котором девочка из послевоенного Толоса не могла и мечтать.

В фильмах, которые привозили солдатам на американские базы, а после крутили в кинотеатрах ее городка, она видела, как блистательные роскошные женщины в комнатах, уставленных букетами роз и орхидей, около огромных гардеробов мерили платья, шляпки, туфли, выбирая, что к лицу. Сцены эти завораживали юную Ими больше, чем все киношные поцелуи и любовные дуэты. Ночами, затыкая ватой уши, чтобы не слышать пьяного буйства отца и слез больной матери, она закрывала глаза и мечтала о такой роскошной ванной, гардеробной. Отбрасывая руки соседских парней и американских гринго, норовящих облапить юную красотку, и выдерживая скользкие взгляды членов жюри того провинциального конкурса красоты, она твердила себе только одно — у нее все это будет! Но даже предположить не могла, сколько будет этого «всего»!

Ими вошла в соседнюю комнату-сейф, где на специальных полках под стеклом хранилась ее коллекция драгоценностей. Золото от Картье не хочу, не то настроение! Брильянтовое колье с рубинами Шопарда — нет, не хочу. Диадему от Тиффани, что в прошлый приезд купила, — глупо метать бисер перед свиньями. Советские скорее всего и понятия не имеют, что такое Тиффани. Лучше жемчуг, национальное достояние, реклама — можем наладить торговлю. Только что-нибудь поинтереснее.

Разглядывая бесконечные стеллажи со своей жемчужной коллекцией (Ноэль как-то измерил полки, на которых она хранилась, — 38 квадратных метров), Ими остановила взгляд на крупной черной жемчужине размером с яйцо небольшой птицы. Жемчужина Лапу-Лапу. Как раз в тему…

***

— Посмотрите, как эти папуасы ездят! Нигде больше в мире такого не увидите. — Мягко переваливаясь через «лежачих полицейских», дипломатический ЗИЛ выехал за ворота элитного поселка, где располагалась небольшая вилла советского посольства, и стал набирать скорость, лавируя между открытыми микроавтобусами, переполненными местными жителями.

— Джипни. Наследство от американской оккупации. В час пик обвешаны, как яблоня в урожайный год. Казалось бы, нас двести пятьдесят миллионов, а в Азию приезжаешь — диву даешься, откуда их столько! — Посол Федорчевский вез своего шефа, заместителя министра иностранных дел Григория Карасина, по столице страны, в которой Ими была некоронованной королевой. — 35 процентов населения за чертой бедности. И это только официально.

— Президент что говорит?

—На войну списывает. Здесь же японцы были, потом американцы их отсюда выбивали. И после американских бомбардировок город весь разрушен был хуже Сталинграда. Президент здесь числится героем партизанского движения. До 1942 года вместе с Макартуром оборонялся и занимался диверсионными рейдами по вражеским тылам. Потом попал в плен, погнали в лагерь смерти Кэмп О'Донел. По пути каким-то чудом бежал к партизанам. Японцы захватили в плен, снова бежал с подозрительной легкостью. По некоторым данным, в партизанскую пору занимался махинациями с военным имуществом, на чем и сколотил начальный капитал.

— А мадам?

— Под стать! Мадам здесь зовут «железной бабочкой». Западные бизнесмены без пакета акций для мадам и ее родни не приезжают. Мстительна. В Ватикане на прием к Папе Римскому явилась в открытом белом платье, ее заставили переодеться в черное с длинными рукавами, так что она выкинула! Когда Папа спустя год прилетел сюда, по всей дороге из аэропорта до резиденции стояли женщины в белых платьях без рукавов. И так искренне приветствовали Папу, даже не понимая, какое оскорбление ему наносят.

— Да-а. Стерва!

— Стерва! Но хороша! На снимках совсем не то! А вблизи будто ветер какой веет. Конкурентов мужа через свою постель устраняла. Устоять не могли. Один за нее жизнью поплатился, а его вдова Корасон теперь под знамена оппозиции всех недовольных собирает. Поговаривают, у убитого был роман с мадам еще до появления на ее горизонте будущего президента. Ревнивый муж не простил. Теперь вдова незадачливого любовника способна отомстить. Только до выборов здесь не дожить. Но протестный электорат в наличии, — посол показал на женщину в грязной майке, кормящую малыша грудью прямо у проезжей части. Одной рукой она лениво придерживала ребенка, другой мешала похлебку, которую тут же варила на маленькой коптилке.

— Нищета чудовищная. Посмотрите, вон семейство в коробке, точно Полкан в будке. Только у наших Полканов будки попрочнее.

— Богатые от этой нищеты прячутся в своих конгломератах. Внутри столицы строят свои поселки охраняемые, виллиджи. У каждой такой «деревни» свой статус престижности. Огораживаются заборами, вооруженная охрана, там и живут, и работают, иногда из одной деревни в другую ездят. Все чинно. Ни нищеты, ни вони…

— Ладно, Олег Степанович, у нас в Барвихе заборы тоже не низкие. И на Ленинских горах.

Сидевший на переднем сиденье и дотоле молчавший советник посольства Кураев обернулся. «Вот теперь ясно, кто здесь представитель конкурирующей службы, — подумал Карасин. — Донесет. Интересно, как сформулирует? Где-то я его видел. Это же выражение ужаса в водянистых глазах…»

Мысль о возможном стукачестве его не пугала. Пробный шар был закинут им специально, в расчете узнать, при ком можно говорить, а при ком нельзя. Да и полномочия на сей раз у него были неограниченные. Советам был нужен здешний диктатор. Поэтому на все, что он, заместитель министра, скажет или сделает в этой поездке, глаза будут закрыты. Хоть саму первую леди в постель затягивай.

Карасин улыбнулся — настолько невероятной показалась мысль. Нет, называть себя святым он бы не стал. Но тонкую грань между допустимо-ненаказуемым и опасным чувствовал подспудно. В Китае, где в 50-е годы он начинал работать, знакомый службист показал ему однажды отчеты, которые китайские девушки писали после каждой встречи с советскими дипломатами и специалистами. «Товарищ Иванов положил мне руку на колено, и я прочувствовала, что мое сердце наполняется горячей любовью к братскому советскому народу. Товарищ Иванов поднял свою руку выше, и чувство признательности Коммунистической партии Советского Союза за помощь, оказанную Коммунистической партии Китая в деле построения социализма, стало еще горячее…»

После подобного чтения желание отвести душу на братских китайских коммунистках как рукой сняло. Даже когда жена не появлялась в Пекине по нескольку месяцев, любая его плотская мысль быстро перебивалась точным представлением о том, что завтра китайский, а потом и советский службисты будут в подробностях читать, на каком именно этапе товарищ Карасин заставил боевую китайскую подругу испытать чувство глубокой признательности братскому советскому народу.

Зато потом в Японии он оторвался. Петька в год его перевода поступал в институт, Алла осаждала его друзей и сослуживцев, лично курируя процедуру прохождения всех этапов внесения родного чада в списки принятых в Институт международных отношений. А он в Саппоро тогда праздновал разговение. За каждым из советских дипломатов был приставлен хвост, но азиатская буквальность спасала и здесь. Хвост неотрывно следовал с девяти утра до шести вечера. Аккуратные японцы считали, что советские дипломаты не станут заниматься шпионской деятельностью в свободное от работы время. И после шести он был абсолютно свободен… И в реканах на Хоккайдо, куда ему постоянно приходилось ездить, улаживая бесконечную напряженность по поводу северных территорий, расслабившись после фуро, он показывал подкладывающей сашими хозяйке мизинец. Сигнал принимался молниеносно, и через несколько минут появлялась миловидная девушка в кимоно. Местные азиатки чем-то даже похожи на тех его японских раскрепотительниц. Интересно, мадам в том же стиле?

Не успев войти в зал приема, она кожей почувствовала — что-то случится. Она не слышала, как шедшая рядом с ней дочь нудит о своем последнем увлечении, желании дирижировать национальным симфоническим оркестром. Детей своих Ими вроде бы любила, но подспудно никогда не прощала им главного — того, что они не дети Бени.

Перешагнув порог, она почувствовала ВЗГЛЯД. Взгляд на себя со стороны. Тот самый ВЗГЛЯД. Будто Бениньо мог воскреснуть, прийти в президентский дворец и от дальнего столика у окна любоваться тем, как входит она.

Распрямившаяся спина, взмах ресниц, легкая улыбка с дорогим блеском на губах, движение руки вдоль бедра, словно чтобы оправить складку на сверкающем россыпью мелких алмазов платье от Сен-Лорана.

Она видела себя со стороны. Чужими глазами. Взглядом, который поглощал ее.

Медленно поворачиваясь в сторону, откуда мог видеть ее тот, кто мог так ВИДЕТЬ, она почти закрыла глаза. Сейчас она повернется, а на том месте окажется пустота. Дыра. Как в прошлом апреле в венской опере — ей тоже показалось, что она чувствует тот взгляд, она обернулась и увидела лишь пустую ложу. Бени там быть не могло, потому что его не могло быть уже нигде. Но в той ложе не было и никого другого. Пустота.

И сейчас, медленно открывая глаза, она готовила себя к пустоте.

— Ими, наконец! — голос мужа раздался с того самого места, которое она так хотела и так боялась увидеть. Ферди?! Не может быть. Это не может быть взгляд Ферди! Этого только не хватало!

Она открыла глаза и увидела рядом с мужем высокого господина европейской внешности, в легком, отлично сшитом костюме. У незнакомца был тот самый ВЗГЛЯД, которого она жаждала. Сомнений быть не могло.

— Ими! Это мистер Григори Карасин, советский депьюти-министер.

— Счастлив познакомиться с самой таинственной и самой прекрасной женщиной мировой политики, — едва уловимый русский акцент в его безупречном английском казался чарующим.

Она стояла рядом, улыбалась и не знала, что сказать. Впервые за долгое время она чувствовала себя толосской провинциалочкой, пришедшей наниматься на работу в магазин господина Доминго, безумно боясь, что ее не пустят и на порог роскошного заведения. Сейчас она боялась, что этот русский не пустит ее на свой порог и, ограничившись протокольной любезностью, отбудет в свое посольство. Ей хотелось, до пересохшего нёба хотелось взять за руку этого советского дипломата и увести, как можно скорее увести с общих глаз.

— Где вы остановились, господин Карасин? — спросила она и взяла протянутый бокал, спеша скрыть сухость губ за глотком. Слова не слушались.

— В нашем посольстве в Дас Маринес, мадам.

— Совершенно неразумно. Такой высокий гость должен жить во дворце. Тем более что нам с Фердинандом необходимо многое с вами обсудить, правда, Ферди? — выговорила она, опираясь на руку мужа как на спасательный круг.

Супруг взирал с изумлением. Черт поймешь этих женщин, его жену тем более! Никогда не знаешь, что у нее на уме. Он по-прежнему боялся, что Ими выкинет одну из штучек, на какие способна. Но вместо тигрицы перед ним был робкий ягненок. Какая-то новая игра в кротость. Неужели угроза о расследовании ЦРУ и уверения в необходимости советского противовеса показались ей столь значительными?

— Да-да, конечно. Завтра с утра мы могли бы продолжить наши переговоры. И пострелять в тире. Дорогая, Григори тоже отличный стрелок, чемпион Москвы.

— Это в далеком прошлом, — ответило ее наваждение и снова улыбнулось.

— Хе-хе, признаться, национальное первенство по стрельбе, которое я выиграл, состоялось тоже еще до войны. Но рука настоящего стрелка не дрожит, сколько бы лет ни минуло, — хвастал муж.

«Зато дрожит что-то другое», — подумала она, соображая, куда бы отправить мужа, чтобы остаться с русским наедине.

— Я обещал Григори, что мы с тобой споем дуэтом, — пыхтел муж.

— Наслышан о вашем великолепном сопрано, — чуть поклонился русский.

— Мы так давно с тобой не пели, Ферди, даже и не знаю, сложится ли дуэт. А вы не поете, Григори?

— О, пением это вряд ли назовешь. Но, признаться, нас неплохо готовили к дипломатической службе. Музыка и танцы входили в число обязательных дисциплин.

— Я с удовольствием спою с вами. Когда-то давно я знала русский романс. «Одьнёзвучино звьенит колеколичик». Ферди, Бенджи хотел с тобой поговорить! — она чуть заметно придавила руку мужа. — Это важно! Господин Карасин извинит тебя. Мой брат Бенджамин занимается электротехническим развитием страны, у него срочное дело к президенту.

Бенджи давно уже стоял в малой гостиной в изрядном подпитии, и она знала, если Ферди попадет к нему в руки, то вырвется не скоро. Что и требовалось.

— А мы с Григори займемся музыкой.

Она еще раз сжала локоть мужа, который расшифровал сигнал, как хотелось ему: иди, без тебя я быстрее все улажу.

Пение не получилось. Не потому, что не звучало — напротив, оказалось, их голоса вполне неплохо звучат вместе, а потому, что ей хотелось как можно скорее остаться с ним наедине. Пока пели романс и он подпевал и тихим шепотом подсказывал ей забытые трудные русские слова, это ощущение только усилилось. Распорядившись заканчивать прием и провожать гостей, Мельда увела гостя в угол гостиной.

— Странное имя — Григори. Похоже на Джордж, Георг.

— Георг по-русски скорее Георгий. Такое имя в нашем языке тоже есть. Оно схоже с моим, но все-таки иное.

— Трудное имя. А как вас мама в детстве звала?

— Мама? — казалось, русский чуть растерялся. Роскошная диктаторша, сияющая бриллиантами на платье и жемчугом на шее, спрашивает, как его в детстве звала мама. — Мама звала меня Гришкой. Гриша.

— Gr’isha. Тоже сложно. Может, просто Григ. А я Ими. Идет?

— Идет, — сказал он тем мягким, домашним голосом, каким говорил о своей маме. И тут же снова с металлическими нотками: — Позвольте вам представить моих коллег. Посол Советского Союза господин Федорчевский.

Во всех залах уже не осталось гостей, и только сопровождавшие Карасина дипломаты жались в углу, не зная, что им делать без приказа начальства.

— Советник посольства господин Кураев. — Как он был непохож на сопровождавшую его серость!

— Ваши коллеги могут спокойно вернуться домой. С этой минуты всю заботу о вас мы с мужем берем на себя.

Откровеннее было бы только сказать; «Пошли вон!»

Он тронул кулон на ее груди.

— Какая необычная подвеска. Неужели это природная жемчужина?

— Очень старая. Жемчуг обычно не переживает столетия, умирает. А эта живет уже много веков. Легенда гласит, что эту жемчужину вождь острова Мактан Лапу-Лапу подарил дочери вождя соседнего острова Себу. Но тут некстати приплыл Магеллан, в которого девушка влюбилась. И отдала жемчужину чужестранцу. Взбешенный Лапу-Лапу Магеллана убил. Девушка умерла от горя. А жемчужина передавалась на Себу из рода в род.

— Красивая легенда. Но у Пигафетты нет ни малейшего намека на дочь вождя и любовный треугольник.

— И кто такой этот ваш Пигафетта?

— Он один из восемнадцати моряков, которые в 1522 году вернулись в Испанию после кругосветного плавания Магеллана. Правда, уже без него самого.

— Испанец?

— Итальянец. Вольнонаемный. По его запискам и стало известно все, что произошло в двухгодичном плавании. И Пигафстта описывает лишь конфликт двух вождей племен, в который некстати вмешался Магеллан. За что и поплатился.

— И ты хочешь, чтобы европеец, чувствовавший себя на этой земле завоевателем, своей рукой написал, что его адмирал пал, отстаивая не владычество испанской короны, а всего лишь любовь туземки! Умолчал этот ваш Пигафетта. Под страхом смерти не признался бы в подобном. Счел бы грехом. Но скажи, есть ли нечто великое в этом мире, что совершается не ради женщины, а?

Он вглядывался в тьму кулона.

— Думаешь, эта жемчужина прожила более четырехсот пятидесяти лет?

— Может, это всего лишь легенда. Но это необычная жемчужина. Не только величиной. Я чувствую в ней странную силу. Когда надеваю ее, в моей жизни случаются удивительные события. Как сегодня, когда я встретила тебя.

Блеск в ее глазах стал таинственным.

— Бахаа на! Будь что будет.

Она приподнялась на локтях и заглянула в лицо Григори. Красив. Как красив!

— В моей стране меня зовут «железной бабочкой» и не замечают, что бабочка проржавела. Я не могу без тебя. Начни я сейчас задумываться, как совместить твой закрытый режим и мое чувство, я сойду с ума, Григ. Но я что-нибудь придумаю! Ты же ездишь по миру. Слава Господу, это твоя работа. Я буду прилетать туда, где будешь ты.

— Отследят.

— Нет таких следящих, которых нельзя было бы перекупить. Я приеду к тебе в Москву. Я никогда не видела настоящую зиму. Несколько раз в Вашингтоне и в Токио я видела снег, и все. А у вас, говорят, роскошные меха…

— Ты не чувствуешь разницы. Здесь ты хозяйка. Но там хозяин не я. В Москве ты будешь слишком высокой гостьей. У нас иное государство. Если все, что произошло, станет известно в Москве, я скорее всего лишусь должности. И еще много чего лишусь. Тебе этого не понять. Меня выгонят из партии, и я умру нищим стариком.

— Умереть нищим я тебе не дам. Ты даже не знаешь, насколько я не дам тебе умереть нищим! Ты даже себе представить не можешь! Я подарю тебе самолет. Он будет ждать тебя где-нибудь поблизости в Европе. Стоит тебе только оказаться вне твоей страны, он будет привозить тебя ко мне…

— Ты фантазерка. Даже не думал, что ты такая фантазерка.

— Как смешно. Дожить до пятидесяти четырех лет (она впервые не задумываясь назвала свой возраст), чтобы испытать такое… Нет, не думай, у меня было много мужчин. Даже слишком много… Но… В юности я любила одного. Я словно дошла с ним до какой-то черты и остановилась. И всю жизнь простояла на этой черте, ожидая, кто же сможет повести меня дальше. И никто не мог. Ни с кем ничего подобного я не ощущала… И только сегодня… Ничего, что я тебе это говорю?

Вытирая ее слезу, он думал о странности жизни. Скажи ему кто-то утром, что ночью в самой роскошной постели самого роскошного дворца он будет вытирать слезы женщине, которую официальная советская пропаганда не представляет иначе как азиатскую диктаторшу, наживающуюся на несчастьях своего народа, он бы решил, что все вокруг сошли с ума.

— Почему ты отворачиваешься? Я ужасна?!

— Ты ослепительна. Но… Я не могу смотреть на свечи. Прости.

— Я задую свечи!

Босая, она выскочила из постели, даже не подумав позвать прислугу, как сделала бы еще сегодня утром. Быстро, быстро, еще быстрее, боясь, что исчезнет волшебное ощущение, она задувала одну задругой большие свечи на бюро и туалетном столике, и длинной старинной тушительницей дотягивалась до свечей в подвесном канделябре.

— Я родился во время лесного пожара. Маму вывозили на самолете, в небе она начала рожать и между схватками в иллюминаторах видела горящий лес. Может, поэтому я не могу спокойно смотреть на огонь…

Он вытирал слезы плачущей женщине и не хотел думать о ней как о диктаторше. Словно чувствовал всю степень ее несчастья, в котором она никогда ни за что не признается и себе самой. И, успокаивая, качал ее, прижав к груди, как маленького плачущего ребенка с большой черной жемчужиной вместо погремушки.

7

Школа экстремального вождения

(Женька, сегодня)

Тормозить на узкой дороге, ведущей к шоссе, я не стала. Тут же какая-нибудь елка превратилась бы в сотрудника соответствующего ведомства. Зато, выбравшись на большую дорогу и влившись в общий поток, решила, что пора в подходящем месте остановиться и подумать. Место все не попадалось. Приходилось ехать дальше, бегло соображая на ходу.

Попробуем представить себе, что все случившееся не паранойя. Тогда человек, возникший из дверей агентства «Синяя Борода» и скрывшийся в его недрах после странного падения под колеса моей машины, мог прикрепить к ее днищу нечто, что разнесло к чертовой матери мое старье и два случайных «Мерса». И если все это сложить с тем, что фирма со столь подходящим для брачной конторы названием принадлежит семейству дяди Жени, то вполне сходится и «стрелка», назначенная мне в Кремле.

«Совсем не догадываешься?» — спросил случайно или прощупывал?

Что может потребоваться от меня дяде Жене? В том, что такой человек, как он, способен идти к своей цели любым путем, включая взрывы, сомнений у меня не возникало. Еще не такими делами ведал этот профессионал власти. Но…