Источник вдохновения

Лайза Голдстайн

Источник вдохновения

Перевел с английского Аркадий Кабалкин

Кажется, я увидел ее снова.

Это произошло во время одной из моих редких вылазок в Лондон, которые я совершаю безо всякого желания, ибо мои старые кости плохо переносят вагонную тряску по пути в город и еще хуже - толчею подземки. Я испытываю горечь оттого, что, исколесив все континенты и повидав такое, что большинству людей даже не снилось, превратился в затворника, живу теперь в деревушке и планирую поездки в столицу с небывалой тщательностью, словно это экспедиция во внутренние районы Африки. Но с этим уже ничего не поделаешь.

В Лондон я отправился для того, чтобы вручить издателям новую серию своих воспоминаний и предаться чревоугодию в клубе - одно из немногих излишеств, которые я могу теперь себе позволить. За великолепным портвейном я, как всегда, раздобрился и намекнул на чудеса, которые буду живописать в дальнейшем, - гиппогрифа, кентавра и феникса, встреченных в Аравии.

Издатель слушал меня заворожено, как ребенок, а когда рассказ закончился, признался, что первый том моих воспоминаний разошелся прекрасно.

- Люди любят читать о путешествиях в экзотические края, - сказал он. - Особенно нынче, когда цивилизация проникла почти повсюду. Пройдет еще лет десять - и, боюсь, все эти восхитительные существа вымрут или так хорошо спрячутся, что их уже никто никогда не отыщет.

- Десять лет? - переспросил я. - К счастью, мне столько не прожить.

Его смех был неуверенным: он не понял, пошутил я или нет.

После ужина, простившись с издателем, не совсем твердой походкой я направился к ближайшей станции подземки. Двери поезда, к которому я устремился, уже закрывались, и я знал, что не способен даже на короткую пробежку. Зато ОНА, не раздумывая, перешла на бег, прошмыгнула мимо меня и проскользнула в вагон в тот самый момент, когда поезд трогался с места.

То была она, я почти в этом не сомневался. Совершенно тот же вид! За сорок лет она нисколько не изменилась. Но им, собственно, и не полагается меняться.

Первое, о чем я подумал, - говорить ли Уоллесу? У него было меньше оснований ее любить, чем у меня.

Я все же решил позвонить Уоллесу. Я не знал, остался ли он в Лондоне или возвратился в Штаты - последнее было вероятнее. Тем не менее телефонистка нашла его быстро, заставив меня прождать всего несколько минут, - чудо, равное диковинам, какие я встречал в самых дальних странствиях. Возможно, в нашем мире еще остается место для чудес.

Судя по голосу, он, как и я, сильно постарел и уже устал жить.

- Хэлло, - начал я. - Это Сэмюэл Уоллес?

- Он самый. С кем имею честь?

- Джеймс Арбетнот.

Долгое молчание.

- Арбетнот... - проговорил он наконец. - Что вынудило вас позвонить мне?

- Кажется, я ее видел. Она в Лондоне, Уоллес.

Снова долгое молчание. Я уже решил, что он сейчас спросит, кто такая "она", но Уоллес, конечно, помнил ее так же живо, как и я.

- Вот как? - услышал я.

- Да. Я видел ее в метро.

- И чего вы теперь от меня ждете? Чтобы я прочесал весь Лондон, стремясь ее отыскать? Не желаю ее видеть! Уж вам это должно быть известно. Почему - вы тоже знаете.

- Я подумал, что вам теперь лучше глядеть в оба. Сам я живу не в Лондоне...

- Знаю, читал первый том ваших воспоминаний. Собираетесь описать ее, тот эпизод, в следующем томе?

- Не знаю. У меня не было намерения...

- Вот и славно. Не ворошите прошлое, Арбетнот. Это опасно для нас обоих.

- ...Но теперь оно может возникнуть, - брякнул я, сам себе удивляясь. - Возможно, я ее отыщу и спрошу...

- Лучше не ворошить прошлое, - повторил Уоллес и повесил трубку.

Несколько дней подряд мне не удавалось сесть за продолжение воспоминаний. Писать ли о ней? Раньше это не входило в мои планы, но теперь оказалось, что я больше ни о чем не могу думать.

Это было превыше моих сил. Прежде чем продолжить, я должен был отчетливо все вспомнить - только таким способом можно избавиться от наваждения.

* * *

Началось все так, как начинались многие мои путешествия, - со случайного словечка, брошенного в Королевском клубе исследователей. Самого клуба, увы, уже не существует, хотя здание все еще стоит - массивное строение с колоннами, которое некогда было битком набито зверями и растениями, скульптурами и стелами, драгоценностями и мумиями, урнами и гробницами - диковинами, собранными по всему свету.

Я явился туда осенью 1885 года, чтобы рассказать о своей безуспешной поездке на Крит, на поиски Минотавра. Потом несколько членов клуба - одних я знал, с другими не был знаком - уютно устроились в глубоких кожаных креслах и предались воспоминаниям.

- Между прочим, - начал один, - мой знакомый утверждает, что видел фантазму на севере... - И он назвал лес вблизи деревни в одном из северных графств.

Естественно, я заинтересовался, и не на шутку, ибо Уитерспун, мой близкий приятель, рассказывал мне несколькими месяцами раньше о своем изобретении - приборе, с помощью которого можно опознать фантазму. (Тот же самый Уитерспун, как помнят, разумеется, те, кто читал первый том моих воспоминаний, изобрел "онейроскоп" - прибор для улавливания снов.) С виду они, совсем как мы, обыкновенные люди, хотя исследователи согласны в том, что женщин среди них больше, чем мужчин. Древние греки называли их музами; они различали девять муз - одних женщин. Но если верить наблюдениям членов клуба исследователей, их насчитывается больше девяти, хоть и ненамного, и все, как одна, неуловимы. Человека, сумевшего поймать фантазму или хотя бы побывшего с ней рядом, переполняют идеи и замыслы; после такой встречи счастливец никогда не будет испытывать нехватки вдохновения и творческих сил. Я нанес Уитерспуну визит и попросил одолжить мне на время новый прибор, нареченный изобретателем "музоптиконом".

Музоптикон оказался громоздким ящиком высотой в два фута. Материалом для своего изделия Уитерспун избрал красное дерево, а все рычаги, стрелки и приводы сделал медными. Кроме того, корпус прибора был увешан медными украшениями, поэтому очень много весил. Я отнес его умельцу, выполнявшему мои заказы раньше, и тот сшил брезентовый рюкзак, чтобы прибор можно было носить на спине; на рюкзаке были карманы для других моих инструментов.

До графства я добрался на поезде, дальше взял кэб. Остановился я у миссис Джонс, сдававшей в своем доме комнаты постояльцам. Разобрав ближе к вечеру вещи, я спустился вниз в надежде на чай и с неудовольствием обнаружил, что в доме проживают еще двое гостей - молодые мужчина и женщина. Слухи о фантазме дошли не только до меня, но я надеялся, что эти двое находятся здесь не затем, чтобы ее отыскать. Мне казалось очевидным, что настоящий исследователь не возьмет в подобную экспедицию жену. С другой стороны, зачем еще забираться в такую глушь?

Мы познакомились. Мужчину звали Сэмюэл Уоллес, его жену - Адель. Акцент выдавал в них американцев. Уоллес был худым и стройным, с длинными блестящим волосами, разделенными посередине пробором. Миссис Уоллес была так же молода, как ее муж, и довольно красива, с волосами цвета красного дерева, как мой музоптикон, и широко расставленными выразительными серыми глазами. Мы уселись пить чай.

- Вы исследователь, мистер Арбетнот? - спросил Уоллес. Я был вынужден признать, что он не ошибся. - Фантастический инструмент, который сейчас подняли по лестнице, принадлежит вам? - Видя мои колебания, он продолжил: - Не хотите, можете не отвечать, это ваше право. Но я обязан вас предостеречь: мы с вами, возможно, охотимся за одной и той же дичью. Вы слыхали, что в окрестностях может водиться фантазма?

Признаться, при этих его словах у меня упало сердце.

- Да, из-за этого я сюда и приехал.

- Хорошо, что вы не стали темнить, - сказал он. - Лучше ясно представлять, на каком вы свете, не правда ли? - Он поднял чашку, и я понял, что он собирается предложить тост, словно мы пьем спиртное, а не чай. - Пусть выиграет сильнейший!

С этим трудно было поспорить. Мы чокнулись чашками и выпили. Из кухни появилась миссис Джонс.

- Подать еще чаю? - спросила она. - Может быть, хотите сэндвичей?

У Уоллеса уже горели глаза, меня тоже тянуло испробовать кое-какие посетившие меня идеи и побыстрее начать поиск фантазмы в лесной чаще.

- Есть ли на вашем счету открытия, о которых я мог бы слышать? - спросил я его.

- Это моя первая экспедиция, - был его ответ. Миссис Джонс тем временем принялась убирать со стола. - Надо же когда-то начать. Зато у меня есть довольно любопытные соображения насчет того, где вести поиск.

- А чем займется в ваше отсутствие супруга?

- О, я буду сопровождать мужа, - заверила меня миссис Уоллес.

Я ничего не ответил. Всем известно, что женщинам не хватает упорства и инициативы, без которых нет смысла пускаться в длительные и трудные исследовательские путешествия. У меня прибавилось оптимизма: Уоллес оказался явным новичком и как будто не представвлял для меня угрозы.

Ранним утром мы покинули дом, подкрепившись плотным завтраком, поданным миссис Джонс. В зябких предрассветных сумерках я простился с Уоллесом и его женой и зашагал к лесу, взвалив на спину музоптикон и другие инструменты.

Лес был древним, остатком дремучих лесов, покрывавших некогда почти всю Англию. Стоило мне немного углубиться в чащу, как свет померк, деревья наклонились одно к другому, их ветви переплелись, образуя живой полог. Дубы и ясени, ольха и колючий кустарник плотно обступили меня со всех сторон, старая листва под ногами заглушала шаги. Я остановился, достал компас и двинулся на север.

В лесу было очень тихо: не слышно было ни птиц, ни мелкой живности, скребущейся в земле. Когда настало время снова свериться с компасом, мрак чащобы не позволил разглядеть ни его стрелку, ни медную шкалу на музоптиконе, так что пришлось зажечь шведскую спичку.

Снова забросив за спину музоптикон, я продолжил путь. Пробираясь сквозь заросли, я гадал, как чувствуют себя в таком странном месте Уоллес и его жена, не удручит ли темнота миссис Уоллес и даже ее мужа настолько, что они повернут назад. Все мы были любителями в буквальном смысле слова: пускались в приключения ради любви, а не из-за денег, однако среди членов клуба исследователей выработалась некоторая профессиональная этика, которую Уоллес вроде бы не собирался соблюдать.

Ближе к полудню я почувствовал первые спазмы голода. Достав из кармана часы, я снова чиркнул спичкой, чтобы узнать время, после чего съел хлеб с сыром, полученный в дорогу от миссис Джонс. Немного погодя я рассудил, что пора поворачивать назад. Еще раз проверив показания музоптикона и удостоверившись, что вокруг нет никакой активности, я повернул обратно, на юг, к деревне.

На обратном пути в лесу стало еще темнее. Впечатление это производило самое гнетущее. Я ускорил шаг, но отягощающие меня инструменты не позволяли как следует разогнаться и отчаянно дребезжали, стоило мне попытаться перейти на бег. Мне не терпелось снова очутиться среди людей, я даже предвкушал общество супругов Уоллес. В четыре часа дня я достиг края леса, а вскоре дошагал до деревни и уютного домика миссис Джонс.

К своей досаде, я узнал, что Уоллесы еще не возвращались. Миссис Джонс порхала вокруг меня (насколько способна порхать столь полная особа), помогая снять рюкзак, потом принесла чаю и сэндвичей.

- Вы уверены, что их еще нет дома? - спросил я ее, удерживая на колене тарелку с сэндвичами.

- Я целый день никуда не отлучалась, - ответила миссис Джонс. - Если бы они появились, я бы их увидела.

Напряжение дня начинало сказываться. Утонув в глубоком кресле, я поглядывал на миссис Джонс, зажигающую газовые светильники и разводящую огонь в камине. Оказалось, что ее чайное полотенце - сувенир с "великой выставки" в Хрустальном дворце, состоявшейся тридцать с лишним лет назад, - как видно, с тех пор бедняжка никуда не выезжала. Я побывал, наверное, не в одной сотне гостиных, подобных этой, и привычность картины странно на меня повлияла: я почему-то уверился, что обязательно найду фантазму - если не завтра, то в один из предстоящих дней своего пребывания в деревне; утомление даже навело меня на самоуверенную мысль, будто я знаю, по каким тропам пробираться сквозь чащу.

В следующее мгновение в гостиную вошли мистер и миссис Уоллес; они увлеченно беседовали между собой и смеялись. Миссис Джонс заторопилась в кухню за новой порцией сэндвичей.

- Добрый день, Арбетнот, - приветствовал меня Уоллес и, заметив рядом с креслом мою объемистую поклажу, засмеялся громче. - Боже, Адель, взгляни только на это оснащение! Ну, сэр, вы прямо как Белый Рыцарь из книжки Кэрролла.

- А где Алиса? - подхватила миссис Уоллес.

- Алиса - это ты, дорогая, - сказал Уоллес. - А вот кто я?

Их болтовня действовала мне на нервы.

- Как прошел день в лесу? - осведомился я как можно учтивее.

- Прекрасно, просто прекрасно, - отозвался Уоллес. - Пока что мы ничего не обнаружили, зато уже представляем, где искать. А вы?

- То же самое, - отрезал я.

Они все больше меня раздражали. Для меня, как и для коллег по клубу, исследование было сродни священнодействию. Нас объединяло убеждение, что легкомыслию в нашем деле нет места. К тому же я терялся в догадках, на какие свои блестящие озарения они намекают.

- Вообще-то там темновато, вам не кажется? - обратился ко мне Уоллес.

- Есть немного.

- Немного! Ты только его послушай, Адель! Наверное, у вас в рюкзаке газовые фонари? И, конечно, полное собрание Диккенса.

- Во всяком случае, я захватил спички. А вы, наверное, нет?

- Спички! - И он шутовски хлопнул себя по лбу. - Так и знал: что-нибудь забуду.

Миссис Джонс вернулась с сэндвичами. Я встал и поднял свой рюкзак.

- Боюсь, мне придется вас оставить. Пора сделать очередную запись в дневнике.

Мне действительно хотелось побыстрее уединиться у себя в комнате и записать мысли, пришедшие в голову за минуты отдыха и за чаем.

- Всего наилучшего, - напутствовал меня Уоллес, перестав паясничать. - Надеюсь, мы вас не обидели. Мы же просто шутили.

- Разумеется, нет, - сухо ответил я, кивнул супругам и стал подниматься по лестнице.

Следующим утром я отправился в путь ни свет ни заря, не дождавшись Уоллесов. Накануне вечером я приступил к составлению карты леса, начав с участков, где уже побывал. Мне казалось, что я набрел на место, куда может наведываться фантазма, - затерянное урочище примерно в миле от деревни. Некоторые авторы, в чьи труды я заглянул перед началом экспедиции, полагали, что подобные существа предпочитают тишину и одиночество.

В этот раз, обходя лес, я держал в одной руке компас, в другой - свой самодельный план. Солнце поднималось все выше, но я все сильнее сомневался, что найду здесь фантазму. Этот угол леса ничем не отличался от прочих его углов - такой же безлюдный и оторванный от цивилизации. Если, конечно, считать супругов Уоллес атрибутами цивилизации, подумал я и горько усмехнулся.

Мои мысли вернулись к встрече с ними прошлым вечером. Что они нашли? Что за мысли у них появились? Было бы невыносимым оскорблением, если бы эти новички наткнулись на фантазму раньше меня.

Прикинув, что отошел от деревни уже на милю, я стал углубляться в лес. Как и накануне, огромные деревья зловеще сомкнулись вокруг меня и над головой. То, что я делал накануне, повторялось во всех подробностях: я чиркал спичками, определял свое местоположение по компасу, проверял показания музоптикона. Со временем я проголодался, устал и обозленно осознал, что опять зря потратил время.

Дурное настроение усугубилось на обратном пути и не отпускало меня, пока я шагал к дому. Открыв дверь дома миссис Джонс, я услышал смех Уоллеса. Жена сказала ему что-то - я не разобрал слов, и он расхохотался еще громче.

Сознаю, что это звучит странно, но услышав их голоса, я мгновенно успокоился и почувствовал себя счастливым. Пропал и страх, как бы они не нашли фантазму раньше меня, и раздражение, еще остававшееся с вчера, когда меня вывела из себя их болтовня. Видимо, дело было в моем желании оказаться среди людей. Я бросился к ним, как к старым друзьям.

Супруги Уоллес сидели в гостиной. Миссис Джонс наливала им чай.

- Глядите, Белый Рыцарь! - радостно воскликнул Уоллес. - Ну, как дела, старина?

Я снял со спины рюкзак и поставил его на одно из кресел. Не знаю, зачем - наверное, чтобы проверить, в порядке ли техника, - я открыл рюкзак и заглянул в него.

Все стрелки музоптикона вибрировали, как сумасшедшие.

При первой же возможности я попросил извинить меня и поднялся к себе, чтобы поразмыслить. Фантазма находилась прямо здесь, в доме! Я почти не сомневался, что это Адель Уоллес. Или сам Сэмюэл? Нет, эти существа - чаще всего женщины; да и интуиция - чувство, которому доверяет всякий хороший исследователь - подсказывала мне, что это именно жена.

Однако открытие создало больше проблем, чем разрешило. Знает ли муж, кто с ним рядом? Если знает, то зачем было сюда приезжать, зачем врать, что ищет фантазму? А если не знает, то почему она утаила это от него?

Зато многое обрело теперь смысл: ясность мысли, которую я чувствовал в их присутствии, вереница свежих идей насчет мест дальнейших поисков... Понятной стала и атмосфера счастья, всегда окружавшая пару; видимо, творческий акт сопровождается таким же светлым, радостным чувством.

Что теперь предпринять? Верхний этаж Исследовательского клуба ломился от непонятных предметов, найденных и привезенных мной и другими членами клуба: саламандр, птиц Рух, русалок. Если привезти Адель Уоллес в Лондон, весь клуб окатит волной свежих идей, которым не будет конца; наши исследования будут неизменно удачными, мы будем шествовать от триумфа к триумфу. А все лавры по праву достанутся мне.

И я поклялся, что поговорю с Адель Уоллес. Для этого надо было каким-то образом застать ее одну.

Возможность представилась спустя несколько дней. Ожидание было изматывающим: мне пришлось притвориться, будто я продолжаю поиск фантазмы, иначе у мужа возникли бы подозрения. Поэтому по утрам я покидал дом и тащился к лесу, только чтобы повернуть на полдороги назад и провести день в деревне, за чаем и за беседой с местными жителями. Мне казалось, что даже эти простаки наделены большей долей творческих способностей, чем можно было бы ожидать при обычных обстоятельствах: их речь, например, была полна свежих поэтических оборотов. Не было ли это последствием появления в деревне Адель Уоллес?

А потом миссис Уоллес заболела. Я тоже прикинулся хворым и провел день в гостиной миссис Джонс, закутавшись в шаль и ежечасно обжигаясь горячим чаем. Миссис Джонс, подпоясанная своим вечным полотенцем поверх фартука, не отходила от меня, вытирая пыль и поднимая с пола соринки.