История с танцем призраков

Одеяла тотчас убрали. В шалаше возник клинышек золотистого света — от костра снаружи через маленькое отверстие ворвалась струя свежего, холодного воздуха.

— Опусти голову к земле и подыши прохладой, — велел прадедушка, и Том, скрючившись, припал к земле, он вдыхал ее морозные запахи, ощущал голым телом прикосновение каждой отдельной травинки.

Как легко и радостно стало на душе! Но скоро вход снова завесили, температура снова начала расти и на сей раз поднялась еще выше. И опять, когда терпеть стало совсем невмоготу, полог откинули и в шалаш ворвался холодный воздух.

И еще раз все повторилось. В голове у Тома гудело. Мир больше но существовал, все заслонил собой обжигающий жар. Пород его натиском Том чувствовал себя мелкой, крохотной песчинкой. А время словно остановилось. Растворилось, исчезло.

Наконец шалаш снова откупорили и прадедушке поре-дали обрядовую трубку. Он осторожно принял ее, одной рукой поддерживая мундштук, другой — вырезанную из камня чашу для табака. Том видел очертания прадедушки — от костра на него падал оранжевый отсвет. Вождь поднял трубку над головой.

— Я с тобой в мире, Великий Дух, с тобой и с братом моим, — произнес он нараспев, четыре раза затянулся из трубки и передал ее Тому.

Рука Тома так дрожала, что он едва не выронил трубку, старец пришел на помощь.

— Я не могу курить с тобой эту трубку, прадедушка, — тяжело дыша, выговорил Том. — Насчет укладки… я тебе соврал.

— Хочешь сказать правду?

— Должен.

Слова сами катились с языка, как катился по его спине пот. Том рассказал все с самого начала: как они впервые увидели священную укладку за стеклом в музейном шкафчике, как похитили ее. Когда Том умолк, па него тотчас накатила слабость, зато обличающего жара в плечах больше не было.

— Теперь ты имеешь право держать трубку, — вот все, что ответил прадедушка на исповедь Тома, но этого оказалось достаточно — тяжелая трубка уже не вываливалась из рук мальчика, и вслед за старцем он произнес ритуальные слова. Потом вернул трубку прадедушке. Тот бережно отложил ее в сторону, и вход завесили одеялами в четвертый раз.

— Ты не удивился? — прошептал Том сквозь тьму.

— Нет, — спокойно ответил вождь. — Когда я прочитал в газетах, что кто-то забрался в музей, я сразу заподозрил неладное, хотя ничего из музея якобы не пропало. А увидев тебя, я все понял.

— Сначала казалось, мы всё так ловко провернули.

— А сейчас не кажется?

— Нет. Сам себе противен.

— Пар помог тебе очиститься и увидеть вещи в их истинном свете. — Голос старца звучал вяло, безжизненно.

— Прадедушка, тебе плохо? — Том встрепенулся — вдруг прадедушке потребуется помощь?

— Нет. — Это был даже не шепот, а шелест. Между тем жарило, как в топке. Час назад Том мог бы

поклясться, что терпеть такую жару — выше человеческих сил. А сейчас ему верилось: понадобится — и он будет терпеть хоть вечность.

— Как же мне быть? — виновато спросил он старого вождя.

Ответа не последовало, старец по ту сторону ямы с горячими камнями бормотал какие-то молитвы. Том снова уткнул голову в колени. Наверное, так чувствуешь себя, когда тебя сжигают на костре. Или когда попадаешь в кратер вулкана. Или в ад.

Вдруг он понял, что знает ответ на свой вопрос.

— Я должен положить укладку на место, так?

— Сам знаешь, как поступить.

— Завтра. Сразу после школы. Пит мне еще раз поможет. Я положу укладку туда, где взял, обещаю.

Прадедушка не ответил.

— Разве этого мало? — в отчаянии прошептал Том. Его прошиб пот. — Что же еще? — снова спросил он. — Прадедушка, я сделаю все, что ты велишь.

Старец наконец заговорил слабым, надтреснутым голосом:

— Мне открылось: когда понесешь назад укладку с талисманами, ты будешь при этом искать свой дух. Значит, это пойдет тебе только на пользу.

— По ведь ты говорил, что я должен искать мой дух один и где-то на высоком месте.

— Высота не только в том, на сколько футов ты поднялся над уровнем моря. Всего важнее, что в твоей душе. Бывает, человек оказывается один в толпе людей, а опасность — она может подстеречь любого из нас не только в лесу или на горе, по и в центре города. Укладку ты положишь на место сам, и твой друг ничего не должен об этом знать. Ты это сделаешь один, ночью.

— Но, прадедушка, — в отчаянии перебил его Том, — как же я попаду в музей ночью?

Старый вождь продолжал говорить, будто не услышал:

— Ты сделаешь это ночью, потому что только ночью можно найти свой дух. Мы танец призраков для того и танцевали, чтобы защитить тебя от ночных странников. Слушай внимательно. Ничего не ешь после захода солнца. Молись. У тебя есть четыре ночи, чтобы взобраться туда, откуда ты похитил укладку. Если и на четвертую ночь положить ее на место не удастся, знай: дух тебе отказал. Тут я ничего не смогу поделать.

— Понял, прадедушка, — прошептал Том, уткнув голову в колени.

— Вот и молодец! Испытание паром окончено. Ты очистился и готов идти на поиски. — Голос прадедушки вдруг окреп, в нем зазвенели веселые нотки: — Открывайте!

Кто-то снова — в последний раз — откинул одеяла, и, блестящие от пота, они выползли в обжигающую холодом ночь. Костер погас, от него шло лить слабое мерцание. Звезды на небе казались льдинками, а на севере, от горизонта и почти до зенита, зеленой газовой паутинкой на космических ветрах покачивалось северное сияние.

Тома завернули в шершавое полотенце и как следует им растерли. Потом дали его вещи, и он, как в полусне, оделся. Трусы, рубашка, носки — как странно ощущать кожей их прикосновение! Он ясно чувствовал каждый нерв, каждую клеточку своего тела, словно только в эту минуту в нем проснулась жизнь.

Они с прадедушкой неторопливо зашагали по траве, спустились с холма к дому. Возле него, чуть в стороне от дороги, стояла машина. Надворная постройка, огородик, и через спальню они вошли в кухню.

За столом вместе с Питом сидел отец, а миссис Грейфезер разливала по кружкам чай. Отец явно чувствовал себя не в своей тарелке и, завидев Тома и вождя, вскочил на ноги:

— Уж очень ты задержал парня, дедушка.

— Понимаешь, внук, бывает, что спешить никак нельзя. Перед дорогой ему обязательно надо попить горячего чайку — ведь сколько воды забрал у него пар!

В голосе прадедушки слышалась легкая укоризна, и это остудило отцовский пыл. Он нахмурился.

— Ты ведь знаешь, я этот пар и прочие подобные дела не одобряю. Все это предрассудки, — пробормотал он.

— Он внук моего сына, — таков был ответ старого вождя.

Том залпом осушил огромную кружку сладкого крепкого чая. И в ту же минуту отец снова заторопился. У дверей прадедушка передал Тому укладку, завернутую в кусок старой простыни.

— Завтра вечером, — напомнил он, и Том согласно кивнул:

— Обещаю.

В машине он почти всю дорогу продремал, а дома только успел убрать укладку в ящик стола и рухнул на кровать, как подкошенный. Но сквозь волны сна до него вдруг дошло: а ведь отнести укладку в музей ночью — это не шутки, вынести ее было куда проще. И если он хочет сдержать данное прадедушке обещание, придется действовать в обход закона. Иначе в музей ему не попасть!

Глава V

Едва Том проснулся в понедельник утром, его оглушила бесстрастная реальность — он полностью осознал суть данного прадедушке обещания. Требование вождя было ясным и четким, но оставляло никаких сомнений. Ночью он должен взобраться к музею. То есть он не может просто пройти восемь кварталов и со стороны Второй авеню, через кусты вокруг музея проникнуть на его территорию — пет, надо спуститься к низкому берегу реки, а уже оттуда взобраться наверх по круче Правительственного холма, а ведь там прожектора…

Давясь овсяной кашей, Том представлял себе, как он, ускользая от прожекторов, карабкается к музею, а тот небось охраняется почище монетного двора, особенно теперь, когда после их с Питом визита сработала тревога. Власти наверняка решили, что кто-то нацелился на их драгоценные золотые статуэтки. И они будут бдительны как никогда. Ладно, допустим, сквозь свет прожекторов он прокрадется незамеченным, а дальше? Ведь надо как-то попасть в музей: через дверь, через окно… Обязательно сработает какая-нибудь сигнализация, и что тогда?

Вдруг зазвонил телефон, и Том вскочил с места, его прошиб холодный пот, будто и вправду сработала но дававшая ему покоя сигнализация.

— О господи, Том! Да что с тобой сегодня? Так и дергаешься. Раньше чуть молоко но опрокинул…

— Извини, мама.

Звонил Пит.

— Том приди в школу пораньше, ладно? Надо поговорить.

— Насчет чего?

— Шутишь, что ли? — Последовала пауза. — Так придешь?

— Постараюсь.

— В восемь.

— Ладно.

Пит ждал его па углу возле школы, зыркая по сторонам горящими от нетерпения глазами. Он затараторил, не успел Том подойти к нему:

— Первым делом большое спасибо, что взял меня на танец и па празднество. Давно так здорово не было. Ни на что этот вечер не променял бы. Жаль, что тебе жареного мяса не досталось. Куда, кстати, ты исчез? И что там было? Миссис Грейфезер мне что-то пыталась объяснить, да я толком но понял.

— Прадедушка и я прошли испытание паром. Это часть ритуала, — неохотно пояснил Том.

Пит, конечно, хороший друг. Можно сказать — лучший. Если совсем по-честному, единственный человек, которому можно доверить самое сокровенное и не бояться, что тебя высмеют. Но иногда от его любопытства просто невмоготу. Индеец никогда не стал бы задавать такие вопросы — уж слишком они личные. Иногда надо и помолчать.

— Расскажи подробнее, — заинтересованно настаивал Пит. Недовольства Тома он, кажется, не заметил. — Почему из-за этого тебе пришлось пропустить пиршество?

— Ну, там жарко, — не стал вдаваться в детали Том. — А надо это для очищения.

— Как сауна, да?

— Ни капельки не похоже, — огрызнулся Том и тут же вспомнил: ему самому поначалу пришло в голову сравнение с сауной. Он заставил себя улыбнуться: — Извини, Пит. Понимаешь, даже не знаю, как это описать. Если начну, сразу дураком себя почувствую.

— А-а, понятно, — произнес Пит голосом человека, которому как раз ничего не попятно. Все же, сделав над собой усилие, он сменил тему и бойко продолжал: — Знаешь, когда вождь Лайтфут передал тебе укладку при твоем отце, я решил: ну все, пропали! Вдруг, думаю, он спросит, что это такое?

— Отец? Никогда. — Том ухмыльнулся. — Ему удобнее не знать. Он, наверное, подумал, что это связано со вчерашней церемонией. А говорить об индейских ритуалах — не в его правилах. Боится, вдруг прадедушка его во что-то такое втянет. Он ведь от этой стороны своей жизни начисто открестился.

— Ну и зря. Это же так интересно. А все-таки, Том, зачем вождь вернул тебе укладку? Я видел, как он держал ее во время церемонии — вроде был в восторге, что заполучил ее назад.

— Так оно и было. А когда я ему первый раз сказал об укладке, думал, он от радости заплачет. Но… Прадедушка не из тех, кого можно долго водить за нос. Он догадался, где мы ее взяли.

— Что?! Не может быть!

— Представь себе. Он прочитал в газетах, что кто-то пытался залезть в музей.

— Но о пропаже священной укладки там не было ни слова. Точно. Я эту заметку наизусть помню. Да в музее и не подозревают, что из витрины исчезла укладка, уверен! Там считают, что кто-то позарился на золотые фигурки. В газете только про них и было, описания, фотографии и все такое.

— Знаю, Пит. Сам не могу понять. Может, тут телепатия. Так или иначе, но прадедушка знал, что укладку мы стибрили.

— Мы, кажется, договорились, что это вовсе не кража, а? Просто возвращение прежнему владельцу, помнишь?

— Боюсь, у прадедушки на такие дела свой взгляд.

— Он что, обвинил тебя в воровстве?

— Не успел. Я сам сказал. По ему и так все было известно.

— Сам сказал? Ну ты даешь! II что, он теперь кому-то… Нет он этого никогда но сделает. Погоди-ка. Попробую угадать. Он хочет, чтобы мы положили ее на место? Точно? И именно поэтому в такой ясный день ты ходишь чернее тучи.

— Примерно так.

— Ого, задачка так задачка! Один раз музейную охрану околпачили, теперь у них ушки на макушке, да тут еще на их головы это бесценное золото. А может, вождь Лайтфут не против подождать хотя бы месяц, пока не уляжется шумиха? Пот, наверное, против. Ладно, переживать не будем. Что-нибудь придумаем. Разработаем такой план, что закачаешься… — Глаза Пита сверкнули, и Том совсем пал духом — по выражению лица Пита он понял, что тот снова играет в резидента. Но сейчас эта игра не показалась Тому забавной.

— Пит…

— Знаешь, Том, пожалуй, самый гениальный и самый простой способ вот какой: поболтаться по галерее, подождать, пока она опустеет, а потом взять и положить нашу укладку на стекло шкафчика с экспонатами.

— Пит…

— Да, знаю, это довольно примитивно, лишено изящества. Но честно говоря, положение пиковое, охрана будет прислушиваться к каждому шороху, и, по-моему, этот путь — самый безопасный. Я слежу за дверьми, а ты кладешь укладку прямо на стекло. Главное, чтобы не угля дел телеглаз. Несколько секунд — и дело сделано. Жаль, конечно, что все так повернулось, да и несправедливо это. Вождь Лайтфут должен был оставить укладку у себя. В смысле, моральное-то право у пего есть… Ну все равно, танец — это было просто потрясающе, да и, когда брали укладку, нервишки себе пощекотали здорово. Я всегда в таком деле хотел себя попробовать…

— Пит, послушай ты, наконец!

— В чем дело, Том? Есть идея получше? Выкладывай. Слушаю.

— Положить укладку на место я должен сам.

— Конечно. Я просто покручусь в галерее, буду стоять на страже.

— Нет. Совсем сам. Один. Сольный номер. — Думая о том, чтобы не нарушить прадедушкины инструкции, Том против своей воли произнес эти слова резко, отрывисто.

Пит даже изменился в лице:

— Да? Ну, если так, извини, что вмешиваюсь. Ой, уже звонок. Пора идти.

И, круто повернувшись на каблуках, он деловито зашагал ко входу в школу.

— Пит, ты извини… я вовсе не… но я не могу… — Голос Тома потонул среди гомона и визга школьников: все кинулись на штурм дверей, ведь через пять минут звонок на урок.