Звенья одной цепи

Жив был парень или уже мертв от потери крови, похоже, не волновало никого. По крайней мере, если его не попытались спасти сразу же, он или был обречен, или… Если это болезнь, она может быть заразной. А что, если те капли крови, долетевшие до меня…

— А его сосед? — В такт моим мыслям спросил золотозвенник, все это время ни разу не взглянувший в мою сторону.

— Он пахнет кровью, — чуть раздраженно ответила женщина. — Но только мертвой.

«Багряные» вышли в коридор и направились к моей камере, задержавшись лишь для того, чтобы узнать, не прибыли ли на допрос патрульные, доставившие ночного драчуна в тюрьму. Я не вскочил на ноги ни когда незваные гости переступили порог, ни когда оказались совсем рядом, нависая надо мной грозными глыбами. Золотозвенник едва заметно кивнул сопроводителю, и у моего горла с тихим свистом остановился наконечник раздвинутого бракка, вопреки ожиданиям, набухающий не темными ядовитыми прожилками, а нитями искорок, сбегающими по бокам и собирающимися в один большой огонек, повисший в воздухе на расстоянии дюйма от навершия.

— Встать.

Огонек начал угрожающе потрескивать, и одна из слетевших с него искорок больно ужалила мою щеку.

Опасная штуковина. Похоже, действует на значительном удалении, не то, что мой посох. И как бы мне ни было любопытно узнать о принципе действия этого оружия, испытывать его на себе что-то не хотелось, поэтому я выполнил обращенный ко мне приказ.

Мои глаза оказались примерно на одном уровне с глазами золотозвенника, чем тот не преминул воспользоваться, уставившись на меня немигающим взглядом.

— Сколько времени ты находишься в этой камере?

— Если скажете, который час идет, мне будет проще ответить.

Он криво усмехнулся.

— Скоро пробьют утреннюю зарю.

— Я оказался здесь еще до вечерней.

— Значит, этого парня привели уже при тебе?

— Да, эрте.

Золотозвенник, казалось, вдобавок к застывшему взгляду перестал еще и дышать.

— Он что-нибудь говорил? Рассказывал о чем-нибудь странном, что с ним приключилось?

— Он ничего не помнил. Если вы хорошо глядели, то наверняка заметили шишку у него на лбу с правой стороны. Так вот, парня кто-то хорошо стукнул по голове, от чего он впал в беспамятство.

— Но решетку он дергал не во сне, ведь так?

— Да. Очнулся вскоре после того, как его принесли. И долго не мог понять, что происходит, а потом…

— Потом? — Пеговолосый напрягся, как охотничья собака в стойке.

— Потом кое-что все же вспомнил.

Золотозвенник, приготовившийся к обстоятельному рассказу, зло фыркнул, наткнувшись на простодушное молчание, и огонек бракка приблизился к моему лицу почти вплотную.

— Что именно?

— Вспомнил, что вышел ночью во двор. Гулял там. Встретил давнего неприятеля и подрался с ним. А подрался потому, что стал таким же сильным.

Темные глаза все же мигнули.

— Дальше!

— А дальше все было просто. Он решил, что я сомневаюсь в его силе, и вцепился в решетку. Итог вам известен.

Золотозвенник еще раз пристально прищурился:

— Больше тебе нечего рассказать?

— Нет, эрте.

Последние слова умирающего, сколь бы важными они ни были, именно в силу своей необъяснимой значимости показались мне опасными, в первую очередь для меня самого, поэтому я предпочел промолчать.

— Все готово! — Окликнула нас из-за решетки женщина, и «багряные» отправились обратно.

Что именно творила сереброзвенница Цепи одушевления во время моего допроса, я не видел, но когда она отошла от тела, мне почудилось, будто мертвецу стало чего-то недоставать. Может быть, части лица, может быть, отдельных кусочков плоти: света факелов, задерживаемого спинами стражников, не хватало, чтобы все ясно разглядеть. Зато я смог увидеть то, что и в самом деле выглядело поразительно и пугающе.

Женщина подошла к решетке, положила свои ладони на оторванные, начала поглаживать, все настойчивее и настойчивее, а в какой-то момент скользнула в них, как в перчатки, и медленно разжала скрюченные пальцы, словно они вдруг стали ее собственными. Потом руки, живые и мертвые, то ли разделившиеся, то ли еще слепленные друг с другом, спрятались в складках мантии. Бритоголовая, поворачиваясь, чтобы уйти, поймала мой удивленный взгляд, насмешливо подмигнула, и в следующий миг посреди камеры взвились языки костра, охватившего мертвое тело. Очень странного костра, бросающего на стены не желтые или красные, а синеватые отблески.

Пламя взлетело, протрещало от силы с минуту и упало вниз, исчезая в швах между каменными плитами пола. Бракк вновь вернулся в поясные ножны, а сам сопроводитель — за спину своего Ведущего, который, прежде чем покинуть тюремный коридор, повернулся ко мне и сказал:

— Тебе было бы безопаснее забыть все, что ты видел. Но ты не имеешь на это права.

***

С прибытием сонного тюремного начальства пришла и моя свобода: стражники вернули изъятые при аресте вещи, к которым, судя по всему, разумно предпочли не прикасаться больше положенного, и препроводили на свет начинающегося дня, морозного и празднично ясного, словно вознаграждающего взгляд яркими красками за мутную тревогу минувшей ночи. Времени до утренней поверки оставалось совсем немного, но не успел я ускорить шаг, намереваясь как можно скорее добраться до Наблюдательного дома, меня догнал оклик:

— Сопроводитель Мори!

Таким тоном ко мне всегда обращался лишь один-единственный человек моего мира, ограниченного городскими стенами. Но этому человеку полагалось поутру находиться вовсе не на узкой улочке, а в просторном кабинете.

— Эрте?

Ротан Лаолли со-Мерея не растерял умения прятаться от любопытных взоров: я бы прошел мимо него, не заметив, в лучшем случае, рассеянно подумав, что один из выступов каменной кладки имеет чуть большие размеры, чем соседние.

— Направляетесь на службу?

— Да. Как и должно.

— Не торопитесь. — Он еще глубже спрятал лицо в капюшон плаща, но это странным образом никак не отразилось на четкости долетающих до меня слов. — Мои ноги уже не те, что в юности, да и бежать вам… некуда.

Забавное совпадение. Когда «багряные» ушли из тюремного коридора, я подумал о том же самом. Правда, так и не смог понять, откуда взялось навязчивое желание оказаться как можно дальше от всего случившегося, самое лучшее — в другой жизни.

— Что вы хотите сказать, эрте?

Лаолли вздохнул.

— Я полагал вас, Мори, одним из наиболее разумных и надежных сопроводителей. Да-да, знаю: среди нас нет ни лучших, не худших, как гласит «Уложение о нерукотворных стенах», но все мы люди, а значит, временами бываем слабы… Так вот, мне казалось, что на ваше усердие можно рассчитывать. И поначалу мои надежды оправдались.

Начало запутанное и многообещающее. Причем обещающее много дурного, а не приятного.

— Вы не задумывались, почему я направил в патруль городской стражи именно вас? Ведь многие, в том числе, и я сам, видели, что зачинщиком драки был сопроводитель Тенн.

Все любопытнее и любопытнее. Только почему-то не хочется разматывать этот клубок.

— По правилам следовало бы наказывать его, а не вас, верно? И если бы вы стали возражать… Но вы не стали, как я и думал. Вы исполнили приказ, что мне и требовалось. Хотите узнать истинную причину, по которой оказались в патруле?

Честно говоря, нет. Но мое молчание, равно как и любое мое слово, не остановили бы назидательную речь Лаолли:

— Вы были нужны там в своем обычном качестве. Для защиты.

Кажется, теперь все части головоломки заняли предписанные места. Но получившийся рисунок мне отчаянно не понравился.

— Хотите спросить, почему вам не было сказано всего заранее? Потому что вам и не нужно было знать ничего лишнего. Чем больше сведений, тем больше сомнений, а значит, и больше уязвимости. Вы должны были просто действовать, но…

Тут управитель вздохнул еще печальнее, а мне подумалось: лучше бы он визжал, как давеча в кабинете, топал ногами или творил еще что-то подобное.

— Вы привлекли к себе внимание. Один из самых неприметных даже в наших рядах, и вдруг такое! Нет, меня не беспокоит участь того нищего. Пусть вы бы даже убили его и еще десяток, ни одного слова упрека вы бы не услышали. Но можно было дать волю своим желаниям иначе? А ведь надзорные вообще не должны были знать, что той ночью вы входили в состав патруля.

— Эрте?

— Да-да, сопроводитель Мори! Это была личная просьба дамы, с которой я имею честь быть знакомым.

Мамочка настолько опасалась за безопасность своего чада, что вытребовала для него дополнительное охранение? Влиятельная женщина, ничего не скажешь.

— Возможно, вы отправились бы в патрулирование и на следующую ночь, и еще… некоторое количество раз. И если бы вы были исполнительны и неприметны, как все десять лет службы, вам была бы выказана благодарность. Думаю, вы понимаете, какая.

Разбежаться, что ли, и воткнуться лбом в стену? У меня, оказывается, был еще один шанс устроить будущее, причем шанс надежный, как крепостная стена. И я опять же, собственными руками… Неужели Бож меня проклял?

— Но вы вдруг повели себя совершенно иначе, чем я ожидал.

Захотелось оправдаться, пусть и с запозданием:

— Донос настрочил тот, кого я должен был охранять.

Лаолли махнул рукой:

— Разве это имеет какое-либо значение? Он, кто-то другой… Доноса вообще не должно было появиться, понимаете?

— Никто другой не стал бы доносить.

— Нужно было действовать иначе, — повторил управитель, делая вид, что не расслышал меня. — Но даже пусть бы с ним, с доносом… Что вы устроили потом? Зачем вам понадобилось возвращаться? Вы искали справедливость?

— Я просто хотел знать, эрте.

— Что знать?

— Почему он так поступил.

— Видимо, узнали. Но расстроили даму настолько, что мне стоило большого труда замять эту историю.

Если бы я знал подробности заранее, никакой истории не было бы. А с другой стороны… Мне полагалось исполнить приказ, действуя в рамках строгих правил, и все участники событий остались бы довольны. Особенно я сам.

— Я получил рапорт об изменениях, начинающихся в вашей плоти, сопроводитель Мори.

Еще одна нерадостная весть. Может быть, хватит на сегодня?

— Это должно было произойти, рано или поздно. Конечно, я мог бы оставить вас на службе до крайнего срока, но думаю, вы понимаете… Я этого не сделаю. В течение ближайших дней вас пригласят в Наблюдательный дом в последний раз, а пока можете отдыхать.

Вот так. На одной ноте, рассеянно-печальным тоном. Зачем только было ради разговора покидать кабинет и с утра пораньше стоять на морозе? Я мог бы все то же самое выслушать в Сопроводительном крыле. Хотя, у тамошних стен ушей явно больше, чем у здешних, а Лаолли все же требовалось выговориться.

— Как прикажете, эрте.

Он не стал прощаться, повернулся и неторопливо пошел вверх по улице. А я отправился вниз, причем, во всех смыслах сразу.

Терпение было качеством, вложенным в меня стараниями родителей еще в самом раннем детстве, а потом развитое и мной самим, не по доброй воле, но усердно. Так почему же оно вдруг покинуло меня? Всего-то и требовалось: подождать. Не предпринимать ничего, а плыть по течению, которое вот-вот должно было прибить мою утлую лодку к блистательному берегу. Утешает лишь то, что изначальные намерения оказались верными, и прилежное исполнение службы принесло свои плоды, увы, теперь недозрелыми валяющиеся у меня под ногами.

Несколько дней ожидания и пинок под зад. Остается надеяться, что мое имя не попадет в списки тех, кто вовсе неугоден на дарственной службе, тогда проще будет повеситься, чем продолжать жить. И надо придумать, что делать дальше, а для начала… обрадовать жену, тем более, ноги уже принесли меня к порогу. Порогу, который я переступил, как чужой.

Дома пахло степью. Вернее, тем, что я знал о степи со слов Лодии. Пахло травой, сожженной солнечными лучами, пахло пылью, медленно оседающей на дорогу, оставшуюся за спиной, пахло свободой бескрайних просторов. А над облаком горьковатого, но не освежающего, а останавливающего дыхание аромата плыла музыка.

Я часто слышал, как жена терзает струны своей лютни, и еще чаще просил ее не играть при мне. О нет, она была вполне сносной музыкантшей, на улицах города можно услышать куда большую мерзость, но звуки, вылетающие из-под пальцев Лодии ничего не будили в моей душе. До сегодняшнего дня.

Это непременно должно было стать песней, протяжной, нарастающей по силе с каждым перебором струн, но пока это оставалось мелодией. В ней слышался топот копыт, бряцанье стали и клекот стервятников, кружащих над полем будущей битвы. В ней звенела смертная тоска юного воина, ни разу еще не лишавшего жизни своего противника, вдохновленная буйным воображением и рассказами ветеранов, надрывная, наигранная и в то же время предельно искренняя. Скоро начнется бой, и первыми погибнут фантазии, но их смерть заметят намного позже, чем на орошенную кровью землю упадут тела, бездыханные и еще дышащие…

— Я дома.

Привычные слова показались неуместными, словно захватчики, вторгшиеся в чужую страну.

— Хорошо.

Она ответила, не прекращая играть. Сегодня меня не будут встречать у порога? Мир перевернулся с ног на голову?

Лодия сидела у окна, чуть склонившись над лютней, поглощенная своим занятием так глубоко, что даже спина, казалось, говорила: «Не мешай». Но если раньше это показалось бы робкой просьбой, то теперь мне почудился приказ.

Волосы были небрежно сколоты на затылке длинной шпилькой, из-под которой стекали на спину тремя густыми ручьями, в которые мне вдруг до безумия захотелось погрузить пальцы. Странно, она никогда прежде не носила таких причесок, даже перед сном заплетая тугую косу, словно стыдилась неукротимости своих локонов. И узкие плечи выглядят по-прежнему хрупкими, но вовсе не беззащитными, а дерзко ощетинившимися острыми костями.

— Тебе сегодня никуда не нужно идти?

— Я ждала тебя.

Ни оттенка чувства. Страстностью Лодия не отличалась никогда, но последний раз, когда я разговаривал с ней, голос моей аленны звучал совсем иначе, а теперь кажется, будто все, что трепетало в ее душе, досталось струнам. Или мое воображение просто разыгралось?

— Я мог задерживаться и дольше.

Она кивнула, но не соглашаясь с моими словами, а всего лишь подавая знак, что слышала их.

— Мне нужно кое-что тебе сказать.