Помоги проекту - поделись книгой:
Свечи во всех трех подсвечниках зажжены, в прихожей делать больше нечего. Надя поспешно ушла, боясь, как бы опять не подумал хозяин, что она подслушивает.
— Да как же это так, — негодуя, заговорил Стрюков, — надо было по начальству доложить! Срамота! Бандитизм! Расстрела мало.
— Я тоже так думаю, — насмешливо обронила Ирина и нахмурилась. — Такое у меня с тех пор ощущение, будто вот здесь, в груди, что-то оборвалось.
— Казнить, казнить за подобные выходки надо! — не унимался Стрюков.
— Всех не казнишь.
— Так не все же?
— Ну, конечно... Не знаю, если иностранцы сейчас не помогут, выхода нет.
— Да что вы зарядили? И поручик не в лучшем настроении, и ты опять же...
— Сидишь ты здесь, папа, в дыре, и не видишь, что вокруг делается. А я проехала и насмотрелась — от Петрограда до Урала голь рычит. Ужасно! Нет, это не Разин и не Пугачев. Это страшнее...
— Всего-то я, конечно, не знаю, но кое-что вижу. У нас тоже каша заварилась. Войсковой атаман пока еще город держит, а все ж видным людям совет дал из города выезжать, где поспокойнее. Это он по секрету.
— Значит, драпать собирается?.. Ну, а ты?
— Я — наотрез! Вот только не знаю, как с тобой быть. Может, оно и тебе след на время податься, скажем, в Уральск?
— А там что? — недовольно спросила Ирина. — Сказать откровенно, я не отсиживаться сюда ехала. Другая цель была. Узнала, что здесь сколочена крепкая казачья армия, вот и решила помочь, хотела создать женский ударный батальон.
— И думать не смей, — прошипел Стрюков. — Из головы выкинь! Было в Питере, ну и хватит... А тут брось выдумки.
— Это, собственно, не моя идея. Но... Словом, не трать напрасно красноречия, — прервала его Ирина. — За дорогу я сама многое поняла. Главным образом за дорогу. Безрассудно! Успокоился?.. Бежать в Уральск? Извини, папа, чепуха. Самообман. Ситуация такая, что если где-нибудь красные меня опознают... В общем у меня один путь — двинуть за границу. Многие так поступают и в Петрограде и в Москве — вся знать. Или не с чем?
— Ну, об этом разговору пока нет.
— Вот и махнем вместе. Понаблюдаем издали. Подождем перемен. А нет, и там деньги — деньги. Что скажешь?
— Уж я не знаю... — нерешительно промолвил Стрюков. — Насчет заграницы не от тебя первой слышу. — Он помолчал. — Так вот, я скажу то, что думаю об этой самой загранице. Тебе легко рассуждать, ты добра не наживала. Только, пожалуйста, не думай, будто я попрекаю тебя таким обстоятельством. Да ни боже мой! Каждому человеку свое дадено. Вот так. А у меня, если говорить чистосердечно, каждая копейка, мною нажитая, свою печать в душе поставила. Ты можешь, дочка, понять это? Словом, заграница не для меня. Что касается тебя — другой разговор. Уж если решила удариться туда, поезжай. Но знай: самый верный путь — через Уральск. Главное — до Каспия рукой подать, а там английские пароходы. С радостью возьмут. В Копенгагене, в главном банке, на твое имя сделан вклад. Двести тысяч. Долларов! Это тебе не рубли.
— Спасибо, отец, — Ирина кивнула головой. — А сам, значит, категорически?
— Пока, Иринушка. Ну, а дальше... — он развел руками. — Нет, что там ни говори, а я не верю, чтобы все это надолго. Вот не верю — и конец.
Ирина швырнула в угол дымящуюся папиросу.
— Мне уже ни о чем думать не хочется. Происходит какой-то фарс. Царя убрали, нашли, казалось, достойного вождя, ведь всюду, на всех перекрестках все вопили: Керенский, Керенский! А он, этот оратор, девичий идеал, сам удрал, да еще, говорят, в бабьей юбке. Словом, трус и подлец. А ваш атаман как, в смысле характера?
— Что тебе сказать? Рука у него вроде крепкая. Держал же всю округу! Даже и не думалось. А тут деповские поднялись. К ним пехотный полк переметнулся. Фронтовики оружием снабдили. Словом, одна сволочь! Вот и пошло. Все же атаман вышиб их из города, ну, а с тех пор бои перемежаются: то они нажимают, то мы на них. Воевать нечем, вот беда.
— А у тех?
— Тоже не очень. На дареной кляче далеко не уедешь. Долго не протянут.
— Идиоты, фронтовиков допустили, — буркнула Ирина.
Сверху спустилась бабушка Анна.
— Ну, как там гость? — окликнул ее Стрюков. — Устроился?
— Будто все, что надобно.
— Папа, мы обедали кое-как.
Стрюков оторопело глянул на Ирину.
— И молчит! — загремел он. — Люди добрые! Нет, а я-то тоже хорош, нечего сказать! — Он постучал пальцами по лбу. — На радостях памороки забило. — И подобревшим голосом обратился к бабушке Анне: — Ну-ка, Анна, покажи свою хватку. Давай на стол собирай! Да так, чтоб одна нога там, а другая тут. И по-праздничному! Что в печи, все на стол мечи!
— У меня все готово. В один момент, — засуетилась бабушка Анна и, стараясь не шаркать башмаками, выбежала из комнаты.
Заметив, что Ирина то и дело поглядывает на лестницу, ожидая, когда появится Обручев, отец спросил:
— Поручик-то что, не насватывается ли?
— Я ему многим обязана, — сухо и неопределенно ответила Ирина.
Судя по этому ответу, можно было сделать любой вывод. По крайней мере Стрюков понял по-своему.
— Повадку-то больно не давай, — грубовато заметил он. — И не торопись. Вот, даст бог, закончится вся эта заваруха или вообще все как-то определится...
— Папа, — недовольно прервала его Ирина и, немного помолчав, словно собираясь с мыслями, заключила: — Извини, не люблю, когда... Я ведь не маленькая. Договорились?
Такой отповеди Стрюков не ожидал и только пожал плечами — мол, как знаешь.
— Человек-то хотя верный?
— Лучше других.
— А как смотрит насчет заграницы?
Услышав его вопрос, она усмехнулась — значит, поняла...
— Он не того склада человек, как ты подумал. Честно говоря, я была бы рада такому спутнику. Но не от меня это зависит. Давай лучше о чем-нибудь другом...
— Мда-а, — протянул Стрюков. Такого ответа он не ожидал. — Небось в Петрограде голодно? — прервал он неловкое молчание.
— В Питере жрать нечего. И тиф. В Москве тоже.
Послышались осторожные шаги, и на пороге гостиной появился Василий. Стрюков молча уставился на него.
— Хозяин, там у ворот просится один. От атамана. Говорит: полковник Рубасов...
Стрюков яростно хлопнул себя по бедрам.
— Так что же ты? Давай зови, веди! — И когда Василий выбежал, зло добавил ему вслед: — Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет. Не голова, а пустой котел. Никакой тебе сообразительности.
От Ирины не скрылась та едва заметная торопливость, с которой Стрюков приказал Василию ввести гостя.
— Кто такой? — поинтересовалась она.
— Как тебе... Ну, вроде бы правая рука атамана. Вот так. Если откровенно, на нем, можно сказать, все дело держится. Полковник, конечно. Из лейб-гвардии. Тоже как будто из Петрограда. Или же с Москвы.
Ирина сорвалась с места
— Я не могу так, ну, в домашнем, — сказала она, отвечая на удивленный взгляд отца.
Едва успела Ирина выскользнуть из комнаты, как дверь хлопнула и послышались четкие, уверенные шаги.
Стрюков пошел навстречу.
— Попасть к вам в это время, оказывается, не совсем просто, ночная охрана допрашивает с пристрастием, — проговорил гость и протянул хозяину руку, предварительно сдернув с нее перчатку. — Здравствуйте, Иван Никитич. Рад видеть вас в добром здравии.
Перед Стрюковым стоял высокий, плечистый человек в черкеске с полковничьими погонами.
— Милости прошу! — Стрюков чуть поклонился, широким жестом приглашая в соседнюю комнату.
Улыбаясь, как доброму знакомому, гость поблагодарил и двинулся за хозяином.
— Извините, что в такой неурочный час.
— Ну, пустяки, — промолвил Стрюков, — хорошим людям всегда рады.
— А я, знаете, неоднократно собирался — надо, думаю, хоть посмотреть, как вы тут живете, да все не получалось.
— Какая же теперь жизнь, — недовольно пробурчал Стрюков, соображая: что же все-таки могло привести к нему в ночное время начальника контрразведки атамана? Его вдруг осенила мысль: а не имеет ли этот визит прямой связи с тем, что сегодня его не принял атаман? Стрюков не боялся полковника Рубасова, но ему стало немного неприятно от такого предположения...
Вошли в гостиную. Хотя там и горела яркая «молния», в просторной комнате было темновато. По дальним углам сгустились тени. Рубасов быстрым, прицеливающимся взглядом окинул комнату.
— А у вас, Иван Никитич, как у большинства, царит полумрак, — на его губах мелькнула добродушная улыбка. — Возвращаемся к лучине, затем к каменному веку.
Стрюков попробовал вывернуть фитиль, но лампа начала коптить, и он снова привернул.
— Мало приятного, да ничего не поделаешь, Гаврила Сергеевич. Сам светить не станешь. — Он приблизился к Рубасову и, довольно потирая руки, сказал: — А у меня сегодня радость Светлый праздник, можно сказать.
— Интересно!
— Помните, говорил я о своей наследнице...
— Ну, как же! — поддержал его Рубасов. — В Питере она.
— Была! — И доверительно сообщил: — Приехала моя Ирина Ивановна! Приехала! — Он многозначительно подмигнул, словно поведал единомышленнику великую тайну.
— О-о, поздравляю! — Рубасов шагнул к Стрюкову, отчетливо щелкнул каблуками и уже обеими руками с силой сжал и потряс его крепкую руку. — Значит, к родным пенатам потянуло?
— Вот-вот! Именно! Только что заявилась. Ну, может, полчаса прошло, как порог переступила. На лице Рубасова появилось добродушное, не без хитрецы выражение.
— Повезло же вашей дочери. Я говорю в том смысле, что ей удалось прихватить вас дома. А ведь могло случиться, что и не застала бы.
С лица Стрюкова будто ветром сдуло веселость и благодушие. Чуть дрогнули кустистые брови, и он вопрошающе взглянул на Рубасова.
— Полагаю, вы, наш уважаемый председатель, — продолжал Рубасов, словно не замечая того впечатления, которое произвели его слова на хозяина, — совершенно случайно задержались в Южноуральске?
Ага, так вот, значит, зачем изволил препожаловать полковник Рубасов? Стрюков не сдержал улыбку... «Старая песня, господин полковник! Не выйдет!»
— Ну, нет. Я ведь уже говорил и вам, Гаврила Сергеевич, и самому атаману, что покамест уезжать никуда не собираюсь. Хочу посидеть дома. Вот такие дела. Так что Ирине Ивановне не грозила и не грозит никакая случайность.
Рубасов вскинул густую бровь.
— Дай бог! Но все же, не в обиду будь сказано, это опрометчивое решение.
И тут Стрюкова словно осенило: ему вдруг стало совершенно ясно — войска атамана оставят город. Скорее всего, как раз в тот самый момент, когда он приходил к войсковому атаману и атаман не принял его, в штабе решали вопрос, как быть дальше. И решили... Без него, без Стрюкова! С ним даже не соизволили посоветоваться! Словно он так себе, пешка на пустом месте. Вот она, трагикомедия, о которой говорила Ирина. Не только в Москве или еще где там, она тут уже корешки свои пустила. Он почувствовал, как в висках редко, но гулко застучало, да так сильно, что каждый удар отдавался во всем теле. Стрюкова охватил прилив трудно сдерживаемой ярости. За последнее время такие приступы стали повторяться все чаще.
— Кому охота, пускай и едет, — сквозь зубы процедил он.
— Ну, чего же вы сердитесь?! Иван Никитич! — с укоризной в голосе сказал Рубасов. — Поверьте, вам же добра желают.
— Спасибо, — буркнул Стрюков и, не глядя на гостя, спросил: — А вы что, и вправду драпать собираетесь?
Рубасов ответил не сразу. Лицо его словно окаменело. Пальцы забарабанили по подлокотнику кресла. Он повернулся к Стрюкову, да так резко, что под ним заскрипели пружины старинного кресла красного дерева. Было похоже, что Рубасов готов вспылить и еле сдерживает себя. Но заговорил спокойно, даже с некоторым оттенком мягкости и добродушия в голосе:
— Видите ли, Иван Никитич, военная стратегия — очень серьезная и умная наука. Не зная ее основ, иной раз трудно бывает определить, что предпринять и как. Разумно отойти в силу каких-то веских соображений, дражайший Иван Никитич, не значит — «драпать». Должен вам сказать, что сидеть на пороховой бочке, да еще когда знаешь, что подожжен фитиль, тоже не выход из положения.
Стрюкову показалось, что Рубасов говорит свысока, пытаясь поучать, и это еще больше взвинтило его.
— А мне, Гаврила Сергеевич, наплевать на стратегию! Мне понятна одна ваша стратегия — с деповскими справиться не можете! А еще казачье войско!.. Да на мою руку — я бы их всех скрутил!
— Скрутим! — сдержанно ответил Рубасов и обеими руками так скрутил перчатку, что в ней затрещали нитки. — Всему свое время. Вот только вы, господа купечество, нас не подводите.
— А мы что? — возмутился Стрюков. — Или мало вам дадено? Ничего не жалеем. Надо — еще берите, берите все, что потребуется, но наведите порядок.
— Я не о том... — в голосе Рубасова послышались жесткие нотки. — Да, конечно, вы вносите свою лепту. И немалую. Но... люди жизни кладут на алтарь отечества. Жизни! Вы можете это понять?!
От этих слов Стрюков сразу поостыл и уже раскаивался, что не сдержал себя. Ссориться с Рубасовым не входило в его расчеты... Нервы. Проклятые нервы! Какой-нибудь остолоп скажет лишнее слово, а тебя трясет, будто кто дергает за каждую жилочку. А нельзя так, нельзя.
— Атаману, между прочим, доложили, — продолжал Рубасов, — что вы, Иван Никитич, не выполнили его приказа, не вывезли из города хлеб. Так ли это?
— Вы что же, допрашиваете меня? — недобро сверкнув глазами из-под нахмуренных бровей, обронил Стрюков.
— Друг мой, то совсем иное дело. У нас просто беседа, откровенная беседа единомышленников.
— Сколько мог — вывез, остальное припрятано — ищи, не найдешь.
Поделиться книгой: