Волчий капкан

– Ничего, кроме молока. Ей только молоко подавай, в любое время дня и ночи.

– Потому она такая – кровь с молоком, – продолжил я нараспев, подражая исполнителям народных песен.

– Вот именно, – согласился он смущенно, пытаясь правильно понять, что означает мой тон – подтруниваю я над ним или всегда так разговариваю?

Но Росица оказалась совсем не "кровь с молоком", а только "молоко": кожа у нее была действительно молочной белизны, почти как полупрозрачный китайский фарфор, который красовался на почетном месте в серванте у Златы. Изящное создание с голубыми глазами, бескровными губками, пепельными волосами. И вдобавок – стройные ножки. На фоне ее фарфоровой красоты Пырван, я и Злата выглядели огромными и неуклюжими, словно высеченными из камня. Да-да, даже Пырван, чье выразительное лицо произвело на меня такое впечатление в первый момент нашего знакомства именно благодаря тому, что совсем не совпадало с моим представлением о внешности борца. Одним словом, они были прекрасной парой, прекрасной, но… скучной.

Я пригласил их в гостиную, все сели – теперь Росица напоминала мне птичку, вспорхнувшую на самый краешек ветки. Воцарилось молчание… Пырван был одет в темный костюм из дорогой ткани, галстук заколот булавкой, на рукавах – запонки из оникса. В таком виде люди ходят на премьеры. Я забыл ему сказать, что ужин будет совсем непринужденным, и теперь чувствовал себя немножко неудобно в свитере из грубой шерсти. Хорошо, что Злата догадалась нарядиться в новое зеленое платье с пуговками снизу доверху. А Росица, ее во что ни одень, все равно останется… ребенком. Я попытался себе представить "художественных" гимнасток, которых столько раз видел по телевизору. Перед мысленным взором возникли красивые женственные формы: изящно очерченные бедра, тонкие талии, маленькие, но округлые груди – верный признак хотя еще не созревшей, но все-таки женственности. Однако я и раньше замечал: на некоторых из них платье болтается, как на вешалке, а стоит им раздеться – богини, да и только. Росица, конечно, и не подозревала, что за мысли приходят мне в голову. Все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы произвести хорошее впечатление: милая, воспитанная девушка, которая открывает рот, только если ее о чем-то спросят. Случай подать голос ей представлялся, однако лишь за счет моего хорошего настроения. Мой запас банальных вопросов уже был исчерпан, и поскольку Пырван явно не разделял моего желания поддерживать беседу, за столом снова воцарилось тягостное молчание. Я подумал, что Пырван тоже смертельно скучает, причем именно из-за присутствия той, с кем ему не должно быть скучно. Интересно, так ли это? Я внимательно на него взглянул. Он перехватил мой взгляд, виновато улыбнулся, как будто хотел сказать: "Я же вас предупреждал" и машинально потянулся к стакану с кока-колой. Они пили кока-колу, а я сливовицу. Спиртное, однако, не помогало. Оно создает хорошее настроение, только когда выпивка правильно распределена между всеми, кто сидит за столом. Железное правило! И что это Злата так медлит? Что там с пирогом? Злата, золото мое, за твое здоровье! Давай с тобой чокнемся, раз уж больше не с кем. Не любишь сливовицу, но в этот раз выпьешь! И винца выпьешь, гипертония выдумана для мужчин, так что хватит притворяться… Пырван налил себе второй стакан кока-колы и выпил его почти залпом, слегка поморщившись, явно через силу. Мне стало его жаль. "Знаешь, немножко воображения – и кока-колу можно принять за хороший коньяк". "Я так и делаю", – ответил он со скрытой самоиронией и прикоснулся к руке Росицы:

– Ты не хочешь поесть? Поешь, не срами меня. В один прекрасный день ты просто переломишься, как тростинка…

По глазам девушки нетрудно было понять, какие чувства она к нему питает.

(Плохо, плохо устроен этот мир – в чувствах никогда не бывает равенства!)

Наконец-то вошла Злата с блюдом – от горячего пирога поднимался ароматный пар. Она ловко разрезала его на куски и положила каждому полную тарелку. В ответ на наши протесты у нее нашлись слова и жесты, которые усмиряли даже генералов: "Тихо! Здесь я командую!" Нет, честное слово, как только появляется Злата, атмосфера сразу меняется – делается шумно и весело. Вроде никак особенно не старается, но вся излучает бодрость и доброжелательность, когда вкатывается в комнату как румяный колобок, в любой момент готовый рассмеяться… Хотя, что это я так много внимания уделяю Злате, в моем рассказе она существенной роли не играет, как, впрочем, и Росица. Нас интересует прежде всего Пырван. И именно на него нужно обратить внимание. Мне не по душе его отношение к этой гимнастке. Будь он постарше, я бы сказал, что в гостях у нас строгий папаша и застенчивая дочка. Покровительственно – вот как он к ней относился. Ничего общего с той ревнивой дистанцией, которая всегда существует между влюбленными. Когда Росица от смущения расплескала кока-колу из своего стакана, он недобро посмотрел на нее и прошипел: "Сколько раз я тебе говорил, осторожнее!" Девушка чуть не расплакалась, но в следующий момент его сильная рука обняла ее за плечи, и темная голова склонилась к светлой: "Ладно, ладно, ничего страшного!" Он достал носовой платок и, встав на колени, начал вытирать мокрое пятно на ее юбке. Росица боялась пошевельнуться.

– В таких случаях, – авторитетно заявила Злата, – мужчины не вытирают пятна, а покупают новое платье.

– Именно так я и сделаю, но она не хочет принимать от меня подарки.

– Вы почаще об этом вспоминайте, а уж мы как-нибудь постараемся преодолеть скромность. Правда, Росица?

– Да, – робко ответила девушка.

Я смотрел на них и думал: интересно, как относился Пырван к своей бывшей подружке? Неужели так же?

Что-то не верится. Скорее уж она вытирала его облитые вином брюки, стоя перед ним на коленях и осыпая его милыми упреками:

– Медвежонок, если ты и впредь будешь таким неряхой, я тебя запру на чердаке со своими старыми куклами!..

Однако я снова увлекся. Не знаю, может быть, я вас разочарую, но и Десислава-Деси в моем рассказе, пожалуй, разделит судьбу Росицы и Златы, то есть не будет центральным действующим лицом. Заметьте – я сказал "пожалуй". Поскольку какую-то роль она все-таки играет, а не служит просто фоном, как другие две женщины. Но ее роль – вспомогательная, движущей пружиной ее не назовешь. В середине повествования она исчезает со сцены. Думаю, что это не такая уж беда, поскольку к тому времени наше внимание будет поглощено другими персонажами, точнее, одним-единственным, который предстанет перед нами как воплощение сложности современного мира, где сосуществуют добро и зло. А наше единственное желание – сделать этот мир добрее.

Как видите, я не использую обычных для большинства рассказчиков приемов. Вместо того чтобы сгустить краски около Деси и заставить вас думать, что пути ее и Пырвана снова пересекутся и, быть может, самым роковым образом, я заранее предупреждаю: не вглядывайтесь в нее слишком внимательно! Это вас только запутает. А мне хочется, чтобы вам все было ясно. Итак, с одной стороны, перед нами Пырван Вылков, а с другой…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Откинувшись на спинку кресла, генерал принялся машинально тасовать карты:

– Значит, соглашаешься… да куда ты денешься. Запомни только – никто ничего не должен знать. Я остановился именно на тебе, потому что знаю тебя, как человека деликатного. Все нужно сделать так, чтобы никого не обидеть. Нелегко, конечно, но я уверен – ты справишься!

– Спасибо. Я бы все-таки предпочел сыграть партию в бридж, – сказал я. Меня уже начал мороз подирать по коже.

– Ох, и я бы сыграл, сынок, – вздохнул генерал, – но что поделаешь, такая уж у нас служба.

– А срок?

– Какой срок? Нет никакого срока. Будешь приходить ко мне, только когда наткнешься на что-нибудь действительно стоящее. Но смотри у меня – сразу не сдаваться! И слышать об этом не хочу. К нам пробрался враг, и мы должны его разоблачить. Коротко и ясно. Действуй!

Действовать-то я буду, но вот с чего начать? Данные нашей разведки свидетельствуют об утечке на Запад важной секретной информации из СЭВ. Вот и все.

Я снова вглядываюсь в список. Имена вдруг оживают, я вижу людей со строгими деловыми лицами, с орденскими планками на лацканах кителей, а под ними – старые раны. Все они выстраиваются передо мной и хором кричат: "Ты что о себе воображаешь? Смотри, как бы тебе солоно не пришлось! Да ты способен и родную мать… Осторожнее на поворотах!"

Ладно, буду осторожен, но действовать-то надо! Приказ есть приказ – каким бы он ни был неприятным. Ну, с кого начать? Ткнуть наугад в первого попавшегося (вот счастливчик!) и… вперед! Нет, так не пойдет, это не лотерея. Хорошенькую свинью мне подложил генерал! Бридж, говоришь? Сам виноват – не взял вовремя отпуск за прошлый год! Взял бы отпуск, глядишь, и кто-нибудь другой вытянул бы этот билет, другой бы сейчас рвал на себе волосы и скулил. А теперь все – взялся за гуж… Генерал будет погонять, а ты – пыхтеть. Ничего не скажешь – хорошенькое дельце, особенно если учесть, что для промышленного шпионажа подбирают людей, доказавших не только свои умственные и профессиональные возможности, но и обладающих железной волей. Таким и годы нипочем, и в чужом окружении они себя чувствуют, как рыба в воде. Такие агенты не бросаются вперед очертя голову, как случается иногда с их военными или идеологическими собратьями, они не впадают в панику, умеют выжидать, а услуги их оплачиваются более чем щедро – ведь все это люди, которые по роду службы получают много и не продаются за гроши, как разные пройдохи, ошивающиеся в барах и притонах. Да, подвел меня генерал под монастырь! С кого же начать и как?

И представьте себе – именно в этот момент появляется Пырван. Пришел жаловаться, что умирает со скуки, что все в Управлении смотрят на него снисходительно, что ему, в конце концов, надоело быть пешкой и, если и дальше так пойдет, то лучше ему взять шапку в охапку и уходить.

– Товарищ полковник, нельзя же так! Только зря зарплату получаю, – его живые темные глаза смотрели на меня в упор. Он хочет получить ответ на свой вопрос и не уйдет, пока не получит.

Может, рассказать ему про СЭВ, показать список генерала, отпечатанный на розовой бумаге, как любовное послание? Вот дело, которое требует сочетания ума, интеллигентности, терпения, такта, умения организовать материал, культуры – всего, кроме мускулов. Нет, ничего я ему не сказал бы, обладай он даже качествами моих лучших помощников – майора и капитана. Потому что я с самого начала согласился помогать борцу и студенту, а не разведчику. Да и председателю клуба я обещал щадить его. Разве за тремя зайцами угонишься? Чем скорее он это поймет, тем лучше для него. Всех трех упустишь. А то, что в Управлении упорно не хотят его замечать, это верно. Более того, большинство вообще на него смотрит косо, другие же относятся к нему как к мальчику на побегушках, считают, что борец не вспотеет, если разнесет по этажам письма и бумаги, а вот если дать ему задачу, которая требует напряжения извилин, тут ему и конец. Я его понимаю, особенно когда представляю себе, как выглядит Пырван в спортивном зале. Там он не проходит, как тень, понурив голову, не уступает дорогу, а идет молодцеватой походкой, небрежно кивая направо и налево, как и подобает чемпиону Европы, будущему чемпиону мира. Но что я могу сделать? В наших кругах синекурная должность – большая редкость, людям необходимо время, чтобы свыкнуться… И все же Пырвану не на что жаловаться. Совсем без дела я его не оставляю. И зарплату свою он получает не зря. Неужели не замечает, как много внимания я уделяю его тренировкам, не ценит внимания, с которым я отношусь к его спортивным достижениям, внушая то же самое и своим непосредственным подчиненным? За два месяца, что прошли с тех пор, как он появился у нас в Управлении, я – как это ни невероятно – стал заядлым поклонником борьбы и уже совсем свободно разговариваю с заслуженным тренером. У Златы грехи почти те же: она подружилась с "прозрачным созданием" и увлеклась художественной гимнастикой. (Росица говорит, что в ее клубе все называют мою жену "тетя Злата"). Одним словом, мы стали спортивной семьей… Нет, Пырван просто неблагодарный тип. Поделом ему будет, если я и вправду втравлю его в какую-нибудь запутанную историю, вроде этой, связанной с СЭВ. Тогда посмотрим, как он будет тренироваться каждый день, совершенствуя свой "волчий капкан"!

– Итак, товарищ старший лейтенант, – сказал я, – выслушал я тебя внимательно. Работой своей ты недоволен, скучаешь, считаешь, что твои возможности недооценивают, ты обижен и, если я правильно понял твои намеки, сравниваешь себя с некоторыми коллегами, которым я даю "настоящие поручения", а не "загадки для дошкольников"… Продолжать или хватит?

– Ничего такого я не говорил, – нахмурился Пырван. – Причем тут равенство? Я просто хотел…

– Я уже слышал, можешь не повторять. Теперь слово за мной. Скажи мне, пожалуйста, может ли человек стать борцом, спортсменом просто так, без специальной подготовки, лишь однажды ступив на ковер? Насколько я понимаю, и в борьбе недостаточно одних мускулов, силы и ловкости, нужны также мастерство и опыт. Так или не так?

Пырван ничего не ответил.

– Если твое молчание означает согласие, то вот тебе еще вопрос: что ты скажешь о такой высшей духовной деятельности, как разведка? "Высшая духовная" – это не мои слова, я цитирую одного писателя, военного, сам я с этим не могу полностью согласиться.

– Известная доля правды в них есть, – подтвердил Пырван.

Теперь видишь, в какое неудобное положение ты себя ставишь, – продолжал я беспощадно. – Представь себе, что к твоему тренеру является какой-нибудь удалец, который ни черта не смыслит в борьбе, и настаивает, чтобы его взяли в сборную страны.

Старший лейтенант покачал головой:

– Это не одно и то же! Вы ко мне просто придираетесь. Когда это я просился в "сборную страны"? Я хочу только "тренироваться", но вы мне даже этого не даете.

– А когда тебе приходится топтаться на каком-нибудь углу или торчать по нескольку часов в подъезде, что это, по-твоему? В нашем деле с этого начинают… Да, чуть не забыл – я прочел размышления твоего тренера, напомни мне вернуть тебе газету. Некоторые из них запали в память, вот слушай: "Путь к настоящему спортивному мастерству напоминает переход через топкое болото – ни одного шага нельзя сделать вслепую".

– Так ведь он сказал и другое: "…Начинающий борец как нераскроенная ткань. Если скроить из него брюки, то пиджак уже не получится". Этого вы как будто не помните? И раз уж вы об этом заговорили, то позвольте мне процитировать еще одну мысль моего тренера: "Спортсмен – сам творец своей судьбы, она не зависит от прогнозов".

– А тебе не приходило в голову, что за эти два месяца просто могло ничего не случиться? Может, ты просто торопишься?

– Я знаю – случилось… Мне уже ясно… Но я этого так не оставлю, – повысил голос Пырван и продолжил уже глуше: – Можно мне обратиться за разрешением к генералу? В конце концов, ведь я… юрист.

– Кто ты? – я приставил ладонь к уху, с трудом сдерживая смех. Мне вдруг вспомнился один комичный случай, который произошел на Витоше много лет тому назад, когда с мясом было трудновато. – Так кто ты, говоришь?

– Юрист, – повторил Пырван и покраснел, как рак. – То, что мне еще два года учиться, не имеет значения.

– Ты извини, это я по другому поводу рассмеялся. Один мой приятель как-то раз выразился подобным образом в незнакомой компании. Мы с ним разложили на столике разные лакомства, которые, разумеется, привлекли внимание наших соседей. Так вот один из них возьми да и спроси: "И где вы только находите такую вкуснятину, у нас прямо слюнки потекли", а мой приятель вдруг ни к селу ни к городу ляпнул: "Я студент!" Не знаю почему, но мы тогда чуть не лопнули со смеху.

Пырван посмотрел на часы.

– Ты куда-нибудь торопишься? – спросил я.

– На тренировку, – ответил он сухо.

– Можно и я с тобой? У меня два часа свободных.

– Пожалуйста. Мне очень приятно.

– Тогда будем считать, что наш разговор окончен, – я убрал бумаги в ящик, запер и встал из-за стола.

Однако Пырван не двинулся с места.

– Для меня разговор совсем не окончен, – отрезал он.

– Еще бы, кошку как ни брось, она на ноги встанет!

– А знаете, между прочим, что еще говорит мой тренер: "Борец может поучиться у кошки. Она никогда не падает на спину, хотя ни одно правило ей этого не запрещает".

– Мы уже как классика какого-то цитируем твоего тренера. И все же, это его мысли или он списал откуда?

– Думаю, что его. Точно не знаю, не спрашивал. Он обычно молчит, молчит, а потом вдруг сказанет что-нибудь эдакое… Хоть стой, хоть падай.

– Ты как считаешь, он обрадуется, если узнает, что я тебе дал серьезное поручение? Я что-то не очень уверен.

Пырван постарался поймать мой взгляд, но я поспешил отвернуться.

– Можно мы продолжим этот разговор после тренировки? – спросил он. – Я не отниму у вас много времени.

– Можно. Почему бы и не продолжить? – ответил я тоном, не оставлявшим ему никакой надежды.

По дороге к стадиону мы молчали, но даже если бы нам и хотелось поговорить, все равно никакой возможности не было – в автобусе давка, а на улице к нам пристал какой-то парень из команды Пырвана, которого так и разбирало от желания с кем-нибудь потрепаться. Я до сих пор помню, какую «торжественную» встречу устроил мне сторож на стадионе, когда я пришел сюда в первый раз. Все это – дело прошлое, и мы оба, будучи людьми благородными, предпочитаем об этом не вспоминать. Теперь он мне кланяется издали, но я-то не дурак, знаю, из-за кого он так любезничает. Конечно же, из-за чемпиона Европы. Благодаря Пырвану и я стал своим человеком среди спортсменов, приобрел, как говорится, вес, не то что раньше. И если для гимнасток моя половина – «тетя Злата», то меня здесь все знают как «дядю» – никто меня иначе и не зовет. Не знаю, разумно ли поступил Пырван, представив меня как родственника. Во всяком случае, эту невинную ложь все принимают за чистую монету. Может быть, только заслуженный тренер догадывается, какие мы «родственники», а уж правду-то знает только председатель клуба.

Как только мы вошли, мне сразу бросился в глаза лозунг на противоположной стене: "Геркулес и Марко Королевич[1] тоже прибегали к хитрости!" Это что-то новое. В прошлый раз здесь висели совсем другие слова, из тех, на которые никто не обращает внимания: «Высокое спортивное мастерство требует…» и т. д. У меня нет никаких сомнений насчет того, кто может быть автором новой надписи – вот он сам идет нам навстречу, пробираясь – да так, чтобы никого не задеть и не толкнуть, – сквозь толпу старичков и старушек, окруживших председателя клуба. Заслуженный тренер – человек среднего возраста, среднего роста, ни толстый, ни худой, да и лицо у него совсем обыкновенное – никак не подумаешь, что у него такой живой, афористический склад ума. Перво-наперво я решаю подразнить его по поводу нового лозунга:

– Это ведь вы придумали? Почему же не включили в свои газетные размышления? Может, вы решили все начать заново, с нуля?

Он виновато улыбнулся и развел руками:

– Может, и не очень красиво, но для меня эта мысль всегда была чем-то вроде руководства к действию. По этому поводу хочу пожаловаться вам на Пырвана – не может он, вернее, не хочет понять одну простую истину…

– Да, уж чего-чего, а упрямства ему не занимать, – согласился я весело. – Все торопится и любит действовать на свой страх и риск.

– Совсем наоборот, – возразил тренер. – В том-то и дело, что не торопится. А уж какой консерватор! Ни одному члену Палаты лордов за ним не угнаться. Но лорд он и есть лорд до конца своих дней, а борцу приходится ежедневно защищать свой "аристократический" титул.

– Что вы говорите? – удивился я. – Неужто он перестал серьезно относиться к тренировкам?

Тренер похлопал Пырвана по плечу:

– Кто-кто, а он-то прекрасно понимает, что я имею в виду!..

Весь этот разговор проходил в присутствии Пырвана, который переступал с ноги на ногу и не знал, куда спрятать глаза. Видно было, что ситуация для него не из приятных, – гордым людям не нравится, когда о них говорят в их присутствии.

– Иди переодевайся, – отослал его тренер и, когда Пырван отошел, нарочно повысил голос: – Я им и вправду недоволен, совсем серьезно.

Пока мы разговаривали, собравшиеся в зале старички и старушки подняли невообразимый шум. Они взволнованно жестикулировали, лица их искажало благородное возмущение. На этом фоне выделялась изумленная, растерянная физиономия председателя.

– Это еще что? – спросил я. – Съезд престарелых? Или они подняли бунт?

– Бунт, именно бунт, – сказал тренер, показывая на высокого костлявого старика, у которого ворот рубашки торчал поверх пиджака. Тот яростно размахивал тростью перед глазами вконец растерявшегося председателя. – Вы не знаете, но это у нас, так сказать, гвоздь программы вот уже целую неделю. Не позавидуешь товарищу председателю, лично я не посмел бы сопротивляться такой ужасной стихии, как любовь. Против нее все бессильно, ни один бог с ней не справится, будь их хоть сто на небе… Председатель сам вам все расскажет. Он вас заметил, сейчас подойдет. Надо его спасать от помолодевших старичков.

Председатель и вправду нас заметил и отчаянно пытался пробиться к нам. Наконец ему это удалось, но бабушки пошли вслед за ним, не отступая ни на шаг. Только теперь я заметил, что большинство из них в спортивных костюмах и обуты в белые кеды.

– Оставьте меня в покое! – закричал он, показывая пальцем на меня. – Вот от этого человека все зависит. Он решит проблему. Как он скажет, так и будет.

Старички и старушки переглянулись, открыли рты, чтобы что-то сказать, но не издали ни звука и так и застыли: с открытыми ртами, плечом к плечу, сомкнув ряды – совсем как забастовщики при появлении начальника полиции.

– Спасите, братцы! – прошептал председатель. – А то они совсем уже с ума посходили. Не хотят расставаться друг с другом. Теперь только смерть может их разлучить. Прямо не знаю, как быть. Вот уже неделю стучатся во все двери, проникают в самые недоступные кабинеты, до министров дошли, жалобы пишут в президиум…

– Может, ты мне скажешь наконец, в чем дело? – нетерпеливо перебил его я и дружелюбно взглянул в сторону застывших в ожидании старушек. – Ты что, пенсии у них отнял, что ли? Это что, бывшие спортсмены?

– Какие там бывшие, самые что ни на есть настоящие! Мы организовали группу здоровья для престарелых – мол, пусть себе бегают, занимаются физкультурой, разминают старые кости.

– Ну и что? Это же чудесно.

– Да, но теперь они ни за что не хотят расставаться. Ни за что на свете. Начальство решило распределить их по районам, то есть по разным спортивным организациям, а они никаких решений не признают – не уйдем, говорят, отсюда и все, один за всех и все за одного. Целый год мы занимались вместе, какому умнику пришло в голову делить нас на группы и зачем? Кому мы мешаем? Никому. Разве мы чего-нибудь требуем? Нет! Тогда какого черта расформировывают нашу группу? Для удобства? Нам и так удобно, что же вы нас-то не спросили? А насчет денег на трамвай и автобус не беспокойтесь, деньги у нас есть, можем и на такси приезжать, это наше дело. И знаешь, почему они так настаивают? Догадываешься?

– Я уже сказал ему, – вмешался в разговор тренер. – Любовь. Сильнейшая из стихий. Тайфун налетит и пройдет, а любовь уж если придет на старости лет…

– Вот именно, – сказал председатель. – Большинство из них разбились на парочки – ты бы только посмотрел, как они распускают хвосты друг перед дружкой, как вздыхают, как нежно ухаживают за своим партнером или партнершей, как умильно беседуют о своих болячках и о пользе физкультуры… Просто любо-дорого глядеть, да ведь могут возникнуть всякие там неприятности, инциденты, так что мы решили…

– Сдавайся, товарищ председатель, иного спасенья нет! Они пойдут жаловаться еще выше, если уже не ходили. – Тренер взглянул на меня заговорщицки, а я продолжал кивать старушкам, мол, все улаживается, не бойтесь, все утрясется. – Какой разумный человек будет действовать себе во вред? Сегодня мы с тобой забыли, что такое любовь, но вот почувствуешь приближение старости, по-другому запоешь… Об этом-то ты подумал?

Председатель рассмеялся:

– Нет, вы только послушайте, что за речи! Я вот твоей жене скажу.

– Говори, говори, так она тебе и поверила. Никто ее не убедит, что я на такое способен.

– Ну, и что ты предлагаешь? Новый лозунг: "Спорт и любовь – в массы!"

– Неплохо, – одобрил я. – Придет время, и, может быть, и мы к ним присоединимся.

Старички и старушки подошли на шаг ближе. Явно, терпение у них лопнуло. Все взоры обратились ко мне. Что им сказать?

– Говори, что хочешь, – решил председатель и снова кивнул на меня: – Можете сказать ему "спасибо". Он врач-психолог, учился в Москве, Вене и Лиссабоне, а в ваших проблемах собаку съел.

– Значит, остаемся? – заволновались "забастовщики".

Я важно кивнул.

Костлявый старичок поднял свою трость высоко над головой и крикнул: