Помоги проекту - поделись книгой:
— Благослови тебя Господь, Петчен. Ты всегда был внимательным мальчиком.
На улице Диего сумел прикурить, взяв оба пакета в одну руку. Он выдохнул сладковатый дым. Ему предстояло проводить миссис Лоблолли до квартиры, находившейся в том же доме, где обитал и Гэддис Петчен.
— Как поживает ваш папа? Мы никогда его не видим, он не появляется поблизости.
— Боюсь, миссис Лоблолли, вы его уже не увидите. Он при смерти. Рак желудка. Собственно, физически он не так плох, но душевно болезнь его надломила. Он способен только сидеть и смотреть на Не Ту Сторону Трекса.
— Ах да, он боится, что его унесут Голуби. Ты должен убедить отца, что нам не дано знать, кто придет за нами в наш последний час. Может быть, в последние минуты его будут окружать прекрасные Рыбачки. Да ты погляди на небо. Разве Голуби и Рыбачки не вместе летают?
Диего наклонил голову и воззрился на небо. Потребовалась секунда или две, чтобы сосредоточить внимание на извечных обитателях воздуха, настолько он привык не обращать на них внимания.
Высоко над крышами — и у Окраин, и в Центре — кружило не очень большое, но все же значительное число Голубей и Рыбачек, образчиков силы и грации, трудно различимых на привычной для них высоте. Время от времени отдельные особи, с крыльями, покрытыми кожей или перьями, пикировали вниз, нацеливаясь туда, где их жертвы дожидались смертельного исхода. Изысканные очертания казались смазанными из-за стремительного движения. Прочие птицы несли свой безропотный груз прочь, к Не Той Стороне Трекса или к Тому Берегу, а на смену им являлись их не обремененные добычей соплеменники.
Диего опустил взгляд, возвращаясь к привычному пейзажу.
— Я согласен, конечно. Но его снедает презрение к самому себе, вот он и не способен посмотреть на это с иной точки зрения.
— Он все еще казнит себя за смерть твоей матери?
Диего не ответил, он лишь уперся взглядом в крепкое, но уже потрепанное временем дерево, что росло прямо посреди тротуара на квадратике земли, свободном от сланцевой плитки.
— Этот старик по-прежнему расцветает каждую весну?
— Непременно, — откликнулась миссис Лоблолли.
Диего молча курил, ступая вниз по знакомой дорожке.
Только когда он и его спутница достигли дверей квартиры миссис Лоблолли, располагавшейся на первом этаже, Диего ответил на заданный ранее вопрос:
— Он не только не перестает обвинять себя, но и стремится меня затянуть в болото самообвинений.
В слабо освещенном коридоре третьего этажа царили неодолимый холод и букет запахов — дешевых сигар, пролитого пива, пыльных ковров, инсектицидов, — до боли знакомые Диего.
Подойдя к двери Гэддиса Петчена, Диего постучал и крикнул:
— Отец, это я.
Не дождавшись приглашения, он отпер дверь своим ключом.
К запахам извне тут же добавился запах телесной немощи и свернувшегося молока (Гэддис включал в свое меню исключительно полезные для здоровья напитки). Диего мгновенно охватил взглядом неизменный интерьер: громоздкая мебель эпохи прошлого поколения, обтянутая тканью, пятна на которой хозяин пытался затирать макассаровым маслом, хилый деревянный стол справа от входа, заключенные в рамки картинки с сентиментальными сюжетами типа «Рыбачки переводят детей через пропасть» и «Бал у мэра в Эннойе». В целом квартира напоминала музей устаревших вещей.
Гэддис Петчен спал в кресле, развернутом к открытому окну. С порога была видна только его стриженая макушка. Батареи отопления тщетно боролись с врывающимся в комнату холодным воздухом.
Диего подошел к отцу. Ему показалось, что сгорбленное тело Гэддиса, укутанного в вязаный плед ручной работы, еще больше исхудало со времени его последнего посещения. Болезнь отняла у старика облик человека, каким он был в те времена, когда бригада слесарей заделывала люк, ведущий к потайным структурам Города — к подземной электрической системе, предназначенной для устранения опасностей, но изувеченной интенсивной эксплуатацией и неумолимым временем.
Диего поправил на плечах отца плед, тихо закрыл окно, присел около больного, зажег вторую сигарету и принялся задумчиво курить. Через пятнадцать минут Гэддис проснулся; возможно, его привел в чувство запах табачного дыма. Он неохотно всмотрелся, а когда узнал Диего, то как будто ощутил новый прилив энергии, порожденной скорее злостью, чем радостью.
— Вовремя же ты пришел! Принеси мне молока! И подогрей его!
Диего безмолвно подчинился. Гэддис взял шишковатой рукой кружку и сделал глоток. Молоко потекло по покрытому щетиной подбородку. Старик неуверенно поставил кружку на стоящий рядом столик — едва не промахнулся, но успел предотвратить катастрофу.
Диего избрал реплику, которая, как он надеялся, не осложнит начало разговора:
— Доктор Тизел был у тебя сегодня?
Гэддис фыркнул:
— Этот шарлатан! Да что он может для меня сделать?
— Он по-прежнему дает тебе болеутоляющее?
— Обрати внимание. — Гэддис кивнул влево, и Диего заметил коробочку с транквилизаторами. — Я стараюсь принимать их как можно меньше. Я должен быть начеку и без борьбы Могильщикам не дамся!
— Папа, ты не передумал начет больницы? «Фирзо мемориал» в восемьсот пятьдесят девятом — вполне приятное место…
— Ба! Ты что, в самом деле такой ненормальный, что думаешь, будто я стану растрачивать твою трогательную заботу на бесполезные вещи? Ты же знаешь мой диагноз. Безнадежно! Зачем занимать койку, которая может пригодиться кому-то другому? Да и разве это не риверсайдская больница? С какой стати мне помогать Голубкам найти меня, когда придет мой час? Не сомневаюсь, что от такого бесстыдства назначенная мне боль только усилится.
Диего начинал терять терпение.
— Папа, прежде всего, ты не можешь точно знать, каким именно Могильщикам ты достанешься. Так тебе скажет любой разумный человек. Между прочим, миссис Лоблолли со мной согласна…
— Ты говорил обо мне с этой старой дурой? Буль любезен, прекрати сплетничать и скажи ей, чтобы не совала нос в чужие дела! Я отлично знаю, что пойду на корм Голубкам.
— Папа, в тебе говорит какое-то извращенное высокомерие! Никто не может взвесить свою душу. Ну что тебя заставляет настаивать на таком конце? Только жалость к себе и самодовольство. Разве кто-нибудь знает наверняка, что его ждет в ином мире? Нет, конечно же.
Гэддис молчал. Взгляд его горящих глаз оторвался от сына и устремился в привычном направлении — в сторону Трекса. Поезд проехал мимо, и его успокаивающий стук превратил подоконник в плохой барабан.
Диего решился сказать то, что не принято произносить вслух:
— Папа, это и случилось с мамой? Ты все еще ощущаешь, что ты каким-то образом в ответе? Избавься от этого чудовищного груза! Ты не виноват!
Как ни странно, обычно раздражительный Гэддис не вскочил и не вцепился Диего в горло. Прежде чем заговорить, старик минуту словно бы предавался внутреннему созерцанию, и даже когда нарушил молчание, голос его звучал непривычно спокойно и ровно.
— Я помню тот день так, как будто это было вчера. Я никогда не переставал вновь и вновь переживать его. Невинная прогулка по Реке, по этой сволочной Реке! Маленькая лодочка, красивая жена и трехлетний ребенок. Солнце и смех, пикник и этот проклятый дурак со своей гитарой. Потом сгустился туман, и мимо проплыл большой Корабль, настоящий бегемот, не думающий о рыбках, которых он уничтожит. А потом я лишь помню, что мы оказались в воде. Плавать умел только я. Ты вцепился в меня, будто маленькая пиявка — как же я мог нырнуть за моей бедной, бедной Финисией? Ты бы наверняка захлебнулся. Поэтому утонула она. А потом появились они, четыре Рыбачки. Нырнули в воду, вытащили ее тело, с которого капало, и утащили его на Тот Берег. Ты слышишь,
Диего ничего не ответил, не возразил на это печальное признание. Он уже давно примирился с кончиной матери (ну как трехлетний ребенок мог быть виновником трагедии?), но не знал, как вселить утешение в сморщенную грудь отца.
После очередной безмолвной паузы Диего поднялся.
— Я могу еще что-нибудь тебе принести?
— Нет. Просто оставь меня Голубкам.
Застегивая пальто, Диего ощутил какую-то тяжесть в кармане.
— Вот журнал с моим последним рассказом.
— Положи его к остальным.
Диего бросил журнал в пыльную, неаккуратную стопку таких же, после чего вышел, заперев за собой дверь.
Оказавшись на тротуаре, он снова помедлил возле старого дерева. Символ родного дома, безопасное убежище, удобный насест для наблюдения за воображаемыми Кораблями пиратов, проплывающими по Бродвею. По-зимнему голые, хрупкие ветки, казалось, отрицали всякую возможность будущего цветения.
Солидная, надежная старая пишущая машинка Диего марки «Брэшир Вестал» встретила его гладкой поверхностью клавиш цвета слоновой кости, словно руки любовника, жаждущие извлечь из его пальцев всю непонятную боль, порожденную посещением отца, и преобразовать страдание в красоту. Едва войдя в квартиру, Диего сразу направился к рабочему столу. Просматривая страницы рукописи, созданные накануне, он быстро вновь погрузился в последний из миров, созданных его воображением, и опять был готов своим личным вкладом максимально способствовать продвижению вперед бесстрашного корабля под названием «Космогонический вымысел».
Сидя перед агрегатом (а прямо перед его глазами тикали небольшие механические часы, призванные напоминать о приближающемся свидании с Волузией Биттерн), Диего начал сочинять. Он оставался в пальто — в комнате было холодно, как в вагоне-рефрижераторе Поезда. (По пути домой он постучался к Рексоллу Глиптису, надеясь уговорить домовладельца отремонтировать неисправные батареи, но ответа не получил.) В редкие моменты пассивного размышления его пальцы согревала чашка дымящегося чая. Из радиоприемника неслись холодные мелодии Рамболда Прага, и чистые звуки трубы с каждой нотой выстраивались в изысканную архитектуру композиции «Мэр Мейденхеда». Через какое-то время щелканье клавиш машинки почти подстроилось под музыкальный ритм.
Новая новелла Диего, рождавшаяся на каретке пишущей машинки, была озаглавлена «Посредники Смерти». В ней описывался фантастический мир, в котором процесс умирания содержал в себе еще более грандиозные тайны, чем в реальности. Во вселенной, созданной Диего, не было Голубков или Рыбачек! Одно большое озарение, а из него с необходимостью следует все остальное.
В отсутствие темных деяний Могильщиков обитателям этого мира приходилось самим, в меру собственных возможностей, определять судьбу останков своих товарищей. Трупы в этом странном царстве в буквальном смысле сжигались или отправлялись с грузом на дно водоемов. Для решения столь неприятной проблемы был организован корпус Посредников Смерти, который неизбежно требовал оплаты своих услуг. Но бедность частенько заставляла представителей низших классов избавляться от тел своих собратьев нелегальным образом: они попросту выбрасывали останки или прятали их в потусторонних аналогах Поездов или Кораблей.
Кроме того, поскольку конечная судьба душ оставалась неизвестной, возникла паразитическая прослойка шарлатанов, мистиков, отстаивающих разные мнения о посмертной участи человечества. Не имея простой возможности увидеть — хотя бы смутно — Не Ту Сторону Трекса или Тот Берег, чтобы знать, куда двигаться, отчаявшийся человек искал уверенности и стабильности в легкомысленных и фантастических образах, создаваемых жуликами.
Диего принял радикальное решение: он сделал главным героем одного из этих беззастенчивых проходимцев. Он знал, что рискует потерять читателей, изображая столь несимпатичного протагониста, но не мог противостоять искушению исследовать подлинное развитие души этого инопланетянина. И если он сумеет создать убедительные портреты как повествователя, так и общества, «Посредники Смерти» произведут эффект разорвавшейся бомбы. И нет ничего невозможного в том, что в следующем году автор будет номинирован на премию. В конце концов, в прошлом его произведение уже побывало мучительно близко к победе в голосовании.
Не один час Диего писал, забыв даже о сигаретах. Чай остыл, музыка Прага уступила место менее мастерски исполняемым мелодиям его собратьев, и Дневное Солнце уже готовилось обрести покой за горизонтом Центра. Обыденные шумы Бродвея, практически неизбежно прерываемые сиренами и гудками, совершенно не проникали в сознание Диего.
Когда включился маленький будильник, его пронзительный звон едва не заставил Диего выпрыгнуть из кожи. Яростно лупя по клавишам, он завершил абзац, вынул лист бумаги из «Вестала» и положил в обнадеживающе внушительную пачку. Затем сорвал с вешалки на двери мятый галстук и принялся его завязывать. Засунув в карман пальто пачку «Сералио», Диего обнаружил два оставшихся экземпляра «Зеркальных миров». Один он бросил на журнальный столик. Второй предназначался Волузии.
Поспешно выбежав из дома, Диего оказался на морозной улице.
Место назначения: ресторан Джосса Дайомида. Награда Диего за тяжелый рабочий день: обильный ужин в обществе дьявольски привлекательной возлюбленной.
Старший официант у Дайомида помнил Диего по предыдущим посещениям, но писателю не могло бы прийти в голову, что литературная слава бежит впереди него. Нет, только Волузия (ее драматическая внешность мгновенно запечатлевается в памяти любого мужчины) завоевала для своего спутника местечко в памяти метрдотеля. Чему подтверждением тут же стали первые слова приветствия:
— Сэр, с вами сегодня ужинает… м-м-м… легковоспламеняющаяся молодая леди?
— Именно она, Ветцель.
— Тогда позвольте проводить вас к столику, которому леди в прошлый раз выразила своего рода одобрение.
Присев за столик и углубившись в изучение меню, Диего поздравил себя с тем, что не опоздал на свидание. Нередко случалось, что писание подбрасывало гайку в машину его лучших намерений вовремя встретиться с Волузией. Однако полчаса ожидания рассеяли гордость от успеха и трансформировали его в мрачное расположение духа — в назначенное время Волузия не появилась.
После трех выпитых порций — в этот вечер Диего отдал предпочтение «Аркануму», недавно вошедшему в моду крепкому коктейлю из бренди, рома, лимонного сока, яичных белков, сельтерской воды и капельки миндальной эссенции — нетерпение сменилось иррациональной досадой, похожей на ту, что охватила его утром, сразу после пробуждения. Чтобы развеять нахлынувшее настроение, Диего закурил очередную «Сералио» и заказал четвертую порцию «Арканума». В ожидании он достал из кармана блокнот, карандаш и принялся записывать вдохновленные выпитым идеи дня рассказа.
Мир, где существует много видов живности, не одни только рыбы, голуби, тараканы, крысы. Некоторые живут с людьми. Называются «контактные».
Изолированные параллельные города. Как поддерживать связь?
Небесные Корабли — основное средство передвижения. Гл. герой — Капитан.
Слесари «открывают» новые вещи, а не просто чинят и паяют.
Эгиды как грязь — откуда?
Возможность наблюдения на расстоянии.
Движение возле поста Ветцеля у входа отвлекло Диего от заметок. Кучка служителей в белых фартуках окружила женщину, которая ростом была выше их всех. Персонал прилагал усилия, чтобы не пустить ее в ресторан, но она не вступала в пререкания — просто развела неумелых официантов и уборщиков широким движением рук и направилась в главный обеденный зал, прямиком к Диего. Все посетители провожали ее потрясенными взглядами, как будто она неодета.
Но Волузия отнюдь не допустила такой оплошности. Она была все еще в рабочей одежде, состояние которой служило свидетельством последних трудностей, с коими она встретилась на своем многотрудном посту.
Волузия Биттерн служила брандмейстером и была заместителем руководителя «Эсмонд кастерлайн иррегуларз», одной из десяти пожарных компаний Гритсэвиджа. Ее наряд выглядел следующим образом: напоминающая формой ведерко малиновая шляпа с золотыми кокардами; вулканизированный плащ до щиколоток, укрепленный огромными пряжками; двубортный ярко-синий шерстяной жакет с бронзовыми пуговицами; высокие сапоги, поддерживаемые эластичными подтяжками, по всей длине которых наколоты различные значки. Респиратор свисал на ленте на грудь.
Смелыми шагами пересекая зал, Волузия сбросила плащ и швырнула его ошарашенному официанту. Униформа, находившаяся под плащом, являла собой прискорбное свидетельство недавнего сражения. Кожа сапог блестела от воды, а сами сапоги при ходьбе заметно скрипели. На шляпе отчетливо виднелась вмятина. Плечо жакета было подпалено. Даже на расстоянии ярда или двух Диего уловил густой запах, напоминающий мускус.
Такое состояние одежды менее храброй женщины могло бы вызвать жалость. Но Волузия не была типичной представительницей своего пола. Ее рост составлял более шести футов, вес на пятьдесят фунтов превышал вес Диего, и при этом ни единая клеточка ее привлекательного широкого торса не была склонна накапливать жир. Внушительная грудь в пропорциях соответствовала цветущим бедрам, а сильные ладони мало в чем уступили бы размерами лезвию топора. На фоне большинства женщин — да и многих мужчин — Волузия смотрелась как мощный борец на собрании карликов. Наконец подруга Диего добралась до его столика и заметила экземпляр «Зеркальных миров», который он положил на ее стул, желая устроить ей сюрприз.
— Новый рассказ! Лучшее, что я увидела за сегодняшний день! Дай я тебя поцелую!
Волузия немедленно перешла от слов к делу, склонилась к Диего, чтобы стиснуть его руки, и запечатлела на его губах и части подбородка влажный поцелуй. В его ноздри проник запах дыма, пропитавшего ее волосы. Затем она выпрямилась и сказала:
— Вот так. Теперь ты меня поцелуй и докажи, что не сердишься за то, что я так опоздала!
И, не дожидаясь, пока Диего исполнит ее просьбу, Волузия повторила свой звонкий поцелуй.
Диего покачнулся, зная, что ужинающие зрители готовы разразиться аплодисментами и сдерживаются лишь из приличия.
Волузия рассмеялась и сняла шляпу. Волнистые темно-рыжие волосы длиной примерно в ярд водопадом рассыпались по плечам. Она небрежно бросила шляпу на стол — пустой стакан для воды полетел на пол и разбился. Затем Волузия тяжело опустилась на стул, прямо на журнал, только что вызвавший у нее столько восклицаний, но о котором она тут же забыла в приливе чувственного удовольствия.
— Ко всем чертям, я голодна! Официант! Меню нам!
Пока официант спешил к ним, Диего изучал возбужденное лицо Волузии: густые брови над темными глазами; нос, скорее плебейский, нежели изысканный, и не оставляющий поводов сомневаться в его доминировании на лице; широкие, полные губы, за которыми скрываются зубы поразительной белизны — зубы, особенно выделяющиеся на ее лице при вечернем свете.
Если смотреть на лицо Волузии как на единое целое, то можно увидеть, что оно отмечено такой красотой, какой Диего в женских лицах никогда прежде не наблюдал. Он в очередной раз подивился тому, что Волузия его полюбила.
— Я возьму гору креветок, салат из зелени и шестнадцать унций отборного филе. Только шестнадцать унций в готовом виде! [5] Ах да, еще две печеные картофелины с колечками лука. А ты, Ди, что будешь пить? «Арканум»? Упс! А мне, пожалуйста, большой бокал процеженного «Тэтвига».
Вслед за Волузией Диего тоже сделал заказ:
— М-м, свиные отбивные с рисом, пожалуйста. Хорошо прожаренные.
Волузия прищелкнула языком.
— Голубиная порция! Хотя, наверное, ты в час тратишь не больше полудюжины калорий за своей дурацкой машинкой. Нет, результаты, конечно, прекрасные. Но, конечно, то, чем ты занимаешься, сложно назвать настоящей работой.
Алкоголь в крови подсказал Диего немедленный ответ: он часто подвергался таким вот шутливым нападкам.
— Ну да, я полагаю, только вечный подросток и может считать стоящей работой твою сумасшедшую возню с лестницами и шлангами.
Громкий смех Волузии разнесся по залу.
— Запомни, Ди: спасать людей и не давать Гритсэвиджу превратиться в Кварталы Гетто — вот единственная настоящая работа! Но я готова признать, что у моей благородной профессии есть и приятная сторона. Между прочим, знаешь, чем я была так занята, что пришла только несколько минут назад? Возгорание у Столлера!
При этом известии лицо Диего посветлело.
Поделиться книгой: