- Что это еще за птичка? Ты правду сказал или пошутил?

- Конечно, пошутил.

- Я так и знала.

Они въехали в последний поселок перед Висьмой, и Квашнин остановил машину около продмага, чтобы расспросить, как ехать дальше. Почти весь поселок был домом отдыха со всем, что для него полагается: лодочной станцией, танцплощадкой, расчищенными дорожками, круглой клумбой и плакатами на столбах, в кратких словах объяснявшими отдыхающим, почему нехорошо поджигать окрестные леса, ломать скамейки и купаться в нетрезвом виде.

Квашнин позвал Митю в магазин, и они в два приема вынесли оттуда и уложили на заднем сиденье все, что купили: банки консервов, два круга полукопченой колбасы и несколько бутылок вина.

- Дальше приличных магазинов не будет, - объяснил Квашнин. - А там эта соседка... да еще, вероятно, не одна. Придется угостить. Что ж, мы с пустыми руками приедем?

Им сказали, что езды до Висьмы осталось полчаса, не больше, по плохой дороге, тянувшейся вокруг залива между лесом и берегом моря, захламленным обломками тростника и лохматыми водорослями.

Теперь они ехали совсем медленно, дорога была пустая, только две девушки быстрым шагом шли впереди них в ту же сторону, так что их медленно нагоняли.

Митя внимательно к ним пригляделся, потом высунул голову из машины и, видимо, окончательно разглядев, откинулся обратно на спинку.

- Это Владька с какой-то девчонкой.

- Как это ты можешь в спину разглядеть! Откуда она тут.

- Владька. Совершенно точно. Что, я ее ноги не узнаю?

Заслышав шум машины, девушки обернулись, и Митя сказал еще раз: "Ну, что я говорил?" Это действительно была Владя. Девушки неторопливо свернули с дороги на тропинку, постепенно уходившую в высокие кусты.

- Не желает! - сказал Митя и презрительно хмыкнул.

Через несколько минут машина объехала громадный серый валун, нелепо рассевшийся, точно дом, построенный посреди дороги.

Деревенская улица казалась начисто безлюдной. Только один человек виден был издалека. Он сидел на верхней ступеньке покосившегося серого крыльца заколоченного дома, и они, подъехав поближе, увидели, что человек этот стар, очень худ и давным-давно не стрижен. Он не обратил никакого внимания на подъехавшую машину и, чуть заметно улыбаясь, продолжал смотреть куда-то мимо домов и деревьев - в просветы пустынного моря, блестевшего на солнце. Он очень медленно моргал, иногда подолгу оставаясь с закрытыми глазами, продолжая тихонько улыбаться.

Однако когда Квашнин его громко и твердо окликнул, здороваясь, человек повернул голову и потянулся рукой к голове, надеясь найти там шапку, но шапка лежала рядом с ним на ступеньке, он ее нашел, помял в руке и, поздоровавшись, положил на прежнее место.

- Как нам найти дом, где... Квашнина, Варвара Антоновна, знаете? спросил Ларион Васильевич.

- Как же не знать! - Человек снова заулыбался своей бледной улыбкой и так кивнул для подтверждения, что качнулся всем телом на ступеньке. - Вон наискосок, где заборчик повалился... Вот. Видите? Варвара Антоновна, ну как же! Ну, там никого нет, все на похоронах...

- Значит, уже... хоронят? - высовываясь, спросила Леокадия.

- В данный момент! - вежливо повернувшись к ней, кивнул человек. - Все на кладбище!

- Ясно, - сказал Квашнин. - Ну что же делать? А как проехать туда? На кладбище?

- Нет, - мягко сказал человек. - Проехать туда не проедешь. Там машина не может. Через болото, там мосточки... Нет, никак.

- Значит, опоздали, - сказала Леокадия. - Что же теперь?

- Опоздали, - сочувственно подтвердил человек. - А вы идите вон... к Варваре Антоновне, там не заперто, вы посидите, подождите. Народ с кладбища, верно, уж по домам пошел... Вас кто-нибудь проводит... Я бы проводил, да я сегодня слабенький. Похороны, я и выпил. Вы посидите...

Он вдруг перестал обращать внимание на людей в машине, медленно зажмурился и, открыв глаза, опять уставился куда-то в даль моря.

Квашнин тронул машину и, проехав немного, притормозил у низкой калитки. По полированному капоту машины пробежала и остановилась на нем зубчатая тень неровных колышков кривого заборчика. Как только выключили мотор, стало тихо, сделался слышен спокойный шум близкого моря и тоненький писк невидимого выводка цыплят, бродивших за наседкой в чаще лопухов, которыми зарос двор.

Все вылезли из машины и один за другим гуськом прошли к крыльцу по узкой тропочке между кустов крыжовника. Квашнин вытащил веточку-рогульку из железной скобки и отворил дверь в темные сени.

Внутри домик был разделен печью и низкой дощатой перегородкой на две комнаты. Квашнин наугад толкнул дверь и заглянул в первую. Там гудели мухи, кружась под потолком, на зеркало было накинуто полотенце, и рядом висела расплывчатая увеличенная фотография старухи с нарисованными ретушью мертвенно злыми глазами и поджатыми губами. Квашнин не раз видел такие фотографии в разных городках и поселках. Обычно их заказывают местным фотографам мягкосердечные родственники на память о покойниках, которых не успели сводить к фотографу при жизни.

Отворили другую дверь, и там сразу же со стены строго глянул на них молоденький лейтенант Квашнин в необмятой, новенькой форме. Он был приколот в самом центре других фотографий, расположенных вокруг него большой подковой. Среди множества коротко стриженных ушастых мальчиков и одеревенелых девочек, обнявшихся с подругами, там попадался еще раз Квашнин, уже в форме майора, и трое танкистов около танка, вероятно экипаж Никифора, а в самом нижнем углу подковы, где не хватало одной фотографии, для симметрии была приколота репродукция картины "Запорожцы пишут письмо турецкому султану" - очень маленькая, верно, вырезанная из газеты.

У окна был прибит гвоздиками старый первомайский плакат, где была Кремлевская стена, голубое небо и ветка цветущей яблони, и Квашнин сразу вспомнил, как несколько лет назад Варвара Антоновна просила у него разрешения взять этот плакат на память, а он, смеясь, просил ее не чудачить, потому что этот плакат общественный и предназначен для украшения улицы. У него лежал тогда целый рулон этих плакатов. Значит, мать все-таки потихоньку припрятала себе один, и только теперь, увидев на закопченной, щелястой стенке кремлевскую башню, выгоревшее голубое небо и цветущую ветку, он кое-что понял из их тогдашнего разговора.

Они стояли все трое посреди комнаты, опустив руки, сами не зная зачем, осматривали все кругом. Лампочка в бумажном колпачке, свисавшая с середины потолка, была на шнурочке оттянута к изголовью постели, где лежали подушки в розовых ситцевых наволочках. Под блинчатым тюфячком, около железной ножки кровати, высовывая носы, будто стесняясь совсем вылезти на свет, рядышком стояли две стоптанные набок домашние туфли без задников, и сейчас, в этой комнате, у них был осиротелый вид, точно и они знали, что уже оттопали свой пек, как их хозяйка.

На комоде лежала толстая книжка без обложки и первых страниц, заложенная очками с треснувшим стеклышком.

Митя взял книжку. Она начиналась с двадцать второй страницы, и листки ее пожелтели, и края загнулись, точно она обгорела и обуглилась от тепла бесчисленного множества рук, которые держали ее, читая.

Митя осторожно положил книгу на место и вздохнул:

- Да. Свои последние годы бабуся не купалась в роскоши.

- Хоть в такие минуты удержался бы от своих пошлостей, - сказала Леокадия и приподняла край занавески, прибитой на шнурке к стене. Там, виновато опустив плечи, с повисшими, обтертыми по краям рукавами висело коричневое бобриковое пальто. Леокадия споткнулась о валенки: - Тьфу ты! Конечно, все это надо будет отдать какой-нибудь старой женщине...

- Что тут стоять! - нетерпеливо сказал Квашнин. - Пойдемте отсюда на улицу. Мало ли что этот пьянчужка говорит. Спросим кого-нибудь. Неужто мы кладбище не найдем... - И замолчал, услышав громкий скрип двери.

В комнату вошла Владя с какой-то девушкой и, ни на кого не глядя, поздоровалась. Подруга тоже поздоровалась неуклюжим голосом посторонней, опасающейся показаться оживленной и равнодушной при встрече с чужим горем.

- Все уже давно на кладбище, - сказал Митя. - А мы туда и дороги не знаем.

- Я знаю дорогу, - сказала Владя.

- Неужели правда, туда на машине нельзя проехать? Нас какой-то пьяненький уверял, - глядя в сторону, сказал Квашнин.

- Кажется, можно, только это куда-то обратно и в объезд, и я той дороги не знаю. Во всяком случае, я пойду через лес, там по мосткам можно хорошо пройти.

- А откуда ты все это знаешь? - заинтересовался Митя. - Ты что? Тут бывала уже... после?..

- Значит, бывала...

- Так ты, может, нас проводишь? - спросил Квашнин. - Гм... Бывала? Она тебя любила, кажется.

Владя быстро повернулась, взглянула на него и сказала:

- Я ее любила. Я ее любила... - быстро заговорила, волнуясь, точно с кем-то споря, и уже почти с ненавистью к тому, с кем спорила, выкрикнула: Любила!

Все с удивлением обернулись и уставились на нее, а она, быстро подбежав к постели, села на нее, упала лицом в затертую ситцевую подушку, вцепилась, и обняла ее, и поцеловала, прерывающимся голосом, в слезах, повторяя:

- Одна, совсем одна, бабушка, миленькая!..

Подруга сконфуженно покраснела, присела рядом с Владей, обняла ее за плечи, загородив от остальных, и стала шептать ей что-то успокаивающее на ухо.

Вязаная кофточка Влади чуть задралась у пояса на спине, открыв полоску дешевого голубого белья. Митя подумал: "Владька тоже не купается в роскоши", - почему-то это кольнуло его в сердце.

- Нет, это просто невыносимо, - негромко проговорила куда-то в сторону Леокадия. - Приехать сюда и истерики устраивать. Она одна тут самая чуткая и самая нежная. Я прошу вас, прекратите, Владя! Это неудобно! Понятно?

В этот самый момент Квашнин начал потихоньку откашливаться, готовясь что-то скомандовать, и Леокадия замолчала разом, будто ее выключили.

- Не мешай ей реветь, - совершенно неожиданно сказал он. - Если б я не позабыл, как это делается, я, может, и сам бы заревел. Запустили мы старуху.

Леокадия, тотчас поняв, что всякое возражение мужу будет сейчас приятно, смело заспорила:

- Нечего из нас извергов делать. Я прямо скажу: покойная наша бабушка была чудачка и чудачка! Я ее любила и относилась... Может, побольше тех, кто только распускает нервы. Я ее вовсе не обвиняю, потому что она уж очень пожилая. Я, может быть, чудачливее ее буду в ее возрасте. Но нам-то уж не в чем себя обвинять! Нет! Разве мы ее не привезли к себе, не поселили на квартире со всеми удобствами? Но ведь она сама сбежала, значит, ей тут было лучше!..

Владя села с опущенной низко головой, ожесточенно вытирая мокрые щеки платком, который ей подала подруга. Вытерла глаза и высморкалась и тогда обернула к Леокадии малиновое после рева в подушку лицо:

- Да уж если вы желаете знать, она просто вас боялась!

- Опомнитесь! - низким голосом, грубо прикрикнула Леокадия. - Кого она могла бояться?

- Вас обоих. Жить с вами боялась!

- Нет, скажите ей, пусть она замолчит! - возмущенно гудела Леокадия. Я не для того приехала, чтобы выслушивать...

- Пускай говорит... Пускай объяснит, если может! - перебил Квашнин. Это что-то новое.

- Что объяснять? Быть вам в тягость боялась. Боялась вам помешать... Боялась, что вам хочется, чтоб она поскорей уехала, а вы ее только терпите... Да так оно и было, наверное!

- Ложь! - с торжеством объявила Леокадия. - Вот уж это чистая ложь. Мы никогда ни единым словом ей ничего не показывали!

- Да, - сказал Квашнин. - Мы ничего не показывали... А почему она все-таки сбежала? Не простившись?

- Заинтересовались? - Владя слабо усмехнулась распухшими от слез губами. - А чего теперь говорить?

- Значит, ты знаешь?

- Нет, я тоже не знала... Потом она мне немножко рассказывала, да и то она не любила про это говорить... К чему это все теперь?.. Да там всякое было... И сервиз был! Есть у вас такой парадный сервиз по двадцать четыре тарелки больших, глубоких, маленьких и средних, и все на изнанке с синими палочками крестиком и точка посредине? Ну, над которым вы дрожали и всем объясняли, что это за ценная вещь? Ну так вот, бабушка после именин мыла эти тарелки да и упустила одну из рук. Да на кафельный пол! У ней со страху руки затряслись, и она еще две уронила. Как жива осталась, не знаю. Она все потихоньку в буфет спрятала, осколочки подобрала до крошки, по полу ползала на четвереньках, а утром с этими осколками пустилась по московским магазинам, хотела прикупить такие же да незаметно и подсунуть! Вы заметили, что у вас тарелок недостача? Она преступница!

- Глупость какая! Неужели я пересчитываю! - возмутилась Леокадия, слушая с изумлением.

- А в магазинах ей объяснили, что эти, с палочками и точкой, не купишь, и они заграничные, старые и действительно очень ценные. Так она со своими черепками и осталась в ужасе: ей и признаться стыдно, но больше она сокрушалась, что наделала вам такого убытку!

- И из-за этого она сбежала? - недоверчиво спросил Квашнин.

- Из-за всего. Еще какую-то машинку она пережгла, что сама все мелет, выжимает, по банкам разливает и песенки поет, и ей велели выжимать, а она пустила молоть, или наоборот, - и пошел дым, и она решила сама, что такую старуху в доме держать никто не выдержит и никак нельзя ей оставаться от одного стыда. Она собралась и поскорей на вокзал... И черепки эти где-нибудь тут у нее припрятанные лежат.

- Нелепость... Чепуха топорная! - хмурясь заговорил Квашнин, хотел было начать ходить по комнате из угла в угол, но ходить было негде, он потоптался на месте, поворачиваясь то к жене, то к Владе. - Ну, испугалась, сконфузилась... Это все может быть... Да!.. Но уж уехать из-за такой чепухи... Это ты путаешь. Фантазируешь, а? Ты нас решила немножко уколоть, а, Владя? И придумала! Сознавайся! Я не сержусь, я даже тебя понимаю, а?

- Угадали, - сказала Владя. - Уколоть. Приехала сюда вас колоть и уколола.

Под окнами послышались голоса проходивших прямо через двор женщин в черных платочках. Все примолкли и поняли по отрывочным словам, что это люди возвращаются с похорон.

- Роди-ители! - тоскливо протянул Митя. - Ведь по-оздно! Поздно обо всем этом разговаривать. Все поздно. Хватит.

Квашнин нахмурился, помолчал и твердо сказал:

- Это точно.

- Сейчас уже эта Марта вернется, надо ее дождаться, - деловито заметила Леокадия, радуясь, что разговор оборвался.

Минуту все молчали, потом Митя задумчиво заговорил:

- Если бы мы знали тогда, что видим бабушку в последний раз, чего бы мы не сделали!.. В тот день, когда мы торопились разойтись по своим неотложным делам и сидели в последний раз вместе за столом, а она, шлепая туфлями, что-то приносила и уносила со стола, - ах, если б мы только знали, что все это в последний раз, как легко было бы нам отложить все дела и поглядеть на нее внимательно и успокоить. Обо всем расспросить и рассмешить... Ведь вы помните, как она любила смеяться? Она всегда радовалась, когда в доме гости и кто-нибудь веселится. Она мыла посуду на кухне и, открыв оттуда дверь, сама смеялась, даже когда не могла расслышать, отчего там смеются... Или она присаживалась у стола вместе с нами, но только всегда как-то немножко сбоку, и смеялась, всегда кончиками пальцев прикрывая рот. Она стеснялась, что у нее зубов-то нет!..

- Я сама водила ее в поликлинику, и ей сделали там прекрасные зубы. Но она не пожелала носить. Чудачка.

- Да, - грустно сказал Митя, - ей вставили роскошные белые зубищи, и она заплакала и сказала: "Ну что это я как волк буду!"

- Да вы ее разве знали?! - неожиданно сказал Квашнин. - Смеяться! Она плясать любила, вот что!

- Ты, Митя, странно говоришь! - обиженно и неспокойно заговорила Леокадия. - Если бы мы знали!.. Но ведь мы же не знали! Конечно, мы могли бы причинить ей больше разных удобств... Но что делать? После все умные бывают, когда...

- Прощайте, - сказала Владя. - Мне тут ждать нечего, я пойду. - Она разгладила подушку медленно и тщательно, на прощание, и вдруг быстро отвернулась, отошла к окну и прижалась лбом к стеклу.

Митя пододвинулся к ней и неуверенно дотронулся одним пальцем до плеча.

- Ну, не расстраивайся. Все прошло. Все уже кончено.

- Не могу! - почти шепотом, с тоской, прижимаясь лбом к узенькой раме низкого окошка, тяжело дыша, проговорила Владя. - Ведь сколько ночей, длинных зимних ночей она лежала тут одна и думала, сколько мутных рассветов встречала... и все думала, думала!..

На пороге кто-то сильно споткнулся, и, оглядываясь на порог, который его едва не опрокинул, ввалился, рассеянно улыбаясь, все тот же пьяненький.

- Вот уже все вернулись, идут... Все по-хорошему, она, бедняжка, ведь и вставать-то уж не могла, просто дождаться не могла, когда ее очередь придет... Шутила так... И вот избавилась от всех неприятностей и соседку избавила... Замучились с ней... Ну ведь вы рассудите, она сама не молоденькая ухаживать за такой старушкой... Это я про Марту вам объясняю с Варварой Антоновной, как они тут существовали...

Владя сквозь радугу слез смутно видела, как высокая старуха плавной походкой, медленно, мелкими шажками вошла во двор не с улицы, а откуда-то из-за дома. Она прошла в сарайчик и минуты три спустя так же медленно и плавно, как все люди, привыкшие экономить каждое лишнее движение, вышла оттуда, прижимая к груди маленькую охапочку коротко нарезанных дров.

Вдруг Владя оттолкнулась от окна с криком:

- Да что вы все, сумасшедшие, что ли? - рванулась к двери и, растолкав всех, выбежала из комнаты.

Старуха плавно подошла, точно подплыла, к крыльцу, приостановилась, поднялась на ступеньку и опять с той же ноги шагнула на следующую, и в эту минуту Владя выскочила к ней навстречу. Старуха удивленно раскрыла глаза, тихо опустила руки, и дровишки со стуком посыпались на ступеньки. Старуха слабо всплеснула худыми черствыми ладонями и сделала движение, точно с восторженным испугом хотела отмахнуться от бросившейся к ней Влади.

Обняв и поддерживая старуху, Владя поцеловала ее, и они шагнули еще на одну ступеньку, и старуха потянулась и поцеловала Владю, и так, спотыкаясь, вдвоем они добрались до площадки крыльца, и тут Владя ударила ногой, распахивая дверь, и закричала:

- Эй вы, сумасшедшие!.. Бабушка пришла! Слышите вы!

- Да ведь правда! - восторженно мальчишеским голосом заорал Митя, выбегая навстречу.

- Так я и знала... - бессмысленно лепетала Леокадия, - пугаясь, пятясь, улыбаясь и опять пугаясь. - Ну, я так и знала!..