Перенастройка. Россия против Америки

ОТ АВТОРА

Когда говорят — кризис заканчивается, не верьте. Кризис продолжается, периодически обостряясь, вот уже тысячу лет. Россия — это приграничная зона. Она заполняет пространство между экспансионистской западной цивилизацией и цивилизациями Востока. Будучи тектоническим разломом между Востоком и Западом, Россия затапливается магматическими потоками с одной и с другой стороны.

Нас угораздило родиться на громадной холодной территории с плотностью населения всего восемь человек на квадратный километр. Для сравнения — в Китае люди упакованы в 17 раз, а в Великобритании — в 30 раз плотнее.

Начиная с XVII века Россия раз в столетие отбивала экзистенциальную европейскую агрессию, каждый раз становясь сильнее. При царях Романовых Российская империя достигла своих максимальных географических пределов, но уже в XIX веке начала терять территории, а в XX-м от нее отпочковываются уже и новые государства. Ценой катастрофических сверхусилий СССР в течение короткого периода стал глобальной сверхдержавой, а затем распался на 19 государств и государственных образований.

Империи никогда не исчезают полностью. Древние египтяне, например, никуда не исчезли, а существуют в виде коптских общин прямо посреди мусульманского Египта. Византии как будто бы нет, но византийская культура широко раскинулась по территории Европы и России и продолжает развиваться. Давно нет римских императоров, но светская имперская власть трансформировалась в духовную католическую, и количество «подданных» Рима сегодня многократно больше, чем во времена расцвета Римской империи.

Россия как культурная и геополитическая сущность, когда-то возникнув, уже не исчезнет. Но Россия может снова потерять территории, ослабнуть политически, понести большой и невосполнимый экономический ущерб. Будущее неопределенно. Но сегодняшние действия или бездействие создают его.

Простых решений быть не может. Панацеи не существует. Quick fix[1] не работает, как его ни назови — химизация ли это, приватизация, нанотехнологизация и т. п. Предыдущий quick fix — политика рынок-решит-все — не решил, да и не мог решить стратегические задачи национального развития. Собственно, на национальное развитие всем было наплевать. Правящий класс занимался спасением советских финансовых потоков и канализацией их в свои карманы. Неправящий класс в процессе выживания стремительно деградировал социально и политически. В результате российская экономическая система представляет собой всего лишь монополизированную систему перераспределения доходов от внешней торговли — от скважины до челнока на базаре. «Рыночная» риторика очень пригодилась для обоснования прав влиятельных советских внешнеторговых и «силовых» групп на присвоение бывшей государственной собственности. Рынок сработал против демократического права большинства граждан участвовать в решении судеб своей страны.

Демократию и свободный рынок обычно пытаются продать в одной упаковке. Однако между демократией и свободным рынком существуют сложные взаимоотношения. Иногда демократия подминает под себя свободный рынок и нагружает его социальными обременениями. И свободный рынок, становясь от этого менее свободным, не становится менее производительным — наоборот, его выдача полезного продукта только возрастает. Так произошло после принятия «Нового курса» Рузвельта, так же произошло в Западной Европе после Второй мировой войны, то же самое наблюдалось в путинской России первого президентского срока и то же самое происходит сейчас в США и Европе.

Иногда демократия приносится в жертву рынку, как это произошло в Чили, в Индонезии, в России. Возникает неустойчивая социальная конфигурация, так как социальная напряженность и возникающее при этом запредельное социальное неравенство лишают общества долгосрочной стабильности.

В наследство от бурных 1990-х годов у России осталась экономика с разомкнутым хозяйственным оборотом. Внешнеторговый оборот составляет около половины ВВП. Но это не означает, что внешняя торговля у нас суперразвита. Это означает, что внутренний рынок недоразвит, атрофирован. Мы ввозим множество видов продукции, которые могли бы легко произвести сами. Поэтому Россия не только сырьевой придаток, она и товарный, и финансовый, и технологический, и идеологический вассал Запада. Стоит мировым рынкам чихнуть, как у нас начинается лихорадка.

Чтобы Россия начала производить для внутреннего рынка и приобрела относительный иммунитет к пандемиям, нужны политическая база и организационные усилия. Ожидания чудес от рынка напоминают сказку «По щучьему веленью» — утилитарная печка должна сама привезти нас куда-то. В жизни так не бывает. Нужно создавать механизмы и каналы инвестирования, изыскивать источники финансирования, учить и размещать людей, подводить коммуникации. Кто будет это делать? Частный бизнес? А где в России частный бизнес такого калибра, чтобы суметь освоить наши огромные просторы?

Развитие внутреннего рынка означает переориентацию государственной политики в интересах большинства населения. Это не произойдет по царскому повелению. Царских повелений за последнее столетие было очень много, но реализовалось из них очень мало. Инфляция в этом деле сильна как нигде. Только жизнь может заставить миллионы людей изменить образ действий. Инерция велика, и Россия начнет меняться только тогда, когда больше деваться будет некуда. Наша профнепригодная интеллигенция всегда торопит изменения, наивно ожидая, что жизнь изменится к лучшему. Но она может измениться и к худшему. Тому много примеров. Слом нынешней российской системы, при всех ее очевидных и скрытых недостатках, вызовет экономическую и социальную катастрофу. С другой стороны, поменять ее без тотального террора вряд ли сможет даже самый ангажированный и энергичный руководитель. Слишком много влиятельных и хорошо вооруженных людей кровно заинтересованы в ее сохранении.

Представляется, что единственный путь к не революционной модернизации России — это традиционная для России опричнина в более цивилизованном варианте, чем у Петра и Ивана. Создание новой России не вместо старой, а рядом со старой, внутри старой. Возможности для этого создаются логикой мирового развития — становится возможным локальное достижение глобальной конкурентоспособности. Новая Россия не может быть глобально конфликтной, так как она может вырасти только на глобальной экономической среде. Поэтому швырять импортные куриные тушки в сторону Америки и ее новообращенных сателлитов увлекательно, но бесполезно. Важнее понять, какие возможности создает ДЛЯ НАС пресловутый Pax Americana. А они велики.

Игорь Лавровский

ПАНОРАМА «ХОЛОДНОГО» МИРА

Моторолет крылит на север…

Игорь Северянин

Злой реальный социализм

Мировая революция, о необходимости которой твердили большевики и не только большевики, в XX веке совершилась. Но так неожиданно и в таких удивительных формах, что ни марксисты, ни немарксисты ее не заметили.

Общества с течением времени меняются. Меняется экономика. Каждодневные количественные изменения постепенно накапливаются, проблемы нарастают, и — происходит качественный сдвиг. Ведущая роль в экономике переходит от одного фактора производства, такого как труд, земля, капитал, технология, к другому. Меняется характер общественно-экономической формации. Происходит, как прогнозировал К. Маркс, социальная революция.

Все древние цивилизации были основаны на труде как основном факторе производства. Соответственно тот, кто владел трудом в виде рабов, тот и командовал обществом. Там, где объем производства определялся количеством вовлеченной в сельскохозяйственный оборот земли, на первый план выходили землевладельцы, формировались феодальные отношения.

В XIX веке на первый план выходит производственный капитал — сначала машины сами по себе, потом финансовый капитал как абстрактная форма производственного капитала. Вплоть до этого момента классификация общественных систем западными политэкономами и марксистами совпадает. Расхождения начинаются при классификации социально-экономических систем XX века. Западная теория считает, что капитал до сих пор является основой мировой экономики, несмотря на огромный рост государственной бюрократии, не свойственный для классического капитализма, несмотря на выдвижение доступа к технологии на первый план в обеспечении производительности экономики. Не замеченной ими осталась грандиозная социальная революция, превратившая пролетариев XIX века в нынешних работяг с сотовыми телефонами на джипах и в коттеджах, которые готовы называть и считать себя кем угодно, хоть неким средним — может быть, краеугольным? — классом, но только не пролетариями капиталистического общества. А нынешние капиталисты спешат поскорее избавиться от вдруг приплывшей к ним собственности, растворив ее в безразмерном общественном акционерном капитале, и стараются внешне слиться с толпой бывших пролетариев. Это что угодно, но только не капитализм.

Советские коммунисты утверждали вслед за Марксом, что капитализм неизбежно настигнет кризис. Происходит социалистическая революция. Власть захватывает победивший пролетариат, который национализирует экономику, и все начинают жить по плану. Отсюда вытекало, что если власть не захвачена победившим пролетариатом, а, скажем, получена в результате демократических выборов, и экономика не полностью национализирована, то это уже как бы не социализм. Другими словами, они признавали за социализм только свое собственное представление о нем. Идеологические работники мало интересуются реальностью.

В западной политэкономии считается, что свободное предпринимательство за счет своей предприимчивости преодолевает все кризисы. Государство есть аберрация, тень облака на лесу свободных деревьев, что-то вроде курьера на посылках. Свободный рынок сам знает, куда идти, и всегда найдет дорогу, даже если нет никакой дороги и нет цели движения. Однако исторический опыт показывает, что начиная с XX века цель движения частного капитала создается уже не самим этим капиталом, а государством, которое превращается в главного заказчика и инвестора.

Маркс считал, что капитализм придет ко всеобщему кризису, который заставит общество подчинить интересы накопления капитала своим неэкономическим целям. Государству придется заняться планированием и глубоко влезть в экономику. В результате производительные силы достигнут небывалого развития и люди смогут получать сколько они хотят и работать в свое удовольствие. Он считал, что социализм сначала победит в наиболее развитых странах капитала. Россия на его карте мира среди лидеров социалистического движения не значилась.

Он также писал, что буржуазные, капиталистические революции бывают кровавыми и жестокими, поскольку в них меньшинство подчиняет себе большинство. Социалистические же революции, по его мнению, должны быть почти бескровными, поскольку большинство заставит меньшинство сдаться, по возможности не прибегают к насилию. Исторический анекдот гласит, что Маркс, побывав на марксистском собрании и послушав параноидальные речи ораторов, покинул мероприятие со словами «я не марксист».

История XX века развивалась по прогнозам Маркса. Как и было предсказано, всемирный экономический кризис начался в богатейшей стране капиталистического мира — Соединенных Штатах Америки — в 1929 году. Причиной было безудержное нерегулируемое накопление капитала, которое привело к гигантскому перепроизводству товаров и падению цен на всех рынках. Крах 1929 года затронул всех — советский экспорт зерна рухнул, оставив важные импортные контракты индустриализации неоплаченными и заставляя советское правительство оплачивать их всеми имеющимися ресурсами вплоть до демпинга зерна и продажи картин из Эрмитажа.

А достаточно развитая к тому времени американская демократия действительно совершила социалистическую революцию без применения массового насилия. Введение антимонопольного законодательства ограничило возможности неконкурентного накопления частного капитала. Была создана система государственного планирования и регулирования экономики путем осуществления национальных экономических программ и регулирования финансового рынка. Меньшинство крупных капиталистов было поставлено под контроль демократического большинства без помощи товарища маузера. В Штатах победил социализм без социалистов.

Даже коммунистические идеологи брежневской эпохи были вынуждены признавать социалистический характер западной экономики. В 1980-х годах для вуалирования реальности использовалась такая теоретическая фигура: все основные предпосылки коммунизма на Западе созданы, не хватает только руководящей роли компартии. К 2009 году они, наверное, с радостью бы нашли эту руководящую роль в действиях Барака Обамы.

В начале 1990-х годов марксизм в России был старательно дискредитирован — с одной стороны, в целях политической мимикрии, чтобы получить доступ к западным программам и грантам, а с другой стороны, чтобы устранить идеологические препятствия для приватизации государственной собственности. На Западе это совпало с периодом, так называемой глобализации, а на деле долларизации мировой экономики, когда демпинг американского доллара был использован Соединенными Штатами для экономического захвата территорий и рынков бывшего Восточного блока.

В конце советского периода альтернативы экономической политики трактовались в виде довольно бессодержательной экономически, но политически заряженной формулы — «план» или «рынок». То есть избавимся от плана — и заживем… Предполагалось, что планирование — это зловредное коммунистическое новообразование. На самом деле в обществе, как в природе, ничего из ничего не возникает. И планирование, и рынок сопровождали человеческую цивилизацию с момента ее возникновения. Речь может идти только об эволюции методов социальной организации рынка и планирования. Эта эволюция уже привела к смене нескольких экономических формаций и еще далека от завершения.

Главное свойство свободного рынка — это стремление свести прибыль к нулю максимально быстрыми темпами. Стремясь к максимально быстрому обогащению, капиталисты занижают цены и завышают потребности в капитале. Это приводит к тому, что рыночный спрос быстро удовлетворяется, цены падают, а созданные производственные мощности обесцениваются. Всегда требуется вливание новых ресурсов для того, чтобы колеса экономики вращались. При социализме государство все время создает избыточный спрос, покупая дорогие товары, такие как вооружение, дороги, электростанции и т. д., тем самым позволяя частной экономике существовать и получать прибыль.

Первые финансовые пирамиды были из камня

Древнейшими известными памятниками письменности являются шумерские клинописные бухгалтерские книги — учет и контроль возникли не только до капитализма, но и до Древнего Рима. Государственное планирование практиковалось еще в крито-микенской цивилизации. Египетские фараоны пользовались кейнсианской моделью стимулирования экономики за тысячи лет до рождения Дж. М. Кейнса. Думаю, что сокровища фараонов никогда не были разворованы, но в целости и сохранности они могли остаться только случайно, как в потерянной еще в древности гробнице Тутанхамона. Дело не в грабителях, а в экономике. Сокровища были так хорошо защищены от грабителей, что использовать их могли только те, кто их туда положил. Об этом красноречиво, хотя и молча, свидетельствуют кости грабителей древности, валяющиеся на дне действующих до сих пор каменных ловушек в погребальных сооружениях. Все гораздо проще: окончание строительства очередной пирамиды, а соответственно, платежей подрядчикам и строителям, неизбежно приводило к экономическому кризису в Египте, и следующий фараон был вынужден распаковывать «стабфонд», упакованный предыдущим фараоном в собственный гроб. Начиналась стройка — и жизнь возвращалась на нильские берега. Строительство пирамид требовало крупномасштабного государственного планирования, — отсюда многочисленность и влияние тогдашней бюрократии, писцов, предшественников современных lawyers — юристов и accountants — бухгалтеров. Рынок расцветал и засыхал в такт разливу и засухе в государственных расходах.

Аналогичную роль играли крупные государственные проекты в Древнем Китае, строительство дворцов французскими Людовиками, перепланировка Парижа Наполеоном III, строительство Петербурга. Все это было задолго до Госплана, хотя представляло собой примеры именно государственного планирования.

Государственные расходы и государственное планирование возникли одновременно с государствами и закончатся только вместе с ними.

Буржуа — побочный продукт военного заказа

Классическая политэкономия не изобрела капитализм и социализм, а только создала наклейки, лейблы для обозначения экономических явлений, которые бурно развивались в XIX веке. Распространение личной экономической свободы позволило частным лицам широко использовать технологию, созданную государствами для своих нужд, от пороха у поселенцев на Диком Западе до паровых машин, которые изначально создавались для приведения в действие боевых кораблей. Одновременно произошла первая информационная революция — печатные средства массовой информации породили новый феномен массовой грамотности. В результате массы приобрели идеологию, они захотели знать, что с ними происходит и куда все идет. Смит объяснил — откуда, а Маркс — куда.

Господствующая западная идеология использует не менее примитивные клише, чем бывшая советская. Расцвет капитализма в Европе XIX века объясняется торжеством частной инициативы. При этом игнорируется роль в экономическом росте Европы полученных силой оружия потоков золота из испанских колоний в Америке и доступа к традиционным восточным рынкам — Китаю и Индии, которые были бы невозможны без колоссальных государственных усилий и разветвленной бюрократии.

Нужно подчеркнуть наше принципиальное расхождение с теорией Маркса. Смена формаций не происходит последовательно — полностью вытесняя друг друга, — следующая формация не уничтожает предыдущую — она включает ее в себя вместе с ее историческими достижениями, Маркс и марксисты считали, что каждая последующая формация убивает предшествующую. Что для победы социализма необходимо сакральное убийство капитализма. Однако эта посылка оказалось неверной. Старые формации никуда не исчезают — экономическое развитие идет не путем уничтожения, а путем поглощения, интеграции старой формации в новую.

Западные политэкономы оказались не намного глубже. Они отрабатывали свой политзаказ, поэтому не могли прямо сказать — да, мы живем при социализме и идем прямым ходом к коммунизму. Вместо этого они используют разные паллиативные определения — смешанная экономика, социальная рыночная экономика и т. п., которые, по сути, означают все тот же социализм, но названный, на их взгляд, более политкорректно.

Феодальное общество приходит на смену рабовладельческому, но основные «элементы новизны» рабовладения, а именно отношения работник — работодатель, полностью сохраняются. Меняются права «раба» — теперь он получает право на земельный надел и собственность. Со временем «рабы» приобрели право быть проданными не на 24 часа 7 дней в неделю, а только на 8 часов 5 дней в неделю. Работодатели при этом потеряли право первой ночи и право казнить и миловать. Рабство по-прежнему с нами. Но мы записываемся в «рабы» добровольно и можем сами обсуждать условия нашего содержания с «рабовладельцем» — работодателем. Согласно выстраданному в столетиях Трудовому кодексу, у нас теперь есть право объявить нашему «крепостнику» о приближении «Юрьева дня» за две недели до его наступления. Государство приняло на себя обязанность дисциплинировать как тех, так и других. Но труд, введенный рабовладением в экономику в качестве фактора производства, никуда не делся. По-прежнему труд находится в основе всех развитых и менее развитых экономик.

Феодальные отношения ренты также до сих пор составляют важную часть экономики. Земля сейчас не главный фактор производства, но и не маловажный. Более того, усиление спроса на рекреационные услуги, возросшие требования к качеству мест обитания, экологические ограничения вновь усиливают роль земли в производственной функции. Феодализм никуда не делся. Иначе чем бы занимались Уоррен Баффет и многочисленные риелторы. Они делают нас феодалами за деньги. Хочешь быть помещиком — плати и будь им. Получай феодальную ренту со своих соток или своих гектаров.

Капитал, т. е. накопленный интегрированный объем частных финансов, помноженный на доступ к технологии, никуда не исчезает и при социализме. Меняется его роль. Капиталист из «хозяина жизни» превращается в разновидность госслужащего, зависящего от решений, принимаемых бюрократией.

Капитализм в истории человечества сыграл яркую, но краткую роль. Такого засилья энергобаронов и частных банкиров, какое было в Соединенных Штатах до кризиса 1929 года, в развитых странах больше не будет. Государственная бюрократия после короткого периода относительной зависимости от крупного капитала давно уже заняла центральное место. Легкость национализации половины ипотечного рынка США в конце 2008 года убедительно продемонстрировала реальное соотношение сил в американской экономике.

Капитализм прекрасно себя чувствует при социализме. Просто он работает не только на мелких частных клиентов, но и на демократическое государство, выражающее интересы широких групп населения, и на крупные социалистические корпорации, интегрированные с государством. Прибыльность предприятия при социализме определяется не рынком, а государством. Посмотрите на Энрон или Майкрософт. Одно решение государства — и одна суперкорпорация становится банкротом, а другая — мировым лидером.

Наступающий коммунизм оказывается не казармой и даже не кибуцем, а развитым свободным высокотехнологичным рынком, когда все артикулированные потребности удовлетворяются почти мгновенно и по любым ценам.

Практически все могут иметь любые предметы — от памперсов до автомобилей и недвижимости. Различия будут проявляться не в самом факте доступности, а в моральной оценке тех или иных производителей.

Понятно, что возможности человеческого потребления ограничены. Получая в сто раз больше денег, человек не может съесть в сто раз больше еды или получить в сто раз больше удовольствия от вождения автомобиля. Есть предел. Когда общественное богатство достигает определенного уровня, большинство населения приобретает доступ ко всем основным благам. В Штатах этот уровень был достигнут в 1940—1950-х годах, в Европе — в 1960— 1970-х, Россия только что вплотную подошла к нему.

Таким образом, формации развиваются не последовательно, сменяя и вытесняя друг друга, а как бы наслаиваясь одна на другую. Предыдущая занимает свое место в глубинах новой общественной системы. В условиях кризиса, революции вновь появляются рудименты древних способов производства — родовые сети выживания, бандитские группировки, мало отличающиеся от средневековых, капиталистические схемы, характерные для XVIII века. Все это мы совсем недавно видели, как в ускоренной киносъемке, в России и других бывших республиках СССР. С другой стороны, более консервативные общества, не склонные к тотальному разрушению, развиваются быстрее. Классические примеры — Великобритания, Япония. Причины этому понятны — остатки предыдущей формации выполняют в экономической экосистеме важную роль. Уничтожение их создает вакуум и замедляет рост в долгосрочной перспективе. Искоренение мелкого бизнеса в СССР при Н. Хрущеве было похоже на борьбу с воробьями при Мао. Пользы мало — вреда много.

В 1929 году сбылась мечта Карла Маркса — наступил великий кризис, который уничтожил капитализм. Даже в Соединенных Штатах крупный бизнес «перешел на службу обществу». Безудержная погоня за прибылью длилась вплоть до 1990-х годов.

События 1929 года все еще не получили должной теоретической и исторической оценки. Великая депрессия привела к огромному возрастанию роли государства в экономике всех без исключения промышленно развитых стран мира. Совершенно игнорируется роль Великой депрессии в экономической эволюции СССР. Не Сталин, а мировой рынок похоронил нэп. Цены на советский сельскохозяйственный экспорт упали, и для возврата кредитов, которые советские предприятия уже набрали и должны были получить на индустриализацию, потребовалось дочиста выгрести все, что можно и нельзя было продать. Эндрю Уильям Меллон, который в ту пору был министром финансов США, т. е. тем самым лисом, которому поручили стеречь кур, по-видимому, решил проблему с кредитами в обмен на возможность приобрести уникальную коллекцию картин из Эрмитажа. Эта коллекция затем была практически реквизирована у него американским правительством в 1937 году, в год всемирной затяжки гаек.

Еще одно наше принципиальное несогласие с Марксом заключается в несогласии с позитивистской концепцией прогресса. И Маркс, и особенно марксисты, вплоть до европейских социал-демократов, верили в «исторический прогресс», в то, что повышение производительности общественного производства уничтожает основы для антагонизма в обществе. В конечном счете, должен наступить новый золотой век — общество всеобщего благоденствия, развитой социализм, великое общество, you name ir[2].

Однако переход от строя к строю не гарантирует «поступательного прогресса человечества», который неудачливо напророчили марксисты. Этот переход гарантирует только рост общественной производительности труда. Все остальное — объект истории, т. е. политики, культуры, жизни людей и их страстей. Развитие экономики от рабовладения к феодализму дало большой прогресс — вместо Калигулы и Ирода появились Тамерлан и Торквемада. Горы черепов выросли еще выше. Рост городов познакомил европейцев с бубонной чумой. Индустриальная революция дала миру Наполеона и Кромвеля, а заря социализма — Гитлера и Пол Пота. Зарю коммунистической технократической эры первыми заметили жители Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 года.

Экономический прогресс не отменяет ни мораль, ни культуру, ни политику. Смена формаций не зависит от желания или нежелания политических деятелей или партий. Провидение не состоит ни в одной из них. Открытие Марксом законов развития общества не означает, что марксисты получили монополию на трактовку и «внедрение» этих законов. Сам Маркс был великим человеком, но не абсолютным божеством, и его теория не исчерпывает всех возможных форм реализации его открытий. «Более развитые страны не показывают менее развитым странам» «лишь картину их собственного будущего», а всего лишь дают эскиз того типа экономики, которую эти «менее развитые» страны сами построят, основываясь на собственной истории и культуре. Само представление о «более» или «менее» развитых странах, когда уровень развития и исторической состоятельности страны определяется уровнем ВВП, страдает экономическим механицизмом.

Победа социализма трактовалась марксистами как вхождение в землю обетованную, где нет ни войн, ни насилия. Но это противоречило экономическим и политическим фактам. Социализм, или, если хотите, посткапитализм, т. е. переход экономической власти от капиталистов к государственной бюрократии, неразрывно связан с милитаризацией. Выше была показана роль государственных расходов и государственных программ в стимулировании экономик, начиная еще с древнего мира. К новому времени крупнейшими государственными программами становятся программы военные. Причем однажды подсев на военный допинг, современные экономики слезть с него уже не могут. Демилитаризация, последовавшая за Первой мировой войной, в конце концов, привела к всемирному кризису и к новой милитаризации. После Второй мировой войны никакой демилитаризации уже не последовало. А после третьей «холодной» военные расходы США достигли астрономических величин.

Государственное планирование экономики требует централизации принятия решений. В советской системе это происходило в Госплане и Политбюро, в Германии — в Имперском министерстве экономики и Рейхсканцелярии, в США — в Федеральной резервной системе и Белом доме. Возникают центры планирования. В отличие от капитализма, когда воля отдельных капиталистов уравновешивается рынком и государством, национальные модели планирования антагонистичны. Чтобы планирование было эффективным, не может быть двух центров планирования. В этом смысле мировое экономическое развитие, в конечном счете, ведет к монополярности.

Великий кризис 1929 года породил не одну, а целых три отчаянно конкурировавших модели государственного планирования: германскую, советскую и американскую. Факт ожесточенного противоборства между ними только доказывает их однотипность. Не могут тотально конкурировать системы, находящиеся на разных стадиях общественного развития. Европейские феодальные империи легко расправились с рабовладельческими цивилизациями Америки и Африки. Достигнув стадии капитализма, они рискнули на захват феодальных империй Индии и Китая. Но тотальная война возможна только между равными — Рим и Карфаген, Англия и Испания, Наполеон и Веллингтон, Сталин и Гитлер, Хрущев и Кеннеди.

Сначала Гитлер убрал из геополитики старых колониальных претендентов на участие в мировой гонке — Англию и Францию, потом его разгромил Сталин с помощью Рузвельта. Потом СССР и США добили остатки колониальных держав и выстроили биполярный мир. В конце концов, одна из глобальных систем планирования оказалась явно богаче и могущественнее, и возник монополярный мир с одной сверхдержавой. Но почему мировые конфликты с появлением централизованного планирования обострились, а не затихли, как ожидали марксисты? Потому что планирование не абстрактно — оно всегда в чьих-то интересах. Советские коммунисты пришли к власти, пообещав планировать в интересах народа. Потом все свелось к планированию в интересах верхушки, озабоченной лишь своим положением в мире. В чьих интересах сегодня планирует Америка? Вопрос риторический.

Современная социальная рыночная экономика — продукт холодной войны, а не «рынка». Наличие атомного оружия предотвратило прямое военное столкновение между сверхдержавами. Тем самым сбылся еще один прогноз, но не Карла Маркса, а Альфреда Нобеля, который верил, что повышение мощности взрывчатки устрашит конфликтующие стороны и обеспечит мир. Для обеспечения мира динамита не хватило, зато хватило ракет с ядерными боеголовками. Мир оказался дороже, чем предполагал Нобель.

Из-за невозможности добиться победы военными средствами сверхдержавы конкурировали в социальной области. Причем социальные достижения более активно заимствовались западной стороной, а не восточной. Так, на Западе появилось советское ноу-хау: равноправие женщин, политкорректность, бесплатные медицина и образование, муниципальное жилье и т. д. Реальная и мнимая советская угроза использовалась Америкой для распространения своей экономической модели и расширения своего контроля над важнейшими экономическими факторами, где бы в мире они ни находились.

Централизованные экономики, созданные в 20—30-х годах, были отмобилизованы в 1939–1941 годах. Загрузка мировой военной промышленности после войны была обеспечена холодной войной и гонкой вооружений. СССР и США кормили ВПК друг друга, изобретая все новые и новые более совершенные и дорогие ракеты и самолеты, авианосцы, танки и подводные лодки. Соревнование двух сверхдержав в области вооружений напоминало соревнование авиакорпораций или домов мод. Каждое действие обязательно вызывало адекватное противодействие противника.

Популярный у коммунистов образ батальонов пролетариата имеет прямое отношение и к восточному, и к западному социализму. Война и процветание, хлеб и порох оказались неразрывно связаны между собой и в Восточном, и в Западном блоках стран.

Врастанию государства в экономику США способствовали колоссальные военные заказы 30-х годов и Второй мировой войны. В отличие от СССР Штаты избежали прямой национализации оборонной промышленности, ограничившись тесным сотрудничеством между частными компаниями и правительством в «рабочем порядке». Огромную роль сыграло осуществление Манхэттенского проекта — проекта создания атомной бомбы. Руководство проектом осуществлялось смешанной группой, состоявшей из ученых и военных. Принципы, впервые разработанные для Манхэттенского проекта, были затем использованы и в гражданской промышленности. Предприятия, созданные государством при создании атомной бомбы, были потом возмездно или безвозмездно переданы частной промышленности. Многие в России страдают «задним числом», подсчитывая «убытки государства» от приватизации обанкротившейся государственной промышленности. Хорошим утешением для них должна послужить история приватизации завода по разделению изотопов урана стоимостью в миллиарды долларов, проданного американским правительством компании «Дюпон» за 1 доллар — в буквальном смысле слова за одну условную единицу.

«Революция менеджеров» и отрыв управления от собственности способствовали распространению военных принципов организации и управления в гражданской промышленности США. Планирование операций, логистика, анализ ситуаций, «мозговой штурм», системный подход, впервые разработанные для войны, сегодня являются стандартными управленческими процедурами, которые проходят на первом курсе школ бизнеса. Интеграции государства и экономики способствовало и перемешивание кадров. Американские военные, выйдя в отставку, получают большие привилегии при поступлении в гражданские вузы и часто продолжают успешно подниматься по служебной лестнице, но уже «на гражданке».

Сегодня оба бывших противника в холодной войне стоят перед необходимостью крупных изменений во взаимоотношениях гражданского и военного секторов экономики. США, как алкоголик без выпивки, не могут существовать без войны и без противников. Как только военные заказы государства начинают запаздывать, экономика начинает пробуксовывать. Военные предприятия не получают заказов, соответственно их гражданские поставщики тоже теряют заказы, сокращаются рабочие места, экономика сжимается. Эффект сжатия, «коррекции» многократно усиливается спекулятивным действием фондового рынка. Начинаются бегство капиталов, давление на национальную валюту и прочие большие и малые неприятности. Приходится искать, на какого «изгоя» сбросить «лишние» боеприпасы, чтобы начать новый цикл накопления вооружений. Сложившийся тип экономики был создан для ведения холодной войны, и очень трудно сойти с накатанных рельсов, когда холодная война уже кончилась.

Почему победила Америка

Как и обещал Маркс, Великая депрессия уничтожила капитализм в самой экономически развитой стране мира. Правда, таковой к тому времени оказалась уже не Англия, как он думал, а США. Сначала Рузвельт электрифицировал южные штаты в духе ГОЭЛРО, потом построил федеральные автодороги и, наконец, затеял Манхэттенский проект, результатом которого стала атомная бомба — убедительный символ победы американского… социализма. Социализм — это ведь, прежде всего государственное планирование. А исследования космоса, создание компьютеров, реактивной авиации, сетей телекоммуникаций было невозможно без государственного планирования, по какую бы сторону железного занавеса вы ни находились.

В отличие от СССР американцы, чтобы что-то построить, не сносили то, что там стояло раньше. Новые государственные и частно-государственные проекты уживались с обычным неорганизованным базаром. Изгнанный из России нэп материализовался по ту сторону Атлантики. Одними из главных идеологов американского социализма стали русские ученые Василий Леонтьев и Семен Кузнец — создатели системы национальных счетов и межотраслевого баланса. Всемогущее американское телевидение было создано русским профессором Владимиром Зворыкиным, а голливудская «фабрика грез» — Ильей Майером из Малороссии. Знаменитый американский дизайн прямо унаследован у русского авангарда. Россия интеллектуально оплодотворила всех.

Суть социально-экономической системы определяется не членством в партии, а реальной экономикой. 70 процентов всех личных доходов в США или 56 процентов ВВП — это зарплата. Подчеркиваем — 70 процентов! Львиная доля национального богатства страны попадает в карман наемным работникам, что невозможно при капитализме. Треть ВВП перераспределяется государством, которое к тому же является крупнейшим в стране работодателем и потребителем товаров и услуг. Остальная часть общественного богатства движется по каналам акционерных компаний, также в значительной степени прямо или косвенно контролируемых государством, которые через сети франшиз дирижируют так называемым частным бизнесом.

Капитализм в Штатах — такая же идеологическая химера для масс, какой был «развитой социализм» в СССР. Степень централизации экономических решений в руках директоров Федеральной резервной системы США немыслима для позднего СССР. Ее можно сравнить только с концентрацией власти в руках ближнего круга Иосифа Сталина, но с гораздо большими возможностями.

В отличие от советской модели с ее навязчивым желанием контролировать все и вся в американской модели государство ограничилось планированием только важнейших экономических факторов — производства и поставки вооружений, эмиссии денег, развития новой технологии, топливно-энергетического комплекса, условий сельскохозяйственного производства, общих условий труда и занятости. Американская правящая верхушка вместо мелочного контроля над производителем и потребителем сконцентрировалась на стратегических направлениях. Самое важное — финансы, потоки энергии и поставки вооружений — они контролируют по всему миру. Глобальное планирование Америка осуществляет через эмиссию доллара, монополизацию энергетических потоков и военно-техническое сотрудничество.

Планирование производства и распределения потребительских товаров делегировано частным корпорациям, которые превратились как бы в частные министерства по подгузникам, колготкам, электротоварам и т. д. Все крупные корпорации в той или иной форме контролируются государством. Частный бизнес в Соединенных Штатах — это работа на крупную корпорацию или на государство. Даже мелкий и как бы частный бизнес является, как правило, франшизой корпорации. Последней отраслью, не монополизированной и не жестко контролируемой государством, до недавнего времени оставался лишь сектор финансовых инвестиций, да и то лишь до тех пор, как была выполнена поставленная планирующим центром задача долларизации всего мира. Федеральная резервная система США начала политику накачки мировой экономики долларами именно в 1985 году, когда противоположный лагерь показал первые признаки возможного крушения. Но уже в 2006 году, за два года до того, как мировой экономический кризис стал очевиден всем, ФРС начала жать на тормоза, постепенно повышая ставки рефинансирования.

Вопреки советским представлениям перестроечной поры, на Западе к 1980-м годам уже практически не осталось свободной конкуренции. Как и в СССР, внутренний рынок защищен от конкуренции. Но, в отличие от СССР, на каждом рынке присутствовали более чем один производитель. Для возникновения стимулирующего эффекта конкуренции необязательно иметь неограниченную конкуренцию — она максимально быстро уничтожает прибыль и возможности роста компаний. Достаточно иметь два-три конкурирующих бренда. В СССР не нужно было разрушать советские министерства — эти протокорпорации, достаточно было заставить их конкурировать между собой[3]. Присутствие ограниченного числа альтернатив на рынке обеспечило американской системе достаточную гибкость и в то же время рост промышленных и сбытовых компаний.

В идеологической области Запад постепенно дрейфовал в сторону социал-демократических концепций, и сегодня трудно различить взгляды американских кандидатов в президенты и европейских социал-демократов предшествующих поколений. А Советский Союз постепенно потерял приоритет в глобальном обсуждении социальных проблем, затем технологических, политических и любых других и перешел в глухую оборону. Один из полюсов биполярной системы размагнитился и потух.

Америка еще покажет кузькину мать

Владислав Сурков прав — истинно суверенных стран в мире мало. Думаю, что даже меньше, чем обычно считается, так как центр планирования сейчас в мире один и находится он в Washington DC[4].

Нынешний кризис, как землетрясение в геологии, обнажил недра американской финансовой машины. Конечно, к кризису готовились, его планировали. Иначе невозможно объяснить молниеносную реакцию американских финансовых властей на проблемы американских банков и ипотечных агентств.

Анализируя динамику нефтяных циклов[5], мы в свое время обратили внимание на различия в подходах европейских стран и Америки к регулированию рыночных циклов. В Европе цикл однозначно трактуется как проблема, и государство прилагает усилия к уничтожению цикличности и сохранению рабочих мест любой ценой. В Штатах наоборот — государство играет не против рынка, а вместе с рынком (!). В результате рынок осваивается шире и глубже, а американские компании, поддержанные своим правительством, добиваются более благоприятных позиций на мировом рынке. Колебания отраслевых рынков в масштабах национальной экономики сглаживаются не противодействием циклу, а ускорением межотраслевой переброски ресурсов, уникальной мобильностью рабочей силы и привилегированными позициями доллара.

Нынешний кризис, вопреки надеждам многих желающих, не «похоронит Америку». Реальная однополярность только еще появляется на наших глазах. Уничтожая свободу на рынке финансовых инвестиций, американская верхушка идет к тотальной политизации финансов и глобальных инвестиций своих корпораций и фондов.

Зачем Америке был нужен «глобализм»? После развала Восточного блока руководство Штатов дало добро на максимальную экспансию долларовой сферы. Столкнувшись в ЕС с евро, Америка отыгралась в России, Китае, Средней Азии, на Ближнем и Среднем Востоке, в Африке и Латинской Америке. За исключением зоны евро, достаточно крепко привязанного к доллару, весь остальной мир является долларовой зоной. А это пять миллиардов человек из шести. При этом удалось парализовать политическую волю ЕС продавливанием туда «пятой колонны» из политических клиентов, унаследованных у СССР. Однако емкость мирового рынка для экспансии доллара не бесконечна, и рано или поздно ФРС должна была почувствовать замедление роста спроса на доллары. Очевидно, они это почувствовали задолго до осени 2008 года и заблаговременно начали закручивать гайки. Убрав частные фонды в качестве средства поправки платежных балансов стран — держательниц крупных долларовых авуаров, в том числе России, США заставляют эти страны расходовать накопленные ими доллары на себя, для покрытия своих гигантских кассовых разрывов. В результате произошло не ожидавшееся рыночниками ослабление, а, напротив, усиление позиций доллара.

В течение правления Дж. Буша одновременно усиливался политический и военный контроль над глобальными поставками энергии. Военная авантюра в Ираке уничтожила шансы Китая самостоятельно подобраться к ресурсам нефти Ближнего Востока и Каспийского региона. Действия Америки могут не нравиться, но в логике им не откажешь. Создание «газового ОПЕКа», наверное, поможет нам самоутвердиться в престижной компании Ирана и Катара, но реальным конкурентом российскому газу в Европе будет не чужой газ, а чужая — иракская — нефть и своя — европейская — атомная энергия.

Воцарение единственного, по сути социалистического со всеми его атрибутами: от армии — освободительницы народов до победоносной идеологии, — глобального центра планирования создает непростые политические и экономические альтернативы для стран, не входящих в новый соцлагерь.

Россия стоит перед очередной потерей иллюзий — в советский период существовала иллюзия достижимости если не мирового господства, то, по крайней мере, неоспоримого мирового лидерства. Однако пик могущества СССР был пройден в 50-х — начале 60-х годов двадцатого века, а вторжение в Чехословакию и одновременный с этим отказ от экономических реформ окончательно пустили страну вниз по наклонной плоскости. В эпоху перестройки возникла новая либерально-прогрессивная иллюзия, что страны «прогрессивного человечества» вот-вот примут нас с цветами в свою семью народов. Мы действительно были приняты в члены «восьмерки», но бывшие члены соцлагеря и бывшие республики СССР проникли в «семью» раньше и глубже и фактически заблокировали наше дальнейшее продвижение. Финансовые кризисы 1998 и 2008–2009 годов поставили крест и на вере в магическую силу рынка.

В период правления Владимира Путина возникла новая иллюзия, что Россия, даже находясь за пределами «семьи народов», достаточно сильна и представляет собой растущий новый центр «многополярного мира», что остается еще немножко, еще чуть-чуть, и мы снова встанем вровень с мировыми лидерами, как утверждается и в Кон-цепции-2020. Но история снова подвергает российские иллюзии тяжелым испытаниям. Понятно, что впереди у нас длительный период uphillbattle[6]в неблагоприятной экономической и политической обстановке. Даже полная политическая капитуляция а-la Украина и Грузия не даст России ресурсов для долгосрочного экономического роста. Скорее, будет римейк начала 1990-х годов, где в роли новых русских будут выступать иностранцы.