- Магистр!

И полетела по воздуху тень… странного вида тень, а Тень Ученого протянула уже тени-рук - тени островитян расступились. Но в тот самый миг, когда Тень Ученика коснулась Тени Ученого тенью-руки, летящая эта тень вдруг свернулась в подобие мячика, оттолкнулась от Тени Ученого и… Она исчезла из поля зрения, Тень Ученика. Тень Ученого упала замертво, выронив тень-ордена, издавшую тень-звона.

Присутствовавшим было, в общем, понятно, что случилось. Ничего особенно страшного не случилось: просто Тень Ученика срочно понадобилась носителю. Значит, это не была мертвая тень: носитель ее в данное время совершал очередной витальный цикл. Однако совершенно непонятным оставалось, каким образом тень носителя этого сумела сохранить в памяти прежнее свое воплощение: ведь только распростившись со старой индивидуальностью, могла она приобрести новую!

А Тени Врачей уже привели Тень Ученого в тень-чувства. Тень Ученого крутила тенью-головы, не понимая, что произошло… ах, да: магистр! Тень Петра Ставского окликнула его, а уж эту-то тень магистр запомнил как следует. Значит, все-таки не случайно. Не случайно встретились они в троллейбусе, шедшем по Гоголевскому… Однако оставаться на Атлантиде сейчас - тем более после такой "блистательной" речи - форменное безумие. И Тень Ученого - прямо из теней-рук Теней Врачей - ускользнула в мир: точно по знакомой дорожке. Двадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, ближе к утру…

Точно по знакомой дорожке шел уже известный нам Станислав Леопольдович - высокий сухопарый старик: берет, пальто, шотландский шарфик. Шел и ругал себя на чем свет стоит… А свет, к несчастью, стоял на том, что нет ничего случайного в мире, - и пора бы, пора бы вообще отказаться от этого слова "случайность", придуманного людьми, которые не знают, какими путями ходит провидение! Но ведь только такими - непредсказуемыми! - путями и ходит оно… А он-то, дурак старый, три дня гадает, встречаться ему второй раз с Петром или не встречаться! И до сих пор не решил… Игоря вот повидал -маленького-человека-у-которого-нет-собаки, а Петра повидать испугался. Но Игорь-то принял собаку как данность, как первую просто реальность - отодвинутую, правда, далеко в прошлое. Что же касается Петра… С ним Станислав Леопольдович постоянно, весь вечер балансировал на грани второй, елисейской, реальности, то и дело почти срываясь в пропасть, - так что о второй встрече надо было очень-и-очень-подумать. Удержаться на узенькой полоске между бытием и небытием Станислав Леопольдович не мог гарантировать даже себе самому… Один был выход - раскрыть карты. Но так вот взять и сразу раскрыть?..

Однако - "Магистр!"… Значит, помнит душа Петра прошлую жизнь, живя жизнью этой, - не может помнить, а помнит. Сам-то Петр едва ли помнит: быстро, ох быстро живут люди! Но душа не забыла, тень не забыла - это важнее. Да иначе и быть не могло: понимал ведь он, дурак старый, что над пропастью, над тою самою пропастью подхватил Петра три дня назад! И какая разница - тот Петр, другой Петр: че-ло-ве-ка подхватил он над пропастью, просто человека… и держит над ней - ни туда ни сюда.

Измученный мыслями этими, Станислав Леопольдович до самого утра проходил по Гоголевскому: до Гоголя и обратно, от "Кропоткинской" и обратно, до Гоголя и обратно… У метро торговали мороженым. Стал в очередь, постоял с минуту… махнул рукой - отошел. Забавно все-таки ловить себя на человеческих желаниях: съесть или выпить чего-нибудь - не-воз-мож-но: ты тень. Но сильная штука - моторная память, м-да. Издержки контактной метаморфозы… Полное ощущение просто-жизни, ан не жизнь. Что-то вроде самоощущения спящего: именно так ведут себя люди во сне, когда все дается легко и нет ничего невозможного. Ночью за них живет тень: тело безвольно. Днем же - наоборот: тело живет, а тень безвольна. Ночь компенсирует день, день компенсирует ночь - смерть компенсирует жизнь, жизнь компенсирует смерть. На этой тонкой компенсации и основан эффект контактной метаморфозы: жизнь человека есть "смерть" его тени, смерть человека есть "жизнь" его тени… И сон человека есть "жизнь" его тени.

И шагает по Гоголевскому - до Гоголя и обратно - живая тень мертвого человека…

Но Петр! Где теперь дожидаться его? Здесь ли, на бульваре, - там ли, у "Сокола"? Впрочем, есть Провидение - пусть оно позаботится обо всем. "Петр, - скажу я ему, - тень как дух знает все - плоть как материя ничего не знает; тень как дух не ветшает - плоть как материя изнашивается!" Он поймет меня, он один поймет меня - и пусть хоть в нем одном восстановится универсум: он будет знать жизнь своей тени. И вспомнит тогда то, что так прекрасно сформулировано этим русским мудрецом Ломоносовым: ничто не исчезает, все лишь трансформируется!.. Только и требуется - мостик от человека к его же тени, мостик с того света на этот… и как была бы прекрасна жизнь!

Станислав Леопольдович опустился на скамеечку и не заметил рядом с кем. Сидели уже на этой скамеечке - какая разница кто.

- Жизнь и без того прекрасна, - услышал Станислав Леопольдович, взглянул на соседа и невесело улыбнулся.

- Это Вы, - сказал он без удивления. - Опять Вы.

- Опять. Надоел я Вам? - улыбнулся сосед по скамеечке.

- Ну что Вы, нисколько… Вы, значит, все-таки убеждены, что жизнь прекрасна. Даже жизнь в полном неведении!

- Именно в полном неведении и прекрасна, - откликнулся сосед с поспешностью и горячностью, смутился - не то поспешности, не то горячности - и объяснил: - Видите ли, дорогой Вы мой… Только полное неведение готовит почву для случайностей - и кому как не Вам знать это! Самое замечательное в жизни и есть то, что все или почти все в ней происходит случайно. Прелесть новизны, извините за выражение… Каждый витальный цикл - новый набор случайностей, какой же тут может быть опыт? Господи, зачем я все это Вам говорю! Ведь я-то только предполагаю, а Вы знаете! Вы побывали уже там - и стало быть, понимаете…

- Я понимаю! Но иногда… часто, как бы сказать, почва уходит из-под ног, знания кажутся неточными…

- А Вы так уж уверены, что Вам нужны точные знания? Что человеку вообще - нужны точные знания? Например, знание того, что Бог есть? И есть, стало быть, кому предъявлять претензии! А посмотрите: маленькое сомнение… крохотное! - и вот уже непонятно, кто виноват в том, что все так, а не иначе: Бог или ты сам. Или во-он тот прохожий человек… И тысячу, тысячу раз прав был Христос: если бы хоть у кого-нибудь из нас набралось веры с горчичное зерно - мы могли бы горы двигать! Но горы стоят на месте, а люди сомневаются… тем и живут. Ведь должны горы стоять на месте! Точное знание - конец мира. А жизнь так и дается - на пробу: в одном витальном цикле - одно, в другом - другое.

- Вы правы, правы… Но для того, чтобы рассуждать как Вы, надо знать про тени. Вам вот повезло, Вы знаете. Вам известно, например, что такое витальный цикл…

- Известно, но, признаться, сомневаюсь и я. Я знаком с прекрасными людьми, утверждающими, что нет никаких теней… нет Элизиума, нет Атлантиды, - и, представьте себе, люди эти живут в согласии с собой. И они тоже правы… И они тоже правы, и Вы правы, и все правы, - серьезно повторил собеседник. - Но, кажется, с Вами хотят познакомиться. Эта дама в третий раз проходит мимо нас. И я подозреваю, что она сумасшедшая. Держитесь, милый Вы человек! - Собеседник исчез мгновенно - как не было.

И подпорхнула к Станиславу Леопольдовичу дама… м-да. В лакированных туфельках по слякоти. И с лакированной сумочкой - неуместнейшим образом театральной. В пальтеце - выцветшем в прошлом веке - с рыжим мехом диковинного животного. Но, наверное, - когда-то - красивая. Наверное-когда-то-очень-красивая.

- Вы, ради бога, простите меня. - Станислав Леопольдович заунывал сразу. - Меня зовут Эмма… Эмма Ивановна… да… Эмма Ивановна Франк.

- Что само по себе очень приятно. Станислав Леопольдович.

- Видите ли в чем дело… Меня зовут Эмма Ивановна Франк. - Второй круг начался немедленно. - И это дает мне право… нет, простите, я хотела сказать… - И сбилась. И замолчала, и казалось - навеки.

- Это дает Вам все права.

- В самом деле? Вы очень любезны. Я не знаю, с чего начать. Это странно… то, что я намерена Вам сказать, и может… способно… произвести такое дикое впечатление, ужас!.. - Как-то даже немножко перепугался Станислав Леопольдович. - Но я скажу, с Вашего позволения. Вчерашней ночью я видела Вас во сне.

- Именно… меня? Спаси6о, конечно…

- Не перебивайте, умоляю Вас. Разумеется, это выглядит… ну, в смысле там… знакомства - так я не преследую этих целей, клянусь Вам!

- Верю! - присягнул Станислав Леопольдович. - Да мы с Вами и не в том возрасте, чтобы… Дама сочла необходимым обидеться.

- Это Вы, может быть, не в том возрасте, а я, извините, в том самом, в котором нужно.

В общем и целом прошел испуг у Станислава Леопольдовича. А дама была в конце концов смешной… и, как бы это обозначить, прелестной - нет, прелестною.

- Простите меня, - с огорчительностью даже исправился Станислав Леопольдович.

- Вы прощены. Так вот, я видела Вас во сне и очень хорошо запомнила. Не стану скрывать, во сне Вы произвели на меня удивительное впечатление.

- А наяву?

- И наяву, - просто сказала Эмма Ивановна Франк. Вот те раз! Кажется, начинался роман.

- Я должна рассказать Вам о себе. И о Вас, как это ни неожиданно. Выслушайте меня по возможности молча.

- Я весь внимание.

- Спасибо. Меня зовут Эмма Ивановна Франк. Эмма Ивановна Франк. ("Я уже никогда не забуду этого имени!" - с тоской подумал Станислав Леопольдович). Я живу здесь… неподалеку. Я певица, я пела… пою. Через час, например, я буду петь. Я пою в одном вокально-инструментальном ансамбле, он называется "Счастливый случай" - прекрасно, правда? Там милые мальчики и девочки, они разрешают мне спеть два-три романса за вечер… тут, в одном ресторане. И, знаете ли… у меня есть публика, на меня идут, я пользуюсь некоторым успехом, да… Но кроме этих мальчиков и девочек - я не говорю, конечно, о поклонниках, что - поклонники!.. - так вот, кроме мальчиков и девочек этих, у меня никого нет: одна я. Прежде я жила с подругой. Она умерла год назад… видите ли, рак. Теперь я совсем одинока. Мужа у меня не было никогда - по моей вине, разумеется. Знаете, почему? Потому что давно… в юности, а впрочем, не так уж и давно, я придумала себе образ - не смейтесь, умоляю Вас!..

- Ни в коем случае, - умирая от смеха, заверил Станислав Леопольдович.

- Образ… человека, которому я могла бы подарить свое сердце. Я никогда не встречала этого человека, но терпеливо ждала. Я ждала всю жизнь. Это Вы. Вы… удивлены?

- Ничуть, - сделался вдруг серьезным Станислав Леопольдович. - Потому что так оно и бывает.

- Так и есть! - усугубила Эмма Ивановна Франк. - Сначала я увидела Вас во сне и считаю своим долгом рассказать Вам, да… Там, во сне, Вы произносили речь, об эволюции человека, да… И я весь день пыталась вспомнить, однако тщетно. Зато вспоминаю другие какие-то подробности сна; там была долгая жизнь - у меня и у Вас, общая. Потом я что-то сделала - и этого не стало, то есть жизни не стало общей, да… Но после, после, а сначала она была - и забавные из нее вспоминаются вещи: все кисет вышивала.

Эмма Ивановна Франк как бы опомнилась на минутку, чтобы остановиться, может быть, - не говорить чтобы дальше.

- Пожалуйста, прошу Вас… кисет - и как же это было? - Станислав Леопольдович смотрел пристально.

- Ах, да я не помню как… я ведь не умею вышивать в жизни, только во сне умею. Вышивала, значит, кисет… Долго и старательно, но Вы смеялись: зачем, дескать! Вы и вообще все время надо мной смеялись, пока мы жили вместе. Но в конце концов я закончила с кисетом - и он Вам даже понравился.

- Это было, - серьезно сказал Станислав Леопольдович. - Я знаю.

- Откуда Вы можете знать?

- Знаю - и все тут.

- Ах, ну да… - Эмма Ивановна смутилась. - Вы добрый… Я вот никак не решусь спросить - жена есть у Вас? Дети?

- Нет. У меня никого нет.

- Я так и думала! - крикнула дама. - Давайте, - тут она перешла на шепот, - давайте жить вместе! Я стану заботиться о Вас, мы можем у меня жить… Вы кем работаете?

- Я… я работаю экспертом.

- Что-то очень серьезное?

- Чрезвычайно, чрезвычайно. - Станислав Леопольдович начертил в воздухе немыслимую какую-то фигуру. - И вследствие этого со мной вообще нельзя жить. Я в командировки часто уезжаю - длительные. Иногда даже на несколько месяцев… на много месяцев.

- Ну и что? - Эмма Ивановна Франк была сама невинность. - Я, естественно, буду верно ждать Вас…

- Характер у меня дрянной, кроме всего… прочего. Я ведь давно не был женат, сто с лишним… двести, нет… даже еще больше лет!

- Я тоже не сахар, - призналась Эмма Ивановна Франк. - Но я все-таки гораздо моложе - столетия на два с половиной. Раньше меня называли "чертенок". Я и сейчас, в сущности…

- Смелое признание! - рассмеялся наконец Станислав Леопольдович. - Но у меня, знаете ли, куча родственников. Очень старых. И очень больных. Эмма Ивановна Франк не отвечала.

Она достала платочек - белый, батистовый - и приложила к левому глазу. Она плакала.

- Вы же сказали, что у Вас нет никого. Не возражайте, я все поняла. Вы не хотите со мной жить. Скажите честно, Вы решили, что я… порочна?

- Господи, да о чем Вы! Поймите, со мной нельзя жить, у меня… у меня болезнь - страшная, неприятная, отвратительная!

- Я люблю Вас, - сказала Эмма Ивановна Франк в землю. - Мне неважно, какая у Вас болезнь. Я любила Вас всегда. - И - подняв уже глаза: - Ладно. Мне пора петь. Я… я не должна быть такой настойчивой, но на всякий случай Вы запомните мой адрес…

- Это ни к чему, - остановил ее Станислав Леопольдович. - Я найду Вас сам, если… если что.

И Эмма Ивановна Франк начала уходить в сторону - сухонькая старушка на тонких каблучках, с белым батистовым платочком в руке - крохотным флажком капитуляции, капитуляции, капитуляции…

- Прекрасная ты моя Дама! - тихо-тихо сказал Станислав Леопольдович, опустив голову, чтобы не смотреть ей вслед… На руку капнуло. - Слеза, - вчуже подумал он и вздрогнул: - Откуда у меня слеза, ведь я тень!

Глава СЕДЬМАЯ

У АИДА Александровича

- На каком это языке?

- Я не поняла… кажется, не по-русски. Ты какой учила?

- Английский, но… это не по-английски.

- Аид Александрович, Аид Александрович, она что-то говорит, мы не можем понять!

Аиду Александровичу было восемьдесят семь лет. Он выглядел лет на двадцать моложе: сухой, как старое дерево, и даже весь немножко поскрипывающий… нет, похрустывающий - халатом, накрахмаленным до одеревенелости. Аид Александрович носил круглые небольшие очки в тонкой стальной оправе: за стеклами были острые, стальные же глаза, впивавшиеся в собеседника, как отравленный дротик. И ходил он странно - буратиньей походкой, педантично сгибая и разгибая колени, словно голень приделана к бедру шарниром. Язык имел острый, как хирургический нож, и рассекал им все, что попадалось под руку, - причем сшивать потом было очень трудно, да и ни к чему: сшитое рассекалось снова - без сожаления. Впрочем, говорил совсем скупо: чуть ли не несколько слов за день. Однако хватало - и большего уже не хотелось. Буратиньей походкой Аид Александрович подошел, прислушался.

- Древнегреческий.

- Ой, Аид Александрович, откуда Вы знаете?

Ответа не последовало. Озадаченная практиканточка подождала даже больше, чем было положено. Она не знала местных традиций и опять спросила:

- Отчего это происходит? Она ведь, вроде бы, не гречанка…

- И не похоже, чтобы древняя, - охотно на сей раз подхватил Аид Александрович. - Двадцать четыре века пролежать в земле - и так сохраниться… сомнительно, а? - Практиканточка заткнулась раз и навсегда, а врач позвал в пространство: - Рекрутов! - И возник из пространства ночи молодой розовощекий херувим.

- Здесь, Сергей Степанович, мы имеем дело с чрезвычайно интересным явлением постепенного включения сознания: сначала начинают работать глубинные клетки мозга и лишь потом - периферийные. Вы свободны.

Освобожденный Рекрутов машинально отправился восвояси, не будучи в силах осмыслить предложение-такой-длины из уст Аида Александровича и все еще заглатывая на ходу последние слова, словно желудочный зонд.

- Я не понял, - сказал он у двери, почти уже выйдя. У херувима оказался густой, подземельный какой-то бас.

- Вернитесь, - потребовал Аид Александрович. Рекрутов вернулся.

- Повторяю. Глубинные клетки мозга хранят информацию, прочно забытую, - она и выплывает прежде всего, если считать, что мозг включается постепенно - от центра к периферии. По-видимому, в глубине сознания этой девушки - греческий… гм, древнегреческий язык: она могла изучать его в кружке, на первом курсе института или где угодно, но со временем язык забылся, ушел в пассив. Когда она выйдет из состояния шока, т.е. мозг ее полностью включится, периферия активизируется - и тогда девушка, может быть, не вспомнит ни одного слова по-древнегречески. Теперь все ясно?

- Почти. Хотелось бы, однако, понять, о чем она говорит, - просто так, из любопытства.

- Что ж, если угодно… Да нет, она просто бредит. В ее словах нет смысла. Судите сами: "Они поставили опыт… он, это он поставил опыт от их имени… за тобой наблюдают… за каждым наблюдают… страшное общество; все наблюдают друг за другом, а он наблюдает за всеми… наблюдающий за наблюдателями… сорок монет"… Достаточно?

Рекрутов пожевал губами, сказал из-под земли: - Достаточно, наверное. Спасибо… А это не могут быть события какие-нибудь - те, которые с ней действительно происходили?

- Чтоб сообщать о них на древнегреческом?

- Почему бы и нет? Если предположить, например…

- Не надо ничего предполагать. Знать надо. Вы свободны опять.

Рекрутов сделал несколько шагов.

- Но, может быть…

- Да замолчите Вы наконец! - вскрикнул, почти взвизгнул Аид Александрович. - Не суйтесь не в свое дело. Выйдите отсюда! И вы тоже! - он ткнул пальцем в насмерть перепуганных практиканток, недавно присланных в отделение соматической психиатрии.

Все трое кинулись вон из палаты - что называется, взапуски. А Аид Александрович быстро опустился на одно колено, приблизил лицо свое к самому лицу бредившей. Он весь дрожал, и глаза были безумными: преступник-маньяк за несколько секунд до преступления. Он вбирал в себя древнегреческий текст, он как бы пил его, хмелея от каждого нового слова.

- …он хочет поймать тебя на невнимательности… но ты не давайся, ты обернись… нужно успеть увидеть все, успеть не пройти мимо… я погибну, но игра стоит свеч… запомни то, что увидел… оно пригодится… это твой козырь… так царь Аид играл с тобой, помнишь… и я погибла тогда… но есть нечто сильнее любви… и я опять погибаю… о, выше любви, больше любви - и я смеюсь над тобой, царь Аид…

Она говорила все тише: Аид Александрович почти припал к ее губам. Он напоминал теперь хищную птицу, вонзающую в жертву клюв, - не дай бог, чтобы кто-нибудь вошел сейчас в палату. Но кончился, кончился шепот, питавший его, - и Аид Александрович отвалился от кровати, словно напившись крови… вампир, удовлетворенный полностью. Все остальное его как бы уже и не интересовало. Он поднялся, вытер о халат вспотевшие руки и улыбнулся - не приведи господи увидеть, какою улыбкой!

- Так-так-так-так… - пропел он над почти-трупом девушки. - Все, стало быть, отлично. Рекрутов! - и не дожидаясь ответа, отправился к двери, в проеме которой белел уже херувим, с почтением врача пропустивший. - Посмотрите за ней.

- Посмотрю, - нет, неописуемый все же бас! - Посмотрю, конечно. Теперь уже Рекрутов близко-близко наклонился к постели - и вдруг с тихой улыбкой погладил девушку по щеке, тут же однако от постели отшатнувшись: Аид Александрович возвращался - и не один, а с высоким молодым человеком в случайном халате на плечах: это без двадцати-то двенадцать ночи! Ничего себе, посещение…

- Присядьте, - Аид Александрович нажал на плечо в случайном халате. - Быть здесь запрещено, но Вы побудьте недолго, Вы уговорили меня всего. - И - к Рекрутову: - Идемте.

…Первое, что увидела Эвридика, было: Orpheus - синим по белому. Она незамедлительно закрыла глаза. Ну, что ж… Тартар так Тартар. Правда, смешно немножко: полное совпадение с мифом. И даже как-то нарочито. А если бы меня назвали Афродита… Клеопатра… Надо припомнить, как я умирала: могут спросить. Смерть показалась ей экзаменом. Значит, сначала я все-таки попыталась обернуться, но, кажется, не успела: был удар по всему телу - с размаху по всему телу. Дальше - долгий полет сквозь длинный темный коридор и в конце его - слово "Orpheus ". Вроде, все так. И она опять открыла глаза: прямо перед ней сидел Статский. Эвридика вздрогнула, зажмурилась, стала наблюдать через щелочки. Действительно, Статский. В белом халате. Лацкан отогнут. Из-под лацкана - свитер. На свитере - большой значок с надписью "Orpheus". Так умерла она или не умерла?.. Эвридика не успела ничего с этим решить: все поплыло перед глазами. Частые сухие шаги по коридору…

- Доктор, - взмолился Петр, - если она открыла глаза, то…

- Глубокий шок. - Аид Александрович мельком взглянул на Эвридику. - С возможным серьезным повреждением центральной нервной системы в случае возобновления соответствующей эмоции. Пока все.

- А дальше?

- Дальше ни за что не ручаюсь. Положение очень серьезное. А Вы муж Эвридики?