Помоги проекту - поделись книгой:
— Да?.. — прозвучал его голос.
— Борис Андреевич, это я. Дело неотложное. Когда мы с вами можем встретиться?
— Да хоть сейчас, если тебе удобно.
— Вполне. Куда мне подъехать?
— Хм-хм, дай подумать. Знаешь что, приезжай-ка ко мне домой, где-то часика этак через полтора. Заодно и поужинаем вместе. Не забыл еще, где я живу?
— Как можно, Борис Андреевич!
— Вот и славно. Жду.
Я выждал еще минут пятнадцать, потом покинул квартиру. Валерий, завидев меня, встал с лавочки за детской площадкой, где он сидел, читая газету, и пошел к машине.
— Ну? — поинтересовался я. — Есть что-нибудь новенькое?
— Возможно, — кивнул Валерий. — Похоже, священника сопровождали двое, и он об этом не подозревал. Я этих типов, конечно сфотографировал.
— Отлично! Сейчас остановимся у ближайшего фотосервиса, в котором есть срочное исполнение заказов. А потом поедем к «Войковской».
Проявка и печать заняли около часа, и вот мы понеслись дальше, по Ленинградскому проспекту, к дому Бориса Андреевича.
— Прости, но тебе опять придется подождать, — сказал я Валерию, когда мы остановились во дворе генеральского дома. — А ты, наверно, голоден? Можешь сходить в кафе, я нескоро освобожусь. Есть у тебя деньги?
— Если можно на часок отлучиться, — улыбнулся Валерий, — так я к, сестре заверну, она тут живет неподалеку. Там и поем.
— И час есть, и даже поболее, — сказал я. — Можешь съездить.
И сам зашёл в подъезд, поднялся на лифте на седьмой этаж.
Генерал встретил меня в спортивном костюме и в шлепанцах. Его милая жена, Клавдия Петровна, хлопотала на кухне.
— Заходи, заходи, — сказал Борис Андреевич, — сейчас закусим, а там и о делах потолкуем.
Я прошел на кухню, поздоровался с Клавдией Петровной, меня тут же усадили за стол…
— …А теперь извини, Клавочка, нам с Валентином нужно потолковать наедине, — сказал генерал минут через двадцать.
— Вот и хорошо, — улыбнулась Клавдия Петровна. — А то сейчас мое любимое телешоу начнется, я уж сижу, как на иголках, все-таки гостя покидать неудобно… Но раз вы меня отпускаете, то спасибо вам!
— Ваша жена — отличный дипломат! — сказал я Борису Андреевичу, когда Клавдия Петровна вышла.
— Старая школа! — засмеялся он. — Но давай, рассказывай, что у тебя стряслось.
И я начал рассказывать во всех подробностях. Закончив рассказ, выложил на стол конверт с готовыми фотографиями.
Генерал взял фотографии, медленно и вдумчиво перебрал их, одну за другой. Периодически он то хмурился, то головой покачивал.
— Ну? И что ты сам обо всем этом думаешь? — наконец спросил он.
— Я думаю о том, что Гортензинский так возникает отовсюду, как будто специально подставляется, специально хочет засветиться.
— И зачем ему это, по-твоему?
— Ему нужно убедить меня, что в отношении училища у него есть свои интересы. Для чего? Чтобы я начал реагировать и этим интересам препятствовать, готовясь отразить удар с той стороны, которую он мне демонстрирует. А он тем временем совсем с другой стороны ударит. Я так понимаю, ему нужно скинуть меня из начальников училища, чтобы другой человек, послушный, позволил ему… ну, скажем так, вылепить из некоторых кадетов его агентов в нашем ведомстве. Развратив мальчишек деньгами, обещаниями хорошей жизни… Интересно, он уже проделывал подобные штуки?
— Проделывал, — кивнул генерал. — Мы имеем данные, что среди студентов и курсантов некоторых заведений есть будущие «агенты», находящиеся под влиянием Гортензинского и его людей. Знаем, какими методами он этих ребят проталкивал, но не вмешивались, потому что эти заведения нам не подчиняются. Глаз с этих ребят мы, конечно, не спустим, особливо с тех, кому предназначено стать, например, прокурорами… Но дело в том, что до сих пор Гортензинский проталкивал вполне взрослых ребят, от семнадцати до двадцати лет. То есть, людей сложившихся, и уже испорченных деньгами или теми кругами, в которых вращаются их семьи. Таких ребят, которые сознательно готовы всю жизнь продаваться Гортензинскому и служить ему дополнительным щитом… А тут — двенадцатилетние мальчишки. За те годы, что они проведут в училище под твоим руководством, любой «мальчиш-плохиш» десять раз перевоспитается.
— Ну, не переоценивайте мои возможности.
— Я знаю, о чем говорю, — Борис Андреевич качнул головой. — А вот если тебя не будет… Работа училища будет, по сути, развалена. Но от всех внутренних интриг и разногласий, которые могут тебя задеть, я тебя надежно огражу. А у тебя-то какие соображения?
Я еще раз все взвесил, прежде чем заговорить.
— Насчет визита отца Владимира, — начал я, — есть два предположения. Первое — Гортензинский и правда считает, что отец Владимир относится ко мне со страхом и ненавистью, как к человеку, который несколько раз вызывал его на допросы. И Гортензинский в жизни не мог предположить, что отец Владимир меня навестит. Второе — он знал заранее, что в свое время именно я…
— Ну, не важно, что именно ты сделал, — генерал махнул рукой.
— В общем, он предвидел заранее, что отец Владимир помчится ко мне, чтобы хлопотать за Астафьева — и проговорится, естественно, какую роль в судьбе Астафьева играет сам Гортензинский. Мне представляется, что верен второй вариант. Если бы Гортензинский думал, что нас с отцом Владимиром ничто не связывает, то за отцом Владимиром не следили бы. Теперь вопрос, зачем это Гортензинскому надо. По нескольким причинам, и основная: навести меня на мысль, что именно Астафьев — тот мальчишка, из которого Гортензинский вылепит шпиона мафии в наших рядах. Потому что, мол, финансовой помощью младшим братьям и сестрам Михаила Астафьева он крепко будет держать парня на крючке и не даст ему забыть о долге… Но если он хочет, чтобы мы так думали — значит, на самом-то деле, Астафьев ни при чем. А пока мы будем думать на Астафьева, начнем искать рычаги, которыми ежедневно Гортензинский воздействует на мальчика, Гортензинский провернет совсем другую комбинацию. То есть, Астафьев — это пыль нам в глаза.
— Логично, — пробормотал генерал. — Что дальше?
— Далее — визит Дегтярева-старшего. После такого визита я должен подумать, что яблочко от яблони недалеко падает, и что Володя Дегтярев — именно тот паренек, на которого Гортензинский сделал ставку. Мол, вновь начнет общаться с отцом, увидит кусочки красивой жизни… Кстати, мне до сих пор интересно, кто же направил младшего Дегтярева поступать в наше училище.
— Не ищи врагов далеко! — расхохотался генерал. — Я направил!
— Вы?!.. — я человек выдержанный, но тут у меня челюсть отвисла. — Как?!..
— А вот так. Мы общаемся с его матерью. То есть не я общаюсь, а Клавушка, в основном. И вот, когда гроза грянула, моя Клавдия — ну ты ж ее знаешь — говорит: надо, мол, навестить, поддержать, такая хорошая женщина, обязательно нужно показать ей, что никто от нее не отвернулся. А потом как пристала ко мне: ты погляди, какой хороший мальчишка растет, вот бы ему в училище, и матери его было бы легче, такой хорошей женщине, которая так все тянет… Ну, я и подтолкнул маленько. Только, прошу учесть, Володька — не мой протеже. Срежется, так срежется. Просто не ищи подвох там, где его нет.
— А Гортензинский, выходит, узнал, что младший Дегтярев благополучно одолевает этап за этапом, но не знал, кто его, так сказать, «благословил» на этот путь, — подытожил я. — Он отыскал старшего Дегтярева и задействовал его в своих целях. И кое-что насчет этих целей я начинаю понимать… М-да. Вот вы говорили, что я в какой-то степени оказался заложником аппаратных игр. Но я-то что… Когда дети оказываются заложниками игр взрослых, это недопустимо.
— Разделяю твои эмоции, — улыбнулся Борис Андреевич. — Но эмоциям не очень стоит поддаваться. Выкладывай, что там у тебя дальше.
— А дальше, встреча с Ершовой по поводу Юденича, и все, что она мне поведала. Когда я стал раскладывать информацию по полочкам, то сначала мне в голову пришли неожиданные мысли. Кажется, я начал понимать, как хлопоты трех разных людей за трех разных мальчишек связаны между собой, интригами Гортензинского в один узелок и служат составляющими его плана. Похоже, разгадал я его подлинный план. Но если я его разгадал — то сразу понятно, как ему противостоять, где слабые места этого подонка.
— Выкладывай! — потребовал генерал.
И я принялся «выкладывать». А у генерала брови полезли вверх — по мере того как он выслушивал самые невероятные мои предположения. Он не мог не признать их обоснованность и логичность — и, главное, реалистичность — при всей невероятности.
— Да… — засмеялся он, покачивая головой. — «Ты сер, а я, приятель, сед, и волчью вашу я давно натуру знаю»… И не скажешь, что ты почти десять лет был не у дел. О, как соображаешь! Мы, конечно, все основательно проверим, но, если ты прав, то — конец волку!
Глава восьмая
Драка в первый же день
За окнами автобуса замелькали деревеньки, поля и леса. Миновав кольцевую дорогу, мы выехали за пределы Москвы. Мы ехали в двух автобусах — пятьдесят ребят со всей страны, прошедшие предварительные этапы, и сопровождающие нас взрослые.
Рядом со мной сидел парень, вместе с которым мы, попав в одну отборочную группу, проходили предварительные этапы — Лешка Конев, я его запомнил. Спокойный и серьезный. Еще несколько знакомых лиц мелькнуло, из тех, кого я видел на предварительном экзамене, но вот имена и фамилии у меня не отложились в памяти. Вот этот армянин, который прыгал от радости, увидев свое имя в списке: «Ура! Ура! Я прошел!» И вон тот — сын модного папы, который спрашивал про теннис.
Он сидел в наушниках и тихонько подпевал той музыке, которая была слышна ему одному… Неужели он выдержит сборы, не завалится на чем-нибудь?
Кстати, надо сказать, что все ребята, не прошедшие отборочный этап, получили ценные подарки: плееры, швейцарские ножи или компакт-диски с отличными компьютерными играми. Конечно, ребята все равно были расстроены… Тех из нас, кто заключительный сбор не пройдет, тоже, наверное, вознаградят, хотя утешение это будет слабое. Я-то твердо настроился поступить. И, по-моему, все остальные настроены на это не меньше моего.
Списки прошедших отборочный этап вывесили через три дня после последнего экзамена. Что около этих списков творилось, можно себе представить.
И вот мы едем на заключительный сбор. Я пригляделся к парочке, сидящей напротив. Здоровенный парень — и рядом с ним верткий и юркий, небольшого роста, но ладно сложенный и чем-то на кузнечика похож. На черноволосого кузнечика.
— Слышь, Илюха, а ты-то Москву поглядеть успел? — спросил он.
— Успел немного, — кивнул здоровенный парень.
— А я вот — нет. Я с самолета — и почти сразу на автобус. Но ничего, еще нагуляемся по Москве, когда поступим и на выходные будем вольную получать, да?
— Ты так уверен, что поступишь? — немного удивился Илюха.
— Конечно, уверен! Иначе бы и поступать не поехал! У меня знаешь, какие данные — во! Все комиссии отметили!
— А я вот не уверен, — вздохнул парень. — Я, понимаешь… В смысле, все спортивные нормы я хоть сто раз подряд сдам, но вот думаю я… медленно. Когда сочинение писали, знаешь, как я мучился?
— А на какие темы у вас были сочинения? — поинтересовался «кузнечик».
— Я-то взял тему «Моя родословная», думал, легко будет, потому что я про всех предков знаю, начиная с прадеда. И воевали они здорово, донские казаки ведь, есть о чем рассказывать, но и в этой теме малость запутался. Хотя мне потом один экзаменатор сказал, что здорово у меня получилось, главное искренне…
— «Моя родословная?» — переспросил «кузнечик». — У нас такой темы не было, жаль, а то бы я сочинение наверняка написал! Я-то взял тему «Времена года.» — и такое там наворотил! Понимаешь, описал, как выглядит наш городок в разные времена года, особенно когда весной новых зэков на зону везут через городской вокзал или когда ближе к осени топляк от лесосплава накапливается…
— И… что? Тебя не завернули, со всем этим? — недоверчиво спросил Илюха.
Как видишь, не завернули! Да нам, и сказали — пишите, мол, что думаете и знаете! И потом я сам видел, что заворачивали тех, которые как с учебников списывали… А с нашего отбора еще пятерых кроме меня пропустили. Точно, пятерых. У меня на лица память хорошая.
— Во гонит! — шепнул я моему соседу, этому Коневу, который тоже с интересом прислушивался к разговору. — Интересно, откуда он?
— Явно, откуда-то из Сибири, — ответил мой сосед. — А второй, он явно с Ростова-на-Дону. Если не из самого города, то из области…
Я кивнул.
— А ты на какую тему сочинение писал?
— Про зверей в литературе, — ответил он. — То есть, я написал про то, как часто убеждения людей, которые и в сказках отразились, и много где еще, бывают несправедливыми. Мы, например, уверены, что осел — глупый, заяц — трусливый, волк — злой, и так далее, хотя на самом деле в природе все бывает иначе. Вот я и размышлял, почему в литературе все исказилось. Я даже привел цитату из Марка Твена: «Я не считаю осла глупым и упрямым. Если кто-то не хочет делать работу, которая ему не нравится, то это — признак ума».
— Здорово! — восхитился я. — И откуда ты все это знаешь?
— Да так, читаю много, — ответил он.
— Наверное, у тебя с последним экзаменом вообще никаких проблем не было? — спросил я.
Он пожал плечами.
— Ну… Во многих вопросах я не был уверен. Однако раз я прошел этот экзамен — значит, все в порядке. Признаться, меня больше физкультурные нормы волновали, в отличие от… — он кивнул на здоровенного парня, сидевшего у противоположного окна.
— Выходит, вас бы вместе объединить, вы бы друг друга дополнили… — начал я, но не договорил, потому что автобус свернул с главного шоссе и мы все прильнули к окнам, поняв, что вот-вот подъедем к училищу.
И точно. Автобус проехал по тенистой аллее, через ворота, на огороженную территорию, мимо спортивных площадок и спускающихся к озерку дорожек, и остановился перед входом в трехэтажный корпус с широкой лестницей и колоннами.
На лестнице нас встречали педагоги и члены приемной комиссии. Среди них выделялся плотный, с твердой выправкой мужчина. Сразу было понятно, что он и есть начальник училища.
Мы высыпали из автобусов, а он, спустившись на две ступеньки, скомандовал:
— Отряд, строй-сь!
Мы поспешно выстроились в ряд, стараясь встать как можно ровнее.
Он придирчиво оглядел нас, потом опять заговорил:
— Здравствуйте, дорогие поступающие! Меня зовут Осетров Валентин Макарович, я — начальник училища. Обращаться ко мне можно «товарищ начальник», «товарищ полковник», можно и просто по имени и отчеству. Сейчас напомню одно. Выкладываться по полной надо с первого дня, потому что через пять дней отсеются двадцать человек, и последующие три недели за восемнадцать мест будут бороться тридцать человек. Правила есть правила, конкурс есть конкурс. Могу напомнить, что те, кого отсеют, получат утешительный приз: направление в любую самую престижную школу, куда вас возьмут без экзаменов и бесплатно. Вы достойны такого приза уже хотя бы потому, что прошли почти все этапы при поступлении в наше училище. А теперь — к делам насущным.
Итак… Перед вашим приездом мы провели жеребьевку, чтобы определить, как вы будете разбиты на отряды — и, соответственно, какую спальню какой отряд займет. Сейчас я зачитаю списки отрядов. Те, кто попадает в один отряд, выходят из строя и становятся вместе. Потом дежурные преподаватели разведут вас по спальням. До обеда у вас будет время приглядеться к обстановке и друг к другу. Перед обедом — общее построение, после обеда — первое знакомство с преподавателями, которые будут экзаменовать вас все эти дни, потом — разминка на футбольном поле. Ужин, короткий отдых, отбой. Основное начнется завтра. Отряд первый. Абраменко, Бутырин, Назаренко…
Ребята, имена которых назывались, выходили и становились рядом. Я изо всех сил старался запоминать, кого как зовут. Так, я запомнил, наконец, что фамилия парня с плеером и модным папой — Вельяминов, а армянина — Вартанян.
— …Четвертый отряд! — провозгласил полковник. — Боков, Дегтярев, Карсавин, Конев, Туркин, Угланов, Шлитцер!
Мы с Коневым уже знали друг друга. Углановым оказался тот самый здоровенный парень, а Шлитцером — его сосед по автобусу, «кузнечик». Боковым оказался коренастый паренек, от которого просто веяло добродушием и спокойствием; Дегтяревым — высокий и сухощавый парень с серыми-серыми глазами, обаятельным лицом и насмешливой ухмылочкой; Туркиным оказался парень в дорогущем прикиде и с фирменным рюкзаком, настолько плотно набитым, что было понятно: уж он-то взял с собой все необходимое.
Мы приглядывались друг к другу, пока дежурный преподаватель не повел нас в спальню, на второй этаж. В спальне оказалось семь коек с прикроватными шкафчиками и стульями, большое окно выходило на озеро. При спальне ванная комната и туалет.
— Вот ваша спальня, — сказал преподаватель, — располагайтесь, делите спальные места, а как прозвучит сигнал к построению — через одну минуту будьте перед главным входом. Строиться будете по отрядам или по взводам. Вам еще предстоит выбрать взводного, но сперва вам надо хотя бы немного узнать друг друга и понять, кто на что способен.
Когда он ушел, мы стали оглядываться.
— Кайф! — сказал «кузнечик» Шлитцер, шлепаясь на койку у окна и швыряя рядом свой потертый рюкзачок. — Не возражаете, ребята, если я это место займу?
— А я бы по жребию делил, чтобы никому обидно не было, — сказал здоровенный Илья Угланов.
— Слушайте, самая разумная мысль! — поддержал Дегтярев.
Шлитцер подмигнул Угланову:
— А чего ж ты говорил, что соображаешь медленно?
— Так я ж не от большого соображения, — наш богатырь немножко растерялся. — Я просто хотел, чтоб было по справедливости, как всегда делается.
— Нормальная идея, — сказал Туркин. — И потом, кто-то ведь может между собой поменяться, по договоренности, и других это касаться не будет.
— Я готов жребий тащить, — сказал Боков.
Мы с Лешкой Коневым тоже, естественно, согласились. Сделали семь бумажек, на которых поставили номера от единицы до семерки, договорились, какой номер какую кровать означает, сложили свернутые бумажки в кепку Володьки Дегтярева (к тому времени мы уже выяснили, что его зовут Володькой) и стали по очереди эти бумажки тянуть. В итоге, Шлитцеру досталась-таки одна из коек у окна, вторая койка у окна отошла Бокову, средние койки достались Дегтяреву, Туркину и Бокову, а нам с Коневым выпали самые ближние к двери. В общем, результатами все остались довольны, и никто меняться между собой не стал.
Поделиться книгой: