Мертвые возвращаются?..

— Я хотел предупредить тебя, — неожиданно произнес Сэм. — Не стоило мне ему позволять. Мол, не надо, и все тут, а я не врубился с самого начала… а следовало бы. Извини.

Очевидно, Фрэнк, как и все вокруг меня, слышал досужие разговоры об операции «Весталка».

— Он просто хотел посмотреть, как я отреагирую на его план, — ответила я. — Хотел проверить, выдержат ли у меня нервы. Мерзавец умеет добиваться своего. Так что не переживай.

— Этот Мэки, он хороший коп?

Я не знала, что ответить.

«Хороший коп». Такими словами не бросаются. Эта фраза включает в себя слишком много разных понятий. К каждому офицеру полиции следует подходить с особой меркой. Я была не вполне уверена, что Фрэнк подходит под определение Сэма или даже, пожалуй, под мое.

— У него классные мозги, — нашлась я наконец. — И он очень упертый. Рано или поздно всегда выходит на преступника. Так ты даешь ему три дня, которые он просит?

— Если ты готова весь уик-энд просидеть дома, то дам, — со вздохом ответил Сэм. — Соглашусь. Большого вреда не будет, если мы подержим этот случай в секрете, а сами тем временем постараемся разобраться, с кем имеем дело — кто жертва, а кого можно взять под подозрение. Куда спешить со скоропалительными выводами? Пусть все устаканится. Не знаю, правда, стоит ли дарить ее друзьям ложную надежду. Хотя это как сказать — вдруг она поможет смягчить удар? Дадим им пару дней, пусть привыкнут к мысли, что она, возможно, еще жива…

День обещал выдаться роскошным. Солнце успело подсушить траву. Было так тихо, что я слышала, как шуршат среди полевых цветов насекомые. А вот зеленые холмы меня почему-то раздражали, как человек, повернувшийся спиной, чтобы что-то от вас скрыть. Потребовалась всего секунда, чтобы понять, в чем тут дело: вокруг ни души. Из Гленскехи никто не пришел, никто не полюбопытствовал, что случилось в заброшенном доме. На дороге, скрытой от посторонних взглядов деревьями и стеной живой изгороди, Сэм крепко прижал меня к себе.

— Я подумал, что это ты, — прошептал он. Голос его был тих и слегка дрожал. — Я подумал, что это ты.

Глава 2

На самом деле я и минуты не высидела взаперти перед телевизором, как обещала Фрэнку, не говоря уже про три дня. Начать с того, что я терпеть не могу долго торчать в четырех стенах, а когда у меня паршивое настроение, нуждаюсь в движении. Поэтому активно занялась уборкой: привела в порядок, отмыла, пропылесосила, отскребла каждый квадратный дюйм моего жилища, включая плинтусы и внутренности плиты. Вычистила одежду и перемыла посуду. Сняла занавески, выстирала в ванне и повесила сушиться на пожарной лестнице. Перебросив одеяло через подоконник, выбила из него пыль. Будь у меня краска, честное слово, покрасила бы стены. Меня даже посетила мысль, а не натянуть ли для маскировки дурацкий наряд, как тогда в Гленскехи, чтобы сходить в магазин типа «сделай сам». Но тут я вспомнила о данном Фрэнку обещании никуда из дому не уходить и ограничилась тем, что отчистила от пыли заднюю стенку бачка.

Я еще вспомнила его слова. «Но только не от тебя…» После операции «Весталка» я ушла из убойного. «Бытовуха», может, и не лучшее место по сравнению с ним, но там меньше крови. Хотя что я говорю, дело ведь не в количестве. Здесь все просто: кто-то либо кого-то ударил, либо нет. Остается лишь выяснить, кто именно, и заставить буяна утихомириться. Не приходится заморачиваться, и тем этот отдел полезен. А мне меньше всего были нужны заморочки. Господи, я устала подвергать себя риску, устала от чертовых этических дилемм и непредвиденных последствий. Что с вами, на хрен, такое? Вам что, больше нравится штаны протирать по кабинетам?

Симпатичная служебная форма, чистая и отутюженная, повешенная на дверь платяного шкафа в ожидании понедельника, вызвала у меня тошноту. В конце концов вид ее мне сделался невыносим, и я снова бросила ее в шкаф и яростно захлопнула дверцу.

Сами понимаете, даже занимаясь уборкой, я не могла выбросить из головы убитую девушку. Казалось, ее лицо несло в себе некий ключ к тайне, некое зашифрованное послание, которое только мне дано прочесть, если, разумеется, достанет сообразительности или хватит времени, чтобы этот ключик заметить. Окажись я сейчас в убойном отделе, я наверняка стащила бы сделанный на месте преступления снимок или ксерокопию ее документов, чтобы рассмотреть дома, в спокойной обстановке. Сэм наверняка принес бы их мне, если его попросить, однако я не стала этого делать.

В течение трех дней Купер произведет аутопсию. От этой мысли мне стало не по себе. Я ни разу не видела женщин, так на меня похожих. В Дублине полно страхолюдных девиц, которые, ей-богу, все для меня на одно лицо или по крайней мере происходят из одного и того же флакона с автозагаром. И пусть я не отношусь к числу пятизвездочных красоток, зато глядя на меня, не скажешь, что я из инкубатора. Мой дед по матери был французом, и редкое сочетание французской и ирландской крови дает о себе знать. У меня нет ни братьев, ни сестер, зато масса теток и дядек и соответственно целый легион кузенов и кузин. Однако никто из них и близко не похож на меня.

Родителей не стало, когда мне было всего пять лет. Мать пела в кабаре, отец был журналистом. Дождливой декабрьской ночью он вез ее на машине после выступления в Килкенни. Дорога была скользкой, и они слетели в кювет. Машина перевернулась трижды — видимо, отец гнал на большой скорости, — и лежала вверх колесами на поле, пока один фермер, заметив свет фар, не подошел ближе посмотреть, в чем дело. Отец умер на следующий день, мать не донесли даже до машины «скорой помощи».

Я сразу рассказываю людям эту историю, чтобы потом не возникало вопросов. Народ обычно не знает, что сказать, или, наоборот, впадает в сопливую сентиментальность («должно быть, ты по ним очень тоскуешь»), и чем лучше мы знакомы, тем дольше длится эта слезоточивая стадия. Никогда не знаешь, как отвечать. Потому что тогда мне было всего пять лет и с тех пор прошло двадцать пять. Думается, в таких случаях лучше всего ответить, что я уже более или менее смирилась с утратой. Жаль, что я не запомнила родителей получше и потому тоскую скорее не по конкретным людям, а по мысли о том, что у меня когда-то были родители. А еще по песням, которые пела мне мать, но я никому не признаюсь в этом.

Мне повезло. Тысячи других детей в подобных ситуациях попадают в приемные семьи или сталкиваются с кошмаром ремесленных школ для беспризорных детей. Уезжая в ту трагическую ночь в Килкенни, родители завезли меня в Уиклоу к тетке, сестре моего отца. Я помню, как всю ночь трезвонил телефон, как кто-то беспрестанно ходил по лестнице; помню шепот, доносящийся из коридора, звук работающего автомобильного мотора. Люди всю ночь входили и выходили, и эти короткие ночные часы показались мне бесконечно долгими, как годы.

Помню, как тетя Луиза посадила меня в полутемной гостиной и объяснила, что мне придется у них пожить, потому что мои мама и папа не вернутся.

Тетушка была намного старше моего отца. У них с мужем, моим дядей Жераром, своих детей не было. Он был историком, они часто играли в бридж. Мне кажется, они так и не освоились с мыслью, что я живу в их доме, — выделили мне свободную комнату с высокой двуспальной кроватью, фарфоровыми безделушками и репродукцией боттичеллиевской Венеры. Они не на шутку встревожились, когда я подросла и захотела развесить в спальне плакаты с рок-звездами. Двенадцать с половиной лет они кормили меня, отвозили в школу, на гимнастику и на музыку, коротко, но ласково гладили по головке, когда я оказывалась на расстоянии вытянутой руки, и не слишком докучали своим вниманием. В знак благодарности я сделала все, чтобы они никогда не узнали, что я прогуливала уроки, падала оттуда, куда забираться не следовало, что меня оставляли в школе после уроков, что начала курить.

У меня было счастливое детство, хотя многие приходят в ужас, когда я так говорю. Первые несколько месяцев я обычно уходила в дальнюю часть сада, где сидела и рыдала до рвоты или набрасывалась с бранью на соседских ребятишек, пытавшихся подружиться со мной. Но дети — прагматичные создания и быстро приходят в себя даже после более страшных потрясений, нежели сиротство. Как ни велико было мое горе, бившая ключом жизнь взяла свое. Соседская Эмма висла на заборе, поглядывая на мой новенький ярко-красный велосипед, сверкавший на солнце, и на полудиких котят, обитавших в садовом сарае, наблюдая, как они копошатся, ожидая, когда я наконец проснусь и выйду из дома поиграть. Я рано открыла для себя простую истину: тоскуя о потерянном, недолго потерять самое себя.

Мне помог особый эквивалент метадона (меньше привыкания, не так заметно, вряд ли доведет до сумасшествия): ностальгия по тому, чего у меня отродясь не было. Когда я с новыми друзьями покупала в магазине шоколадку, то всегда оставляла половинку для моей воображаемой сестры (я хранила эти половинки на дне платяного шкафа, где они превращались в липкие лужицы, натекавшие в обувь). Я оставляла для нее место на моей двуспальной кровати, когда у меня не ночевала Эмма или кто-то еще. Когда несносный Билли Макинтайр, сидевший в классе позади меня, вытирал сопли о мои косички, мой воображаемый брат задавал нахалу хорошую взбучку, пока я сама не научилась давать обидчикам отпор. В моем воображаемом мире взрослые смотрели на нас троих, на наши одинаковые черноволосые головки и вздыхали: «Это надо же, они точная копия друг дружки!»

И дело не в том, что я нуждалась в любви, ничего подобного. Мне лишь хотелось, чтобы в моей жизни был человек, который меня никогда не покинет, чей взгляд служил бы гарантией, твердым обещанием того, что мы всю жизнь будем вместе. На фотографиях только я замечаю сходство с матерью, остальные не находят в нас ничего общего. Не знаю, можете ли вы себе это представить. У всех моих школьных друзей отцовские носы или волосы как у матери, или глаза как у сестры. Даже Дженни Бейли, жившая в приемной семье, была похожа на одноклассниц, словно она им двоюродная сестра (учтите, это были восьмидесятые годы, и в Ирландии все в той или иной степени были друг другу родней).

В детстве я постоянно напускала на себя страхи, и отсутствие сходства с кем-либо было для меня сродни потере собственного отражения в зеркале. Мне казалось, будто я нахожусь в этом мире по какому-то недоразумению. Я могла появиться откуда угодно: меня могли подбросить на Землю инопланетяне, или подменить в колыбели эльфы, или вырастить в пробирке в какой-нибудь секретной лаборатории ЦРУ.

Если бы эта загадочная девушка вошла однажды утром в наш класс, радости мне хватило бы на год вперед. Но она не вошла и я выросла, научилась владеть собой и перестала забивать голову всякой чепухой. И вот теперь, как гром среди ясного неба, у меня появилась копия, а мне почему-то нерадостно. Я привыкла быть собой: одна, никаких связей. Эта девушка казалось мне чем-то вроде наручников — кто-то невидимый защелкнул их на моем запястье, причем так сильно, что они врезались в плоть до самой кости.

Главное, я знала, как она присвоила себе имя Лекси Мэдисон. Внезапно меня осенило, словно в голове у меня со звоном разбили бутылку; осенило с такой ясностью и четкостью, будто все случилось со мной. И это тоже мне не понравилось. Где-нибудь в городе — в баре, или в переполненной пивной, или в магазине — мог прозвучать чей-то голос: «Лекси? Лекси Мэдисон? Боже, сто лет тебя не видела!» После чего важно осторожно следовать правилам игры и небрежно задавать правильные вопросы. «Это было так давно, я даже не помню, когда мы с тобой в последний раз виделись…» Глядишь, и выудил из собеседника, все, что нужно. Она была далеко не дура, Лекси Мэдисон.

Большинство дел об убийстве превращается в бесконечную битву умов — здесь все было иначе. Впервые моим реальным противником стал не убийца, а жертва: непокорная, упорно хранящая свои тайны, моя соперница во всех отношениях.

В субботу ближе к обеду я уже настолько исполнилась решимости, что забралась на кухонный стол, сняла с полки коробку из-под обуви и, вывалив на пол хранившиеся в ней документы, стала перебирать их в поисках свидетельства о рождении. Мэддокс Кассандра Джинни. Пол женский. Вес шесть фунтов десять унций. Близнецов нет.

— Идиотка! — отругала я себя и снова полезла на стол, чтобы положить бумаги обратно.

Днем ко мне заглянул Фрэнк. Я все еще не отошла от приступа гиперактивности — моя квартирка слишком мала, приводить в порядок было больше нечего. Поэтому я искренне обрадовалась, услышав в домофоне его голос.

— Какой сейчас год? — спросила я, когда он поднялся на лестничную площадку. — Как зовут президента?

— Хватит дурить, — сказал он и одной рукой обнял меня за шею. — У тебя симпатичная квартирка, вот и играй в ней. Можешь изображать из себя снайпера, сидящего в засаде. Главное, не пошевелить при этом ни единым мускулом и писать в бутылку. А я принес тебе все необходимое.

Он протянул мне битком набитый пакет с логотипом супермаркета «Теско». Внутри оказалось все, что нужно для выживания: шоколадное печенье, сигареты, молотый кофе и две бутылки вина.

— Ты золото, Фрэнк, — похвалила я. — Ты меня прекрасно изучил.

Это уж точно, четырех лет хватило — Фрэнк запомнил даже, что всем прочим сигаретам я предпочитаю легкие «Лаки-страйк». Ощущение малоприятное, но он за этим сюда и пожаловал.

— Штопор найдется? — поинтересовался Фрэнк.

Я тотчас включила антенны. Надо сказать, алкоголь я переношу нормально и пьянею медленно, однако нелишне намекнуть Фрэнку, что я не такая дура и не собираюсь напиваться в его обществе. Я протянула ему штопор и отправилась за бокалами.

— Милая у тебя квартирка, — похвалил мой гость, разливая первую бутылку. — Я боялся, что ты обитаешь в навороченной хазе — сплошной хром, стекло и все такое прочее.

— Это на жалованье-то служащего полиции?

Цены на недвижимость в Дублине почти такие же, как в Нью-Йорке, с той лишь разницей, что в Нью-Йорке вам и деньги платят соответствующие. Мое скромное жилище представляет собой средних размеров комнату на верхнем этаже перестроенного дома в георгианском стиле. В ней сохранился старый камин с кованой решеткой и имеется достаточно места для матраца-футона, дивана и всех моих книг. В одном углу пол слегка скошен, под крышей обитает семейство сов, а из окна открывается потрясающий вид на пляж Сэндимаунт. Лично мне нравится.

— На жалованье двух служащих полиции. Разве ты не встречаешься со своим другом Сэмми?

Я села на футон и протянула ему два бокала — мой и его, чтобы он налил вина.

— Всего пару месяцев. Мы пока не живем вместе.

— Я думал, ваш роман длится дольше. В четверг мне показалось, он всячески старался оградить тебя от бед. Вы действительно любите друг друга?

— Это тебя не касается, — ответила я, чокаясь с Фрэнком. — Твое здоровье. А теперь признавайся: зачем пришел?

Фрэнк одарил меня обидчивым взглядом.

— Да вот решил: вдруг тебе скучно? Как-то неловко, что из-за меня ты сидишь в четырех стенах, да еще одна…

Я ответила томным взглядом. Он понял, что меня не проведешь, и улыбнулся.

— Ты слишком умна, что порой тебе же самой вредит, тебе известно об этом? Вдруг ты проголодалась бы, заскучала или тебе отчаянно захотелось бы курить, и ты отправилась бы на улицу? Шансы встретить кого-то из тех, кто знает убитую, практически равны нулю, и все-таки зачем лишний раз искушать судьбу?

Что ж, звучит правдоподобно, но у Фрэнка есть привычка забрасывать приманку сразу в нескольких местах, чтобы отвлечь внимание от спрятанного где-то крючка.

— У меня по-прежнему нет никакого желания заниматься тем, что ты предлагаешь.

— Понимаю, — невозмутимо отозвался Фрэнк и, сделав глоток вина, поудобнее устроился на диване. — Кстати, я тут имел разговор с начальством, и теперь это совместное расследование: убойного отдела с нами. Или приятель уже сказал тебе?

Сэм ничего мне не говорил. Последние две ночи он спал у себя. «Мне в шесть вставать, а ты спи, тебе незачем просыпаться в такую рань. Скажешь, когда нужно будет прийти. Надеюсь, не будешь скучать без меня?» Я не видела его с того дня, как мы встретились у полуразрушенного дома.

— Предполагаю, что все в восторге, — ответила я. Совместные расследования — сущий геморрой. Еще не было случая, чтобы они не вылились в бессмысленное перетягивание одеяла на себя.

Фрэнк пожал плечами:

— Ничего, как-нибудь переживут. Хочешь послушать, что мы нарыли по этой девушке?

Конечно, я хотела. Хотела, как алкоголик жаждет выпивки. В этот момент мне было даже наплевать на идиотизм происходящего.

— Давай рассказывай, — отозвалась я, — раз уж пришел.

— Отлично, — произнес Фрэнк и полез в пакет за сигаретами. — Итак. Эта пташка прилетает в наши края в феврале 2002 года; делает себе свидетельство о рождении на имя Александры Мэдисон и открывает счет в банке. Затем с помощью свидетельства о рождении, справки об открытии банковского счета и своего личика забирает твои документы из Дублинского университета и переводится в Тринити-колледж, якобы с тем чтобы писать диссертацию по английской литературе.

— Смекалистая особа, — прокомментировала я.

— Смекалистая, верно. Изобретательная и умевшая убедить кого угодно. Я бы сказал, редкостный талант. Аж зависть берет. За социальными пособиями не обращалась, что разумно с ее стороны. Устроилась на работу в городское кафе, летом работала полный день, затем в октябре вернулась в Тринити. Название ее диссертации — тебе оно явно понравится — «Другие голоса: личность, тайна и истина». О женщинах, которые писали под псевдонимами.

— Мило, — похвалила я. — И не без чувства юмора.

Фрэнк недоуменно посмотрел на меня.

— С чего это ты на нее окрысилась, детка? — секунду помолчав, спросил он. — Мы ведь лишь обязаны выяснить, кто ее убил.

— Ты обязан. Не я. Есть еще что-нибудь?

Он покрутил в руках сигарету, затем вытащил зажигалку.

— Значит, так: она учится в Тринити. Сходится с четырьмя другими аспирантами, как и она, занимающимися английской литературой. Общается исключительно с ними. В прошлом сентябре один из них получает в наследство дом от брата своего деда. Все пятеро переезжают в этот дом. Уайтторн-Хаус — так он называется — неподалеку от Гленскехи, примерно в полумиле от заброшенной сторожки. В субботу вечером она уходит на прогулку и не возвращается. Остальные четверо подтверждают алиби друг друга.

— Все это ты мог рассказать мне по телефону, — подвела я итог сказанному.

— Верно, — подтвердил Фрэнк, копаясь в кармане куртки. — Но тогда я не смог бы показать тебе кое-что. Вот они — «фантастическая четверка», ее приятели.

Он вытащил из кармана пачку фотографий и веером разложил на столе.

Одна из них представляла собой моментальный снимок, сделанный зимним днем. Серое пасмурное небо, присыпанная снегом земля. Пять человек стоят перед внушительным особняком в георгианском стиле. Голова к голове, волосы растрепаны порывом ветра. Лекси стоит посередине. Смеется. На ней все тот же бушлат. В голове мелькает безумная мысль: когда это я?

Фрэнк с интересом наблюдает за мной, словно охотничий пес.

Я положила снимок на стол.

Остальные фото сделаны с какого-то домашнего видео: контуры смазаны, людей явно снимали в движении. Отпечатаны в убойном отделе: тамошний принтер всегда оставляет полоску поперек верхнего правого угла. Четыре снимка. Четыре увеличенные фотографии лиц, снятых в той же комнате на фоне безвкусных обоев в цветочек. В комнате стоит высокая елка, но без украшений. Она виднеется в углу двух снимков, сделанных накануне Рождества.

— Дэниел Марч, — пояснил Фрэнк. — Обрати внимание, не Дэн и не, Боже упаси, Дэнни. Дэниел. Именно он получил в наследство дом. Единственный ребенок из старой англо-ирландской семьи, сирота. Его дед потерял большую часть денег в биржевых спекуляциях в пятидесятые годы, но кое-что у него осталось, чтобы обеспечить малышу Дэнни небольшой доход. У него стипендия, так что оплачивать учебу ему не надо. Тема его кандидатской — я не шучу! — «Неодушевленный предмет в роли сказителя в эпической поэзии раннего Средневековья».

— Значит, не дурак, — заметила я.

Дэниел был огромным парнем: метр девяносто с гаком, соответственно сложенный, с блестящими черными волосами и квадратной челюстью. Он сидел в старомодном кресле, осторожно вынимая из коробки елочный шар и глядя прямо в объектив. Его одежда — белая рубашка, черные брюки и мягкий серый джемпер — смотрелась изысканно и дорого. Глаза, взятые крупным планом, за стеклами очков без оправы казались серыми и холодными как камень.

— Определенно не дурак. Пожалуй, самый умный из них. За ним тебе придется присматривать повнимательнее.

Я оставила слова Фрэнка без ответа.

— Джастин Мэннеринг, — продолжил он. Джастин обмотался гирляндой елочных огоньков и словно не знал, как из нее выпутаться. Он тоже был высок, но в отличие от Дэниела тощ и напоминал вопреки возрасту пожилого университетского преподавателя: короткие мышиного цвета волосы, уже начинающие редеть, маленькие очки без оправы, вытянутое доброе лицо. — Родом из Белфаста. Его кандидатская посвящена возвышенной и земной любви в литературе эпохи Возрождения. Интересно, что он имеет в виду под «земной». Подозреваю, она стоила бы пару фунтов за минуту. Мать умерла, когда ему было семь лет. Отец повторно женился. У Джастина два сводных брата, и домой он ездит крайне редко. Но папочка — папочка у него адвокат — по-прежнему оплачивает его учебу и каждый месяц присылает деньги. Неплохо, правда?

— Он не виноват, что его родители имеют денежки, — рассеянно отозвалась я.

— При желании, черт возьми, можно бы найти и работу. Лекси давала частные уроки, проверяла контрольные, следила на экзаменах, чтобы народ не списывал. А до этого, пока они не переехали в Гленскехи и регулярно ездить в город стало сложно, работала в кафе. Разве ты не подрабатывала, когда училась в колледже?

— Я работала в баре. Брр, жутко вспомнить. Ни за что бы не взялась за эту подработку, будь у меня выбор. Вряд ли кому-то идет на пользу, если его постоянно щиплют за зад подвыпившие бухгалтеры.

Фрэнк пожал плечами:

— На дух не переношу тех, кому все в мире достается бесплатно. Кстати, вот типичный пример: Рафаэл Хайленд, он же Раф. Самовлюбленный засранец. Папочка — хозяин коммерческого банка, родом из Дублина. В семидесятые переехал в Лондон. Маман — светская львица. Они развелись, когда мальцу было шесть лет, и быстренько сбагрили его в школу-интернат. Интернаты менялись примерно раз в два года, когда папочка поднимался в бизнесе в очередной раз и мог раскошелиться на более солидную школу. Раф живет на денежки своего доверительного фонда. Тема диссертации: «Образы бунтарей в английской драматургии эпохи короля Якова Первого».

Раф возлежал на диване с бокалом вина в руке. На голове колпак Санта-Клауса. Он прекрасно исполнял роль украшения фотокомпозиции. Парень был просто до неприличия красив — той красотой, которая вызывает у большинства юношей навязчивое желание говорить гадости, причем нарочито грубым басом. Того же роста и телосложения, что и Джастин, вот только черты лица более резко очерчены. Весь какой-то золотистый: густые светлые волосы, загорелая кожа, продолговатые глаза оттенка чая со льдом под тяжелыми, полуопущенными веками — он напоминал маску из саркофага какого-нибудь древнеегипетского царя.

— Ух ты! — вырвалось у меня. — Вот уж не думала, что там водятся такие красавчики.

— Если будешь хорошо себя вести, я не стану говорить твоему парню о том, что ты только что сказала. Парень, похоже, бабник еще тот, — отозвался Фрэнк. Впрочем, чего еще от него ждать. — Последняя по счету, но не по значимости: Абигайл Стоун. Можно просто Эбби.

Далеко не красавица — маленького роста, каштановые волосы до плеч, курносый нос, — но было в ее лице, в форме бровей и губ, нечто привлекательное, словно она чему-то удивлялась, отчего так и хотелось взглянуть на нее еще раз. Она сидела перед камином, нанизывая на нитку поп-корн, и при этом искоса смотрела на того, кто ее снимал — по всей видимости, Лекси, — и размытое изображение руки навело меня на мысль, что Эбби только что швырнула в нее пригоршню попкорна.

— С Эбби совершенно другая история, — продолжил Фрэнк. — Она из Дублина. Отец неизвестен. Когда девчонке было десять, мать отдала ее в учреждение социальной опеки. Эбби с отличием окончила школу, поступила в Тринити, прекрасно училась и получила диплом с отличием. Диссертацию пишет на тему «Классовые различия в литературе Викторианской эпохи». Раньше зарабатывала на жизнь уборкой офисных помещений и репетиторством. Теперь ей не нужно платить за квартиру — Дэниел не берет с них денег. Немного зарабатывает консультациями в колледже и помогает своему научному руководителю. Вы с ней поладите.

Даже захваченная врасплох, эта четверка вызывала желание снова и снова ее разглядывать. В какой-то степени тому причиной была светлая, праздничная атмосфера. Казалось, мой нос уловил запах свежей выпечки, а ухо — звуки рождественских песенок на заднем плане. Все четверо так и просились на поздравительную открытку, отчасти из-за того, как были одеты — строго, почти пуритански. На парнях рубашки ослепительной белизны, аккуратно заправленные в брюки. Длинная шерстяная юбка Эбби прикрывает колени. Когда я сама была студенткой, наша одежда смотрелась так, будто ее слишком часто стирали в убогой прачечной самообслуживания дешевым стиральным порошком, что в принципе соответствовало истине. Эти четверо были такие чистые, что становилось даже чуточку страшно. По отдельности каждый смотрелся бы серо и уныло, но вместе взятые… Вместе взятые, они производили иное впечатление: спокойный, невозмутимый взгляд четырех пар глаза делал их похожими на пришельцев иной эпохи, далекой и слегка пугающей. Подобно большинству детективов — и Фрэнк это знал — я никогда не смогла бы отвести глаз от того, что мне не удавалось постичь до конца.

— Интересная компания, — заметила я.

— Странная компания, вот кто они такие, если верить остальным с кафедры английской филологии. Четверо из них познакомились в колледже, сразу как поступили. Дело было без малого семь лет назад. С тех пор они неразлучны. У них нет времени ни для кого другого. Их не слишком любят на факультете — студенты считают, что они чересчур задирают нос. Наша героиня каким-то удивительным образом сумела сойтись с ними сразу, как только поступила в Тринити. С ней пытались знакомиться и другие студенты, но она не проявила к ним ни малейшего интереса. Ее с первого взгляда привлекла именно эта четверка.

Мне было понятно почему — и соответственно вызвало у меня невольную симпатию к ней. Кем бы ни была эта девушка, ее отличал хороший вкус.

— Что ты им сказал?

Фрэнк улыбнулся:

— Когда она дошла до сторожки и потеряла сознание, то из-за шока и переохлаждения впала в состояние гипотермической комы. Пульс существенно замедлился — из чего следует, что любой, кто ее нашел бы, мог посчитать ее мертвой, верно я говорю? — и кровотечение остановилось. По словам Купера, «в клиническом отношении это смехотворно, но вполне может убедить профана, не имеющего медицинских знаний». Что лично меня вполне устраивает. Пока что особой проблемы из-за таких вещей не возникло.

Он закурил и выпустил к потолку несколько колечек дыма.