Избранные письма разных лет

Георгий Иванов

Избранные письма разных лет

Вступление

Письма Георгия Иванова до сих пор не собраны в отдельное издание, публиковались, как правило, в отрывках, внутри монографий и статей, посвященных культуре «серебряного века» или русской эмиграции. Были и отдельные публикации: в нью-йоркском «Новом журнале» (1980, кн. 140; 1995, кн. 200; 1996, кн. 203 – 204; 2001, кн. 222), рижской «Даугаве» (1992, № 2), петербургской «Звезде» (1994, № 11; 1999, № 3), московском «Арионе» (1999, № 2), стэнфордском издании «Русская печать в Риге: из истории газеты «Сегодня 1930-х годов» (Stanford, 1997, кн. II), петербургских сборниках «Россия за рубежом» (2000, кн. 1; 2003, кн. 2; 2004, кн. 3), московско-парижской книге «Встречи с эмиграцией: из переписки Иванова-Разумника 1942—1946 годов» (2001), даугавпилских «Славянских чтениях» (2003, кн. III; 2008, кн. VI), парижско-петербургском альманахе «Диаспора» (2005, кн. VII)… Самостоятельной книгой изданы Хансом Роте письма поэта к В. Ф. Маркову (Georgij Ivanov / Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov 1955-1958. Koln; Weimar; Wien, 1994). Из зафиксированных нами более чем двухсот пятидесяти писем поэта опубликована едва ли треть. Настоящее издание отчасти восполняет этот пробел.

В тех случаях, когда содержательная часть письма Георгия Иванова к тому или иному лицу, с той или иной степенью полноты процитирована в основном тексте нашей книги, в эпистолярное приложение мы его не включаем. Публикуемые избранные письма Георгия Иванова — начиная с его первых литературных шагов и до самых последних, предсмертных, — составляют единую хронику литературной жизни поэта. В них запечатлена почти полувековая череда непроизвольных признаний и мнений одного из лучших русских лириков XX века.

Все письма, кроме специально оговоренных случаев, печатаются по автографам. Писал Георгий Иванов всю жизнь по старой орфографии — с ерами и ятями, но не следуя каким бы то ни было правилам пунктуации. Поэтому, за исключением случаев, когда можно говорить об устойчивых отклонениях от «нормы», в расстановке знаков препинания, кавычек и т. п. мы придерживаемся современных представлений о синтаксисе русского языка. Подчеркнутые в письмах слова, а также подписи даются курсивом.

Принятые в публикации писем сокращения:

ИРЛИ — Институт русской литературы (Пушкинский Дом).

РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства.

ACRC — Amherst Center for Russian Culture.

BL — Beinecke Rare Book and Manuscript Library. Yale University Library (New Haven).

BLG — BL. Roman OuV Papers. ;

CUBA — Columbia University. Rare Book and Manuscript Library, Bakhmeteff Archive, Mikhail Karpovich Papers, Box 1.

LRA — Leeds Russian Archive. Universiry of Leeds.

LWA — Латвийский государственный исторический архив.

Андрей Арьев (комментарии к письмам его же)

1. А. Д. Скалдину[1]

Гедройцы, Вил. 16 авг. <1911>[2] Драгоценнейший Алексий Димитриевич[3],

Ваши упреки относительно моего молчания — неосновательны, ибо что оставалось мне делать, получив категорическое «Молчите» — я разу<чился> читать и писать. Ну, я и стал ждать у моря погоды, авось напишете сами.

Яд Вашего совета «не есть…» и т. д. пришелся не на мою долю, а на голову лечившего меня доктора. Здесь — тиф и вообще желудочные заболевания в большом ходу. У меня была нервная лихорадка, как определил другой, менее односторонний доктор, ну а меня лечили от нервов — гастрическими средствами. Отсюда — недоразумение. О Гофмане я ничего не читал. Бедный Гофман! Он ведь был за границей, кажется?[4] В Петербурге ли М. Ал. К<узмин>[5], Вы выздоровели, дорогой Алексий Димитриевич? Я писал как-то Блоку и получил ответ. Плохие стихи его, по-моему в Антологии Мусагета — какие-то трактаты, а не стихи[6]. Неужели Вы ничего не писали с мая? Значит, стихи о Пане, который гладил вороного[7], — последнее, что написано Вами до си пор? Я написал стихотворений около 27… Ах, у меня со стихами нелады. Первое — Кузмин, второе — Блок. Третье – тема. Четвертое — почва (ее нет). Только техникой и формой, кажется, и я владею (en peu [8]), так что мог бы переложить № «Нового времени» в стихи. Скажите, Алексий Димитриевич, по правде: я бездарен, а? Но что же я сделаю, — если и так. Право, я не могу не писать и люблю стихи очень. Я Вам посылаю сонет — правилен ли? И вообще если есть время и охота, раскритикуйте. Буду благодарен. Что делается интересного в Петербурге?

Пишите.

Вас любящий Г. Иванов.

Вывернул все лиловое чернило, когда писал Вам письмо.

Ваша книга?[9]

Я не думаю еще ехать в Петербург. Здесь теперь погода очаровательная и все такое, а что в Петербурге?

ОЗЕРО

У озера все ясно и светло. Там нет ни тайн, ни сказок, ни загадок. Прозрачный воздух — радостен и сладок И водное незыблемо стекло. Во всем разлит торжественный порядок. Струится мысль в спокойное русло. Днем не тревожит дерзкое весло Сияния в воде дрожащих радуг. Но в час, когда петух поет зарю И ветер движет аромат рассвета Я — трепетом сомнения горю. И верит мозг, что близится Комета, Что все подвластно Черному Царю, А озеро — зияющая Лета .[10]

2. А. Д. Скалдину[11]

Гедройцы, Виленской губ., 29 августа <1911 > [12]

Милый Алексий Димитриевич!

Благодарю за брань. Ваша строгость не особенно строга и скромность безгранична, но позвольте узнать, благодаря чему Вы заключили, что я формой легче Вас владею?

Хорошо и барахтаться, хорошо и кулем лежать на дне, я думаю. Ибо куль на дне (быть им) завиднее доли пузыря на поверхности водной. Усы у меня есть, и теперь уже и я с удо­вольствием выщипал бы их и без сонета[13]: больно безобразны, козлиная шерсть на хвосте. Вы правы, по-моему, относительно всего, за исключением следующего: «…есть две строки, поедающие друг друга (сомневаюсь и верю)». Тут не съедает веру сомнение, а наоборот, я верю в то, что заставляет меня сомневаться в прежней вере. Комета — несет ужас и кровь, и царство черного царя, и озеро мне, испуганному и смущенному всем этим, кажется не озером, где возятся караси и пр., наибезобиднейшим мокрым местом, а Летой. Есть ли стихи в «Аполлоне» за август (я подписался только на полгода) и чьи? Скажите, что Вы думаете о <нрзб.>? Вы читали ли новую брошюру И. Северянина — «Ручьи в лилиях»?[14] Там и плохие и очаровательные стихи и последних больше. Право, мне кажется, И. С. поэт и настоящий поэт, а не версификатор только. Поносящие его в газетах — слепы, а Гумилев похвалить не смел, а браниться хотел и написал нечто…[15]

Теперь вопию к Вам, Алексий Димитриевич, кажется, я сообщал уже Вам зимою, что корпус мой мне, пожалуй, придется вследствие различных причин оставить. И вот пришлось.[16] Буду готовиться к экзамену зрелости, экстерном при каком-нибудь реальном <училище>, но пока есть мне и нить нужно, на шее родных сидеть неудобно, да и у них денег негусто и приходится искать занятий. Может быть, посоветуете что-либо. Может быть, у Вас в ст<раховом > обществе найдется место рубл. 25. 15 р. я буду получать пенсию, на ученье есть немного денег. Проживу.

Пишите сюда.

Вас любящий Георгий Иванов.

Пишу заказным, ибо местный почтовый начальник проявляет любопытство. Надо ему намекнуть на это, и поэтому несколько писем подряд пишу заказным.

3. А. Д. Скалдину[17]

23 сентября 1911

Милый Алексий,

Твои упреки, конечно, основательны, но мне казалось, что я уже говорил тебе зимою об этих причинах. Первая – я считаю даром потерянным время, пройденное мною в корпусе (5 лег). — Ибо неучем я остался во всех смыслах, а таковым быть не хорошо. В ноябре мне исполнится 17 лет, К 20 год<ам>, следовательно, я кончу корпус [18], буду основательно знать равнения и что еще? Тогда гораздо труднее будет мне выкарабкиваться. Вторая — в стенах корпуса я не имею возможности вести сколько-нибудь осмысленную жизнь, — даже читать можно только го, что разрешается моим воспитателем, стариком милым, но благонамеренно-тупым, как и все. К числу книг запрещенных относятся, между прочим; «Воскресение» Толстого и радишевское «Путешествие», и «Герцогиня де Лявальер», сочинение госпожи Жанлис (одобренное цензурным комитетом 1803 года) [19] как роман эротический. Третья – военная служба и среда мне противны, в корпус я попал по недоразумению и на каждого гимназиста или прыщавого молодого человека в партикулярном платье гляжу завистливыми глазами обделенного. Ну вот и все.

То, что я ждал и жду Твоего ответа, как я думал, ясно т что я к тебе обратился с просьбой, Одного я только не понимаю, зачем ты предлагаешь мне запомнить, что ты не чародей и т.д.

Послушай, если тебе придется отбывать воинскую пови<нность>, делайся вольнопределяющимся или кондуктором [20] – все-таки лучше, чем просто быть солдатом. И потом солдата могут услать Бог знает куда. Вот еще – если тебе неудобно держать экзамены, то можно прикомандироваться к какой-нибудь канцелярии. Пиши мне о себе. Бога ради.

Да корпус формально я еще не бросил – а нахожусь в отпуску но болезни. Числу к 10—15 октября приеду в Петербург.

Тебя любящий Юр. Иван<ов>[21].

4. А. Д. Скалдину[22]

5 сентября <1912>

Милый,

О цехе [23]

В. Гиппиус [24], по-моему, вовсе не отрицательная величина. Ты, вероятно, не знаешь его первых стихов и поэтому относишься к нему так презрительно. Он немного деланный, но острый поэт. Его стихи волнуют, имеют свои особенности, свои темы и образы. Мне кажется, этого достаточно, чтобы признать эпитет «отрицательная величина» неосновательным по отношению В. Гиппиуса.

О Кузьминой-Караваевой [25] я говорить воздержусь – скучно о ней говорить! — Но нельзя отрицать и в ней поэтического дарования. В «Скифских черепках» есть стихотворения не чуждые прелести, напр<имер>: «Смотрю, смотрю…»

Меня привела в недоумение твоя фраза: «Но как склеить Нарбута[26] с Ахматовой?» Я не понимаю, зачем их клеить, и что ты под склеиванием подразумеваешь?

Кроме Ахматовой, Нарбута, Зенкевича[27], есть в цехе еще хорошие поэты, не упомянутые тобой или упомянутые вскользь. Это Мандельштам, Моравская…[28]

Не знаю, глуп или нет Гумилев — это трудно решить в такое короткое знакомство, как мое с ним, да и не мне решать. Но талант Гумилева мне кажется не маленьким, как ты утверждаешь, язык его не хуже брюсовского, а неудачные вещи можно найти у кого хочешь, к тому же «Дон Жуан в Египте»[29] — шалость пера.

А с твоим мнением о С. Городецком я совершенно согласен и изумлен верностью твоего определения. — Очень хорошо ты понимаешь Городецкого.

* * *

О твоих стихах. 1-е из них: «Прикованный к постели…»[30] мне нравится. Только это не из лучших твоих стихотворений — жало в нем маленькое и жалит слабо.

«Я ухожу и вижу вновь…»[31] мне представляется риторическим и холодным. Деланность его не украшена необычайно­стью или каким-нибудь хитрым выпадом, как деланные стихотворения Мандельштама. «Изначальная» — трафарет и неубедительный трафарет. Я не умею разбираться в тонкостях, «Владычица» с «Пеннорожденной» для меня звучит невкусно. «Дар певца, как свет венчальный»[32], что это значит? Чего увенчивает дар певца? Смерть или любовь, или и то и другое? Это стихотворение, конечно, заключает в себе некий тайный смысл, но он от меня скрыт, и, с моей точки зрения, оно плохо.

* * *

«Все утро Бог томил меня»[33] моему разумению тоже не раскусить. От предыдущего оно отличается (для меня) тем, что за ним я чувствую нечто, но не понимаю. Само по себе без «нечто» оно мне нравится, но и не слишком нравится. «Усталый вышел на балкон…»[34] Мог выйти и ты, мог выйти <свет?>. Это глупая придирка, пожалуй, но мне неприятна такая неточность – Полонским[35] пахнет. Если ты сравниваешь рост <толпы?>, зву­ки города и пр. с морским прибоем, <ч>то понятно и довольно избито, то почему это море в следующей строке стало голубым? День как лед, значит холодный день, а по стихотворению не видно, что он холодный.

* * *

Благодарю за разбор стихотв<орения>. Некоторые замечания о нем сделаю после. Почему ты не хочешь делать вывода — г. е. хорошо стихотворение или плохо, нравится или нет тебе. Я просил бы тебя делать это, когда будешь разбирать другие мои стихотворения >. Посылаю тебе еще стихов.[36]

Твой Г. Иванов.

P. S. Где теперь Кузмин?[37]

5. А. А. Блоку[38]

<Начало сентября 1912>

Я не знаю, Александр Александрович, по какому праву я надоедаю Вам, видевшись с Вами всего два раза в жизни[39], но ведь Вы относитесь ко мне хорошо не как к поэту, а к человеку просто, и это, вероятно, дает мне право стыдиться Вас меньше других, т. е. не в праве тут дело, Вы простите, я худо выражаюсь, в особенности когда и самыя чувствования смутны.

Я взял у Вас денег, не отдал их и прошу еще денег. И для соблюдения приличий пишу о разных смутных вещах. Ведь Вы и так можете подумать и еще хуже можете подумать, этого-то я и боюсь. И прошу Вас, милый Александр Александрович, если не можете дать денег или дадите их, все равно, скажите, что верите моей порядочности.

Мне нужно еще 70 рублей. С января я буду иметь место — мне почти наверное обещали — буду иметь место рублей в 40 [40]. И я буду выплачивать Вам по 10 рублей в месяц.[41]

Тогда уж я выплачу и те 20, взятые мною раньше [42]. Иначе я не могу, к несчастью. Когда я брал у Вас деньги весною [43], я рассчитывал на сестру [44], но она потеряла место и ей самой трудно.

Мои обстоятельства очень изменились со времени нашей последней встречи.

Денег, о которых я говорил Вам, не оказалось, об университете думать нечего. Если мы увидимся и если Вы захотите, я расскажу Вам обо всем, только это тяжело и неинтересно. Пишите, пожалуйста, сюда заказным.

Георгий Иванов.

Почтовая станция Гедройцы, Виленской губ. Г. В. И.

6. Н. С. Гумилеву[45]

<Весна 1913>

Многоуважаемый Николай Степанович,

Прошу Вас, поместите, если найдете возможность, в «Аполлоне» мое письмо.[46] Посредством него я хочу отделить свое имя от ряда новых выступлений футуристов[47], которые, как мне сообщили, готовятся в ближайшем будущем [48]. Манифест «Ego» рассылается до сих пор [49], и так как я ничем не подчеркнул своего выхода из «ректориата»[50], многие, вероятно, сочтут меня участником вышеупомянутых скандальных выступлений.

Преданный Вам

Георгий Иванов.