Детская игра

Гудинаф, стараясь не замечать насмешливого взгляда Волланса, издал какой-то неопределенный звук.

— Э-э-э… по телефону я вам сказал, что хотел бы поговорить о завещании миссис Хьюби, — начал он.

— О да, Сара займется этим, когда придет. А пока давайте посмотрим фотографии. Это — история, мистер Гудинаф! И не только история семьи. Это — история Империй и ее упадка. Нет, не упадка. Упадок — нечто постепенное! Они отдали ее сразу, в мгновение ока, эти дураки и мошенники! Вы напечатаете мои слова, мистер Волланс? Ваша газета осмелится напечатать такое?

Журналисту не пришлось отвечать на этот гневный вопрос — раздался звук ключа, отпирающего входную дверь. Миссис Фолкингэм тоже услышала его, и ее возмущение сменилось радостью.

— Вот и она! Сара. Мисс Бродсворт. Моя сильная правая рука. Пока она не появилась, я боялась, что «Женщины за Империю» умрут вместе со мной, но теперь я спокойна — общество будет жить! Таких молодых людей, как она, должно быть больше — молодых людей, верных старым ценностям и сожалеющих, что родились слишком поздно и не застали Империю в расцвете ее величия! Но она возродится, я уверена. Бог создал нас и дал нам возможность опередить в развитии наших цветных собратьев не для того, чтобы мы отказались от намерения вести их в землю обетованную. Так сказано в Библии, могу показать вам даже главу и абзац… Сара, дорогая моя, иди сюда. У нас сегодня гости!

Сара Бродсворт явилась сюрпризом для Гудинафа, который почему-то ожидал встретить эдакую юную миссис Фолкингэм — плотную, в твидовом костюме, с повадками фокстерьера. То, что он увидел, напоминало Венеру с обложек дешевых изданий, с белокурыми локонами, обилием косметики на лице и высокой грудью. Он уловил в ней сходство с девушкой, которая накануне бросала на него многообещающие взгляды в баре Олд-Милл-Инна, пока не вмешался Хьюби. Однако при ближайшем рассмотрении сходство исчезло. Глаза мисс Бродсворт ничего не обещали. Светло-голубые, холодные, как лед, и немигающие, они обежали его с ног до головы, отмечая, казалось, все: особенности фигуры, внутренние пружины, слабости и тайные мысли.

В левой руке она держала черный кожаный портфель.

— Это мистер Гудинаф из Общества охраны животных. А это мистер Волланс из… — Память подвела старую леди, и Волланс закончил:

— Из «Санди Челленджер». Рад познакомиться с вами, мисс Бродсворт.

Он протянул руку. Молодая женщина сделала вид, что не заметила ее.

— Вы хотите поговорить о завещании Хьюби? — спросила она Гудинафа. — Пройдемте сюда…

Голос был отрывистым и резким. Он определил ее возраст — что-то между двадцатью четырьмя и двадцатью пятью годами, физический, так сказать, возраст. Во всем остальном она, чувствовалось, была гораздо старше всех в этой комнате.

— Не могли бы вы уделить несколько минут и мне? — заикнулся журналист.

— Я вижу, у вас здесь несколько альбомов. Уверена, что мистеру Воллансу будет интересно посмотреть фотографии, — более мягко обратилась она к старухе. — Сюда, мистер Гудинаф.

Девушка провела его в столовую, энергичным движением закрыв за собой дверь. Здесь тоже было тепло, но по крайней мере отсутствовал камин. Опустившись на резной стул во главе чудесного старинного стола из красного дерева, она положила на него портфель и указала Гудинафу на стул напротив. Когда он уселся, Сара ласково кивнула головой, подобно тому, как старая учительница дает ребенку знак прочитать урок.

Решив играть по ее правилам, он пустился в объяснения. Сухим голосом законника перечислил все детали завещания, свои собственные действия до настоящего времени и планы на будущее.

Закончив, Гудинаф взглянул на нее украдкой, ожидая ответной реакции, потом кивнул головой, имитируя ее жест, — мол, что скажете?

Какое-то движение, которое могло бы сойти за улыбку, будь в этом чуть-чуть больше теплоты, тронуло губы девушки.

— Вы говорите, если иск будет проигран, ваше общество оплатит все издержки. Но если выиграете, то расходы должны быть поделены между тремя наследующими организациями? — уточнила она.

— Это представляется справедливым. Ведь, насколько я понимаю, ваше общество и Фонд помощи родственникам военнослужащих не располагают достаточными средствами.

Она нахмурилась.

— Как велики могут быть затраты?

— Главным образом они связаны с судебными процедурами, и, следовательно, их трудно определить заранее. Плюс непредвиденные расходы, на которые я вынужден буду пойти для достижения нашей цели.

— Счета за гостиницу, например? — спросила она насмешливо.

— Не исключено. — Гудинаф остался невозмутим. — Да мало ли что еще. Я веду постоянный учет расходов. Можете посмотреть список. — Он протянул ей лист бумаги. Все еще хмурясь, та внимательно изучила его.

— А выплаты Хьюби и Виндибэнкс? За что они получат вознаграждение?

— За согласие не выдвигать никаких претензий на наследство как родственники.

— По закону они могут на него претендовать?

— Только если завещание будет признано недействительным на основании психической невменяемости завещателя. Так как миссис Хьюби составила его несколько лет назад и при жизни никто не оспаривал ее дееспособности, по крайней мере открыто, такое решение представляется маловероятным.

— Выходит, мы вынуждены будем платить достаточно крупные суммы, чтобы они отказались от того, чем не обладают? — холодно произнесла она.

— Я сказал «маловероятным», но не «невозможным»! Судебное решение нельзя предсказать, мисс Бродсворт. Безусловно, у них есть право оспорить завещание, и именно от этого права они должны отказаться. В демократическом обществе право гражданина нельзя недооценивать.

«Я отстаиваю свое собственное мнение или либеральные ценности Теккерея?» — подумал он с иронией, обнаружив, что произносит эти слова с большим жаром, чем мог ожидать от себя. Но молодая женщина вернула ему бумагу с равнодушным видом.

— Хорошо, я согласна. Что от меня требуется?

— Надо думать, вы обладаете полнотой исполнительной власти в «Женщинах за Империю»?

— Вы правы.

Он замолчал в нерешительности. В это время мисс Бродсворт открыла свой портфель, достала оттуда картонную папку и, вынув из нее листок, протянула Гудинафу.

— Подписано, скреплено печатью и подписями свидетелей, мистер Гудинаф. Мы можем начинать?

Тот прочитал документ и вернул его обратно.

— Кажется, все в порядке. А теперь посмотрите это. — Из своего портфеля он достал отпечатанный на машинке документ.

«Должно быть, вот так же все происходило, — вдруг подумал он, — в том вагоне поезда в Компьене в 1918 году… Или это было в 1940-м?»

— Эта бумага просто подтверждает согласие вашей организации на совместные действия в рамках, установленных мной. Прежде чем подписать, вы можете показать ее своему официальному консультанту.

Мисс Бродсворт пробежала глазами бумагу.

— Я готова подписать это.

— Но до этого я обязан вам кое-что сообщить. Сегодня утром я узнал о человеке, объявившем себя Александром Хьюби, то есть пропавшем наследнике. Проверка его заявлений, несомненно, задержит рассмотрение нашего иска, и, если его претензии будут признаны обоснованными, наш иск окажется несостоятельным.

Девушка подняла на него свои холодные голубые глаза:

— Этот человек… Он, я полагаю, мошенник?

— Это определит правосудие, мисс Бродсворт.

— Опять правосудие! — Ее яркие губы еще раз скривились в подобии улыбки. И Сара подписала соглашение.

На этом их переговоры закончились. Она не проявила ни малейшего желания быть гостеприимной хозяйкой, и Гудинаф поспешно закрыл портфель, страстно желая как можно скорее выбраться из этого дома.

Открылась дверь, в комнату вошел Волланс.

— Извините, что прерываю вас, но старая леди, похоже, заснула. Прямо на середине фразы. С ней все в порядке?

— Да, с ней это иногда случается. Я сейчас приду. Мы уже закончили наши дела.

— Тогда, может быть, я смогу отнять у вас немного времени?

— Если вам угодно, — ответила она бесстрастно.

— Вы давно сотрудничаете с «Женщинами за Империю», мисс Бродсворт?

— Нет, это началось недавно.

— А как вы вошли в контакт с ними? Простите меня за эти вопросы, но у меня сложилось впечатление, что эта организация состоит из, как бы это сказать, женщин определенного возраста.

— Я училась в Брэдфорде, — ответила Сара, — и услышала о «Женщинах за Империю» от моих друзей. Мне это показалось интересным. Я связалась с миссис Фолкнигэм, она пригласила меня к себе, и мы подружились. Я сказала, что могла бы помочь донести идеи организации до молодежи. Она пришла в восторг.

— Понимаю. И какие же это идеи, по вашему мнению?

Прежде чем ответить, девушка бросила взгляд на Гудинафа, который совершал сложные движения, застегивая портфель, — желание подслушать интервью Волланса одержало верх над стремлением поскорее покинуть этот дом.

Наконец он раскланялся и направился к двери. Не обращая больше внимания на Гудинафа, мисс Бродсворт снова заговорила, на этот раз вполне дружелюбно:

— Я думаю, что основная идея, которую миссис Фолкингэм и ее друзья пытались в течение долгого времени выразить, хотя и довольно невнятно, состоит в следующем: наша великая страна готова к хорошей чистке. Да, именно — к хорошей чистке! Это — суть идеи, как мне представляется.

Не удостоив собеседника взглядом, девушка вышла из комнаты.

Гудинаф и Волланс переглянулись в изумлении.

— Если вы не очень заняты, мы могли бы побеседовать, мистер Гудинаф, — сказал репортер.

— Почему бы и нет? — откликнулся тот, внезапно напуганный перспективой провести вечер в одиночестве.

— На углу главной улицы есть бар. Можно посидеть там полчасика. Мне не показалось, что нам здесь очень рады.

— Хорошо, — согласился Гудинаф. Перед уходом он заглянул в гостиную.

Старая леди все еще спала. Во сне она казалась беспомощной. Напротив нее тихо сидела Сара Бродсворт, никак не отреагировавшая на появление Гудинафа.

«Интересно, — подумал он, — что означает ее „хорошая чистка“ по отношению к старым, слабым и глупым людям?»

Он быстро вышел на улицу, где светило яркое солнце и дул свежий ветерок.

Глава 12

Человек, назвавшийся Александром Ломасом Хьюби, зашевелился, и женщина, лежавшая рядом с ним, подумала: «Бог мой! Этот ублюдок собирается сделать это в третий раз!» Конечно, ей обещали хорошо заплатить за целую ночь, и как опытная профессионалка она начала готовить тело для очередной атаки.

Но мужчина вылез из постели и стал одеваться. В ней тотчас проснулось подозрение: они договорились об оплате за всю ночь, но он заплатил вперед только половину.

— Куда ты? — спросила женщина.

— У меня встреча, Я скоро вернусь, — он прекрасно говорил по-английски, хотя, судя по интонации, английский не был его родным языком.

— Не поздновато для встречи? Сейчас, должно быть, около полуночи.

Он стал натягивать рубашку. Зарубцевавшийся шов тянулся справа от ребер к нижней части спины. Женщина провела пальцами вдоль шва и засмеялась.

— Это что, операция аппендицита в больнице для бедняков? — Но он даже не улыбнулся. — Откуда я знаю, что ты вернешься? — спросила она. Женщина не считала этого человека опасным. От некоторых мужчин исходило ощущение опасности и психической неуравновешенности, но сейчас она не улавливала таких импульсов. Правда, до конца ни в чем нельзя быть уверенной, и она незаметно нащупала под подушкой «кош» — увесистую свинчатку на пружинной рукоятке, которую прятала обычно между матрасом и изголовьем. Женщина обеспечила себе определенную защиту от возможных при ее образе жизни неприятностей тем, что каждый вторник спала с долговязым участковым колом, но здесь и в такое время эта защита не стоила и ломаного гроша. Она должна была позаботиться о себе сама.

Мужчина оделся и подошел к кровати. Ее тело напряглось. Ей следовало подняться одновременно с ним, тогда бы она была в большей безопасности. В лежачем положении, даже имея «кош», она была совершенно беззащитной. Мужчина протянул руку. Женщина приготовилась закричать и ударить его.

Он погладил ее по плечу.

— Не волнуйся. Ты получишь свои деньги. Видишь, я оставляю свою сумку. Вернусь через час, может быть, через два. Тогда мы снова «покатаемся на дельфине».

Как только дверь за ним закрылась, женщина выскочила из постели и подошла к окну. В свете уличного фонаря она увидела, как он садится в старый зеленый «эскорт», в котором привез ее сюда из бара. Она наблюдала, как машина покатила по безлюдной улице и на перекрестке повернула налево.

Женщина наклонилась и вытащила из-под кровати сумку. Молния была закрыта на замок. Можно было бы открыть ее ножом, но вряд ли стоило это делать — ведь он все равно собирался вернуться.

В спальне раздался шум, Уилд проснулся и зажег ночник. В дверях стоял Клифф. Он был совершенно голый, мягкий свет лампы придавал его коже темно-медовый оттенок.

— Что тебе нужно? — спросил Уилд внезапно охрипшим голосом.

— Я не мог спать, — угрюмо ответил Клифф.

— А я мог. Приготовь себе какао.

— Знаешь что? Все это чертовски глупо.

— Ты прав. Закрой за собой дверь, когда пойдешь спать.

— Ради Бога, Мак, что с тобой? Я сплю на этой чертовой кушетке уже целых две недели!

Уилд приподнялся на постели.

— Парень, чего ты от меня добиваешься? «Тебе нравится то, что ты видишь, большой мальчик?» — ты это хочешь сказать?

— А тебе не нравится? Я молод, у меня тоже есть потребности. Ты разрешил мне жить здесь, мы неплохо ладим друг с другом. Ты не можешь ругать меня за то, что я не понимаю, что происходит.

Уилд пригладил свои густые волнистые волосы.

— Я тоже, — произнес он устало.

Ему следовало выдворить парня сразу же после разговора с Морисом. Сначала он должен был внушить ему страх перед Богом, затем дать денег на мелкие расходы и билет до Лондона. Это не было бы окончательным решением, но по крайней мере он бы выиграл время. Время для того, чтобы принять решение в соответствии со своими принципами, со своим внутренним контролем и без давления извне. Для него это было делом чести.

Чести? Чушь! Это был просто еще один предлог для того, чтоб ничего не менять и продолжать жить в этой тусклой тюрьме, которую он сам выбрал для себя Бог знает сколько лет назад. Уилд снова вспомнил то мгновение, когда услышал голос Клиффа по телефону, вспомнил испытанное им ощущение шока и угрозы. Но не было ли в том ощущении и легкой дрожи восторга, не почуял ли он в ту минуту первый признак освобождения?

Уилд взглянул на юное тело и понял, что желает его. «Тебе нравится то, что ты видишь?» — мысленно, с ехидцей спародировал он призыв гомиков, но ответ-то был: «Да, о да!», а почему он должен сказать «нет»? Что изменится, если он откинет простыни и раскроет Клиффу свои объятия?