Норки, Клава и 7"А"

— Приду к Федьке в гости, выпущу синицу, и пусть там живет, всяких мух ест, которые растениям вредят, и Федьке не скучно будет. Как в лесу…

Островок на Шумихе

Мы с Клавой ушли вверх по Шумихе километра на два. Там наша речка разделяется на три рукава, и между ними — маленькие островки, заросшие черемухой. Чтобы поскорее добыть Клаве синиц, я наспех соорудил из старого посылочного ящика ловушку с падающей крышкой. Приладил перекладину, выстрогал ложечку и сторожок. Дело нехитрое.

Ящик тащили по очереди, хотя Клава уверял, что ему и одному не тяжело. Ловушку поставили в черемуховый куст на первом островке. Там переход есть — старая упавшая береза. Вместо приманки на ложечку положили: кусочек несоленого сада.

— А сами на берегу спрячемся, — сказал Клава — Чтобы синиц не распугать.

На сухом бугорке мы нагребли ворох опавших листьев и развели маленький костерок. Вначале костер дымил, постреливали еловые сучки, а потом, когда все дрова прогорели и остались одни угли, стало тепло-тепло. Угли покрылись белым налетом пепла, и от них несло жаром как от хорошо протопленной печки. Мы развалились на листьях и молча слушали, как журчит Шумиха.

Вдруг где-то пискнула синица. Клава встрепенулся.

— Во! Слыхал?

— Да слыхал, молчи ты, — урезонил я его. Мне хотелось первым увидеть птиц, ведь осенью синицы кочуют стайками, и каких там только нет!

Над нами покачивались высоченные осины и березы.

Деревья уже оголились, лишь кое-где на самых тоненьких веточках разноцветными флажками подрагивали еще не сорванные ветром листочки. Откинувшись на спины, мы смотрели вверх, и казалось, что обступившие нас деревья своими вершинами упираются в самое небо, А в вышине медленно проплывали белые облака, похожие на тугие паруса невидимых кораблей.

И тут на осиновом суку заплясала синица. Я скосил глаза на Клаву: молчи, мол. Затаив дыхание, мы следили за птицей. Синица щебетнула и перепорхнула на другое дерево. За ней пролетела другая, третья, и вдруг между мной и Клавой, среди листвы, серой мышью заплясала гренадерка. Мы лежали так близко, что до птицы можно было дотянуться рукой. Гренадерка — хохлатая синица — по-хозяйски перевернула клювиком сначала один листок, потом второй и умчалась вслед за большими синицами.

— Хохлатка! — восхищенно прошептал Клава. — Я так близко их никогда еще не видел. Вот бы Федька обрадовался, если бы мы такую поймали.

Вдруг в ветвях осины метнулась серая тень. И мы увидели, как к самому стволу словно приклеилась небольшая птица. Раз-другой она крутнула головой и застыла. Теперь ее можно было разглядеть как следует. Большие глаза, крючковатый клюв, а ростом — не больше скворца.

— Совенок, — еле слышно выдохнул Клава.

— Тс-с…

И в тот же миг на веточку осины опустилась еще одна синица. Нашего совенка словно подбросило. Не успели мы глазом моргнуть, как он схватил синицу и ударил своим острым клювом. В воздухе закружились пестрые листья. Это Клава не выдержал и запустил в лесного разбойника горсть листьев — что было под рукой. Совенок, не выпуская жертвы из цепких лап, порхнул и скрылся в темени елок.

— Видал? — спросил меня Клава. Глаза его округлились. — Нашу синицу — на глазах у живых людей!.. — И он молча поворошил угли в костре.

Я обернулся и увидел, что крышка на ящике захлопнулась.

— Наша синица уже поймана, — успокоил я Клаву.

Он тоже взглянул на ловушку и тут же плюхнулся на меня.

— Смотри, — прошептал Клава и указал на берег Шумихи.

Чуть ниже по течению берегом пробирался какой-то человек. Одет он был в серый, как еловая кора, ватник. На спине горбом топорщился мешок, а за солдатским ремнем, которым был перехвачен ватник, торчал топор.

Неторопливо обходя свисающие в воду корневища, он добрался до березы-мостка и перешел на остров. Мы с Клавой замерли, стараясь не дышать. Слышно было, как па островке трещат сучья под тяжелыми сапогами. Затем человек снова появился у перехода. Здесь он сбросил свой мешок, развязал его и что-то сунул под ствол березы-мостка.

Чтобы лучше разглядеть незнакомца, Клава уперся в меня локтями и вытянул шею. Я дернулся, и листья зашуршали. Мне показалось, что этот шорох раздался на весь лес.

Человек тем временем снова впрягся в свой мешок и перешел на наш берег. Через минуту кусты скрыли его приземистую фигуру.

Мы выждали немного, потом забросали костер землей и спустились к Шумихе. Под вершиной березы, где только что стоял незнакомец, лежали две красноглазые плотвицы.

Клава потрогал рыбешек и удивленно уставился на меня.

— Ничего не понимаю. Зачем этому дядьке понадобилось рыбу прятать?

И тут догадка осветила Клавино лицо.

— Слу-шай! Я видел, как вчера наши рыбаки сдавали в магазин рыбу. Целую машину. Ну, знаешь, Федор Игнатьевич, ихний бригадир, сдавал. Я как раз мимо шел и видел. Так, может, этот дядька украл у них рыбу, а теперь в лесу прячет?

— Ну, это ты хватал, две-то рыбешки! Да что их нельзя в магазине купить? — возразил я. И все же Клавино предложение насторожило меня. Что-то тут не то.

— Вот что, Клава, — сказал я. — Никому ни слова. Надо сперва узнать, что это за тип.

— Да я скорей умру, чем проболтаюсь… — начал было Клава.

Но я не стал слушать его уверений в том, как он умеет молчать, и полез на черемуху за ящиком, где сидела пойманная синица. Однако на душе стало тревожно, и эта тревога не покидала меня до тех пор, пока мы с Клавой не пришли в поселок.

Назавтра я спросил у Капитолины Петровны про совенка, которого мы видели с Клавой. Оказалось, это вовсе не совенок, а самый обыкновенный воробьиный сычик. Он путешествует но лесу за стайками синиц, и если какая зазевается, то ей несдобровать.

Ну, а про плотву, что мы нашли под берегом Шумихи, я даже и не заикнулся.

Великий путешественник Пржевальский и меч-кладенец

Клава ждал меня на школьном крыльце.

— Ну, что нового?

— О-о, знаешь; — радостно заговорил Мятлик. — Я в теплице был. Дал Федьке молока и синицу выпустил. Пока Федька молоко лакал, я смотрел, как она будет жить в новом доме. Ты знаешь: синица — во! Клава поднял большой палец, измазанный чернилами. — Мировая синица! Даже кактусы ей нипочем. Полетала-полетала и — на кактус. И давай его клевать. Хо-о-рошую дырку проклевала.

— Быстро твоя синица освоилась, — удивился я.

— Совсем не освоилась. Я ей кусочек сала положил на полке, так она и не смотрит.

— Как бы тебе не влетело за кактус.

— Не влетит. Там их штук тридцать, да еще других цветов полно. Пока она все перепробует — весна наступит.

Клаву не переспоришь. У него на все готов ответ. А вообще-то этой синице повезло. В теплице — земля, растения, тепло, а уж с голоду она у Клавы не пропадет.

Еще накануне мы договорились с Мятликом побывать на Шумихе и проверить, что стало с рыбой, которую оставил незнакомец.

…Через час мы уже шагали вверх по реке. Черная земля чавкала под ногами, лесные лужи были усыпаны желтыми листьями. Клава тараторил не переставая, и все сожалел, мол, плохо мы тогда сделали, что не изучили следы того человека. Ведь был бы на сапоге у того дядьки какой-нибудь кривой гвоздь, так потом в поселке его легко можно было бы выследить.

Я расхохотался.

— Ты что, бегал бы за каждым прохожим по поселку и разглядывал его следы?

— Зачем, я бы сделал вид, что прогуливаюсь. А потом незаметно и посмотрел бы след.

— Так мы же днем в школе, а люди на работе.

— Подумаешь, я бы где-нибудь у магазина или у клуба подежурил, куда все ходят, — нашелся Клава.

— Ладно, вот придем сейчас на остров, и ищи свой кривой гвоздь. За ночь-то следы никуда не делись.

Речка все так же неторопливо плескалась в своих берегах. Вот за излучиной показались наши островки. Клава вдруг замолчал, и мы, не договариваясь, прибавили шагу. Потом перебрались по березе на островок и заглянули под ее вершину. Рыбы там уже не было.

— Я знаю, — зашептал Клава, — он эту рыбу положил для кого-то другого. Тот, наверно, в лесу прячется в какой-нибудь землянке, а этот ему рыбу носит. И еще что-нибудь…

Честно говоря, мне такое в голову не приходило, но от Клавиных слов стало как-то не по себе. То ли темные ветки черемух, с которых листва облетела раньше, чем с других деревьев, то ли однообразный плеск воды в Шумихе, наводили тоску. Почему-то сразу захотелось назад, в поселок.

Не помню, как мы перемахнули с островка на берег и пустились в обратный путь. Когда вышли на первые покосы и показались домики Пушного, я спросил своего приятеля:

— А как же гвоздь?

— Какой гвоздь? — удивился Клава.

— Ну тот, который в сапоге.

— Забыл, — честно признался Клава. — Давай сходим туда через несколько дней. Посмотрим, может, этот снова рыбу принесет.

Весь вечер я писал домашнее сочинение о памятном дне лета. Завтра надо уже сдавать, а я как-то совсем; забыл. Все памятные дни почему-то крутились вокруг рыбалки. Будто другого: ничего не произошло за лето. А ладно, рыбалка так рыбалка. Тоже дело, когда каникулы. Да и потом, никто у нас в Пушном за все лето не поймал такой щуки, как я. Мы тогда с ребятами на Видаламбу на ночь удить ходили. И я поставил три самоловки. На одну и зацепилась эта щука. Мне все ребята помогали тащить. Хорошо еще, на крюк ловко села, не сорвалась. А потом всей толпой в совхозную кормокухню бегали взвешивать. Пять килограммов и двести граммов вытянула. Вот про эту рыбалку я и написал в сочинении.

На следующий день с этими, сочинениями в классе сыр-бор разгорелся. Зоя Павловна — учительница русского языка и литературы — попросила кого-нибудь из ребят собрать наши тетради. Галка Шемахина и вызвалась. Быстро облетела весь класс и нет, чтобы сразу сдать их, так прежде сама нос сунула в наши тетрадки и прочла. А после уроков, когда все домой торопятся, она встала за учительский стол и говорит:

— Минуточку! Сейчас я понесу тетради Зое Павловне. Не знаю, какие отметки она поставит каждому, а я бы поставила такие. Интересно, угадаю или нет? Загура — пять с плюсом. Козырев — тройка. Потахин — четверка…

Что тут началось! Первым, конечно, вскипел Витька Козырев. Ну, а потом и я ввязался, хотя «шамаханская царица» и пообещала мне четверку. Витька кричит: «Почему трояк?»

А Шемахина сделала строгое лицо и постучала карандашом по столу:

— Тише, дети, сейчас все объясню. Козыреву больше тройки никак нельзя поставить. Во-первых, много ошибок. А, во-вторых, что это за памятный день — приехал в Евпаторию и целый день валялся на пляже да абрикосы ел.

— Ну, а мне почему так расщедрилась — четверку отвалила? — удивился я.

— Потому что у тебя, Потахин, щука очень тяжелая была. В сочинении даже вес указан.

— А у Загуры — пять с плюсом? Наверно, сама ему запятые поставила? — крикнул Витька.

— Зачем же. У него все запятые на месте. Просто у человека день был по-настоящему памятный. Отряд геологов целый день проводил катамараны[2] через порог.

— Какой еще порог? — выкрикнул кто-то.

— Чунский Замок называется — на реке Чуне. А еще сочинение снабжено эпиграфом…

Мы не знали ни реки Чуни, ни Чунского Замка, но всем хотелось знать, какой эпиграф выбрал Костя для своего сочинения. И все загалдели.

— Прочти сочинение!

— Не надо читать!

— Давай один эпиграф!..

Шемахина лукаво сощурила свои черные глаза и снова постучала карандашом по столу.

— Так и условимся. Сочинение читать не будем, а эпиграф — пожалуйста: «Как прекрасна жизнь, между прочим и потому, что человек может путешествовать. И. А. Гончаров».

Все понятно. Раз Костя пишет об экспедиции, лучшего эпиграфа и не придумаешь. Но тут вскочил с места Витька Козырев.

— Стоп! Какой же это Гончаров, ведь это слова Пржевальского. Сам видел, в Петрозаводске на вокзальной площади крупными буквами написано. Еще обрадовался, что вот и я к Черному морю еду, путешествую…

— Да нет же, Гончаров это сказал, — возразил Костя. Но в классе многие летом ездили в Петрозаводск, тоже видели эту надпись и вступились за Витьку.

— Да я могу доказать, — уверял Костя.

А распаленный Козырев не унимался:

— Спорим! Не докажешь — ты мне любой камень с этой самой Чуни. Докажешь — забирай мой меч-кладенец! Я на все готов.

Все так и ахнули, потому что Витькин меч-кладенец был предметом зависти многих мальчишек нашей школы. Собственно, это обыкновенная шариковая ручка в виде блестящего меча. Есть всякие — и в форме винтовки, и наподобие гусиного пера, и похожие на гвоздь, но такого, как у Витьки, — никто из нас не видел.

— Ладно, идет, — ответил Костя. — Только расстаться тебе с мечом придется.

— Посмотрим!

Но тут открылась дверь, и в класс вошла наша вожатая Наташа.

Девочки сразу обступили ее плотным кольцом. Заговорили о репетиции хора, о танцевальном кружке, о том, кто будет отвечать за викторину на октябрьском вечере.

— Надо, чтобы весь класс принял участие, — сказала Наташа. Но девочки замахали руками.

— Это наши-то мальчики?

— Да их разве раскачаешь?

— Вот я и пришла к вам посоветоваться, — сказала Наташа. — Пусть останутся члены совета отряда, и мы поговорим.

Главная норка — Дымка

Наташа Ильина — наша вожатая из десятого «Б» — занимается с нами с тех пор, когда мы были еще в третьем классе. В десятом уже не назначают в вожатые. Говорят, выпускной класс, нельзя, мол, к экзаменам готовиться надо. Это целый-то год! А Наташа от нас не отказалась. Сказала, что мы уже взрослые и с нами «легко работать». Представляете, с нами-то легко! Да у нас один Витька Козырев чего стоит. А сам я, лучше других, что ли? Иногда такое в голову взбредет, что потом уши краснеют.

А когда мы решили звероводам помогать, Наташа, помню, чуть со своим отцом из-за нас не поссорилась. Кто-то из ребят предложил организовать ученическую бригаду и по очереди дежурить на норковой и песцовой ферме. Наташа загорелась!

Да только ничего не вышло из этой затеи. Поговорила Наташа с отцом — он главный зоотехник совхоза, — а тот ни в какую. Мол, все это глупости, ребят к зверям и, близко подпускать нельзя, ненароком выпустят норку из, клетки, и полсотни рублей — поминай как звали. Совхоз, дескать, предприятие государственное, а не школьная теплица. Так что помечтали мы, помечтали, на том дело и кончилось.