Ду Фу

Уже окончанье года, А я на дальних просторах, Но взято и здесь оружье, Чтоб не прошли враги. Пыль, поднятая туфанями, Окутала снежные горы, Гремят барабаны и трубы В городе у Реки. Льется кровь ежедневно На каждой нашей дороге, - Кто ж во дворце веревку Попросит, как в старину? Можно ль боятся смерти, Если страна в тревоге? В далеком уединенье Я верю в свою страну. («В конце года»)

СЕМЕЙСТВО ДУ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В СОЛОМЕННУЮ ХИЖИНУ

Старый сторожевой пес со впалыми боками и облезлой шерстью, положивший голову на лапы и с тоской смотревший на пустую глиняную миску, из которой пили дождевую воду юркие пичуги, внезапно приподнял голову, недоверчиво прислушался к отдаленному скрипу колес, а затем с лаем бросился к воротам. Вот уже два года он жил без хозяев, охраняя брошенное ими жилище, уныло слоняясь по двору или убегая на поиски добычи, и все это время собственное существование казалось ему таким же пустым и никому не нужным, как шелуха кунжутных орехов. Старый пес уже потерял последнюю надежду снова увидеть обитателей дома, услышать вкусный запах домашней похлебки, получить мозговую косточку со сладкими хрящиками, поймать на лету поджаренную в масле пампушку, потереться спиной о ногу хозяина или опрокинуться на спину в ожидании, что хозяин почешет ему живот, и вдруг ворота дома открылись и во двор въехала коляска, в которой сидел его хозяин с женой и детьми. Обезумев от радости, сторожевой пес бросился к ним, стал лизать руки, взвизгивать и подпрыгивать, норовя лизнуть в лицо. Они шутливо отворачивались, но не бранились и не прогоняли его, а хозяин даже ласково погладил верного пса и вытряхнул ему в миску остатки еды из дорожной коробки. Пес набросился на еду и почти мгновенно опустошил миску, не успев почувствовать, что в ней было. Досыта наевшись, он вылизал миску, потерся спиной о ногу хозяина и от умильного восторга спрятался у него под полой халата. Спрятался и долго не хотел вылезать, хотя все смеялись и стыдили его, а Ду Фу называл бедного пса старым бездельником, таким же, как его хозяин. Ду Фу делал вид, что сердится, хотя на самом деле совсем не сердился; напротив, он сам готов был впасть в умильный восторг при виде соломенной хижины.

Целых два года они скитались по южным землям и вот теперь - в солнечный весенний день - возвратились на берега Реки Ста Цветов. Возвратились радостные, окрыленные, полные самых счастливых надежд: мятежники Сюя Девятого разгромлены, а кроме того, получена весть о победе императорской армии, возглавляемой храбрым Го Цзыи, над воинственными тибетцами. Столица Чанъань освобождена; 2 февраля 764 года император вновь поселился в своем дворце. Это событие вызвало бурное ликование в городе: несколько дней не смолкало шумное празднество, и весь народ славил освободителей родного края. Многие провинциальные чиновники, съехавшиеся в столицу, получили новые назначения. В их числе получил назначение и Ду Фу, о котором внезапно вспомнили во дворце. Поэта снова назначили инспектором по делам просвещения, но уже не области Хуачжоу, которую он покинул много лет назад, а столичной префектуры Цзиньчжао. Помимо всего прочего, это означало, что Ду Фу получал возможность вернуться на север, о чем он так мечтал и к чему стремился. Казалось бы, он должен не раздумывая принять новое назначение, но Ду Фу понимал, что за оказанную милость придется платить. В столице на каждого подчиненного - десять начальников, каждому из которых надо льстить и угождать, и чем выше кабинет начальника, тем ниже сгибают перед ним спину. Многие чиновники готовы пасть ниц, сдувая пыль с туфель своего начальства и подкатываясь ковриком ему под ноги. Такова плата за службу в столице - плата унизительная для седеющего поэта. Поэтому, как ни тяжело ему было, Ду Фу не принял нового назначения и вежливо отклонил императорскую милость: здесь, на юге, он слишком привык к независимости, чтобы отказаться от нее, соблазнившись званием столичного чиновника. Вместо префектуры Цзиньчжао он вновь отправился в Чэнду, чтобы встретить там своего старого друга Янь У.

Те, кто полагал, что Янь У, вызванный к императорскому двору, навсегда останется в столице, ошиблись: 11 февраля 764 года он был назначен генерал-губернатором Цзяннани - огромного района к югу от Янцзы. Таким образом, полномочия Янь У значительно расширились, хотя он и вернулся на прежнее место службы. После бессмысленного кровавого мятежа Сюя Девятого южане смотрели на Янь У как на посланца самого Неба, тем более что и раньше они относились к нему с большой любовью. Все ждали от Янь У такого же справедливого и гуманного правления, как и в прежние годы, связывая с ним надежды на возрождение края. Ду Фу искренне разделял энтузиазм своих сограждан, хотя ему-то были знакомы не только хорошие, но и дурные стороны натуры Янь У - его вспыльчивый нрав, заносчивость, склонность к роскоши и безрассудному мотовству. Поэт подчас мягко увещевал своего друга, призывая его к той скромности и непритязательности, которые отличали лучших людей древности. Случались меж ними и ссоры, но при этом Ду Фу продолжал искренне уважать Янь У, глубоко ценя его дружбу. Кроме того, Янь У был для поэта не только другом, но и покровителем, готовым помочь в трудную минуту, и лишь благодаря ему Ду Фу смог вновь поселиться на берегу Реки Ста Цветов.

Едва лишь показалась вдали соломенная крыша дома, залаяли собаки и закричали соседские петухи, у Ду Фу гулко забилось сердце и, как писалось в древности, он «стал от нетерпения вытягивать шею». Жена и дети тоже высовывали головы из окон и привставали с сиденья, а Жеребенок от избытка радости даже выскочил из коляски и побежал впереди лошадей. Когда открыли ворота, прежде всего увидели четыре маленьких сосны, посаженных Ду Фу незадолго до отъезда. Сосны чудом сохранились и выжили - зеленые и стройные, они тянулись вверх, к весеннему солнцу. Ду Фу бережно полил их и взрыхлил под ними землю, а затем по-хозяйски обошел двор, заглянул во все уголки, испытывая ту острую радость узнавания, которая появляется вблизи родных мест.

Заросшая мхами, тропинка выходит к реке, Под старым навесом цветы, как и прежде, стоят. Давно я покинул родное жилище мое И вновь возвращаюсь в весенний запущенный сад. Стою, опираясь о посох, у старых камней, Бочонок вина выношу на прибрежный песок. Далекие чайки над заводью тихо скользят, И ласточек легкую стаю несет ветерок. Хотя нам бывает и трудно по жизни идти, Не ведаем, много ль иль мало еще проживем. Когда протрезвею, вина себе снова налью И снова почувствую с радостью: это мой дом! («Возвращение весной»)

Приведя в порядок соломенную хижину, починив местами прохудившуюся крышу и выдернув сорняки, заполонившие сад, Ду Фу стал, как и прежде, навещать Янь У, и тот все чаще заговаривал о том, чтобы поэт поступил к нему на службу. Генерал-губернатору Цзяннани нужен умный советник, а для Ду Фу чиновничье жалованье будет большим подспорьем, ведь не секрет, что в его доме часто нечего есть. Так говорил Янь У, убеждая поэта, но Ду Фу отвечал уклончиво и неопределенно. Да, он благодарит своего друга за заботу, но в его ли годы так резко менять привычный уклад! Он уже стар для служебной карьеры и оставшиеся дни хочет использовать для творчества. Поэтому Ду Фу просит уважаемого Янь У извинить его, но он готов и дальше хлебать жидкий овощной суп, лишь бы не погружаться снова в чиновничью рутину, обольщаясь несбыточными надеждами на то, что когда-нибудь ему поручат настоящее дело... Янь У принимал эти объяснения с терпеливой улыбкой, сам же снова и снова принимался убеждать Ду Фу, а однажды пожаловал к нему в соломенную хижину с вином и изысканными яствами в пирамиде лаковых коробок. В доме все переполошились, принялись перемывать посуду на маленькой кухне, укрывшейся в тени бамбуков, готовить корм для лошадей и накрывать столы для почетного гостя. Ду Фу понимал, что ему предстоит выдержать новую атаку, но теперь это было гораздо труднее: законы гостеприимства не позволяли в чем-либо отказывать гостю.

В деревне глухой, за плетеной калиткой живу я от всех вдалеке: Убогий шалаш под соломенной кровлей стоит над глубокой рекой. Мы лодку возьмем, чтобы в ней до заката беспечно скользить по волнам, - А чем же еще деревенский затворник отплатит за дружбу с тобой? («В середине лета господин Янь У приезжает в соломенную хижину и привозит с собой вино и угощение»)

Так написал Ду Фу в стихотворении, подаренном Янь У в тот летний день 764 года, когда знатный гость посетил его хижину. Ду Фу пришлось заплатить за дружбу с Янь У не только катанием на лодке: генерал-губернатор уехал в Чэнду, заручившись согласием поэта поступить на службу. Таким образом, отказавшись от должности столичного инспектора, Ду Фу не сумел избежать службы в провинции и в то же злосчастное лето 764 года был назначен военным советником генерал-губернатора. Облачившись в красное чиновничье платье и получив особый знак, подтверждавший его полномочия, - серебряную рыбку, поэт каждое утро являлся в управу, занимал свое место за рабочим столом и, растерев тушь, принимался за составление служебных бумаг и донесений. Как военный советник, он помогал Янь У освобождать юг от тибетских отрядов, которые все еще оказывали сопротивление здесь, в Цзяннани. С одной стороны, эта деятельность отвечала внутреннему настрою поэта-патриота, но с другой стороны - Ду Фу, наученный горьким опытом чиновничьей службы, не слишком верил в то, что его доклады приносят реальную пользу. Тем не менее он отдавал все силы своей работе и часто оставался ночевать в управе, засыпая над страницами очередного доклада.

Прозрачная осень. Ночная прохлада. Платаны у тихой реки. Ночую один в опустевшей управе. Смотрю на огарок свечи. Опять моему бормотанию вторят лишь звуки солдатских рожков, И некому вместе со мной любоваться, луною в осенней ночи. Лишь ветер ненастный пылит над дорогой, и писем никто мне не шлет. Глухое безмолвие каменных башен, - как трудно добраться домой! - Сегодня моим одиноким скитаньям десятый исполнился год: Живу вдалеке от родимого края, как птица на ветке лесной. («Ночую в управе»)

Красное платье Ду Фу (вообще чиновнику его ранга полагалось носить зеленое, но, как ближайший советник Янь У, он был отмечен особой привилегией) и серебряная рыбка, которую он держал в специальном футляре, вызывали недобрые чувства среди других чиновников, и поэт часто ловил на себе завистливые взгляды. Его подозревали в том, что было ему более всего чуждо, - в стремлении любой ценой сделать карьеру, обогнав своих молодых конкурентов. Ду Фу это казалось смешным - он в роли преуспевающего выскочки! Но злобное шипение вокруг него невольно доносилось до слуха, и поэт чувствовал себя словно в змеином болоте, где каждый опрометчивый шаг грозил гибелью. В эти дни он создал свое знаменитое «Не подозревайте!»:

Старик, ничего не достигнувший в жизни, седеет твоя голова И выпадут скоро последние зубы, - тебя мне поистине жаль. А помню, когда-то свои сочиненья ты трижды носил во дворец И сам удивлялся, что громкая слава летела, как молния, вдаль. Седые мужи из Собрания мудрых стеною стояли вокруг. И все, кто собрался в дворцовых покоях, на кисть любовались твою. В те давние годы и сам император искусство поэта ценил; А ныне голодный, в дырявых лохмотьях у края дороги стою. Я сам поседел, но с командой безусой я вынужден дружбу водить, Они же в лицо улыбаются льстиво, но слышу их смех за спиной. Хочу я сказать молодым зубоскалам: «Прошу извинить старика. Я вам не соперник, так стоит ли, право, устраивать слежку за мной!»

Пока Ду Фу был занят на службе, соломенная хижина приходила в запустение, дворик зарастал травой, соседские мальчишки незаметно обламывали ветки садовых деревьев, хозяйничали на грядках, а иногда даже забирались через окно к нему в комнату, разбрасывали книги, без спросу трогали вещи. Ду Фу казалось обидной несправедливостью то, что сам он - седой, как осенний журавль, вынужден тратить последние годы на мнимое соперничество с «молодыми зубоскалами» вместо того, чтобы бродить по бревенчатым настилам горных дорог, слушая, как величественно сменяют друг друга времена года, как клокочут в земных артериях могучие токи рек, как гудит в «небесных пустотах» ветер, и земной и вселенский. Каждый час - минута - сосредоточенной тишины раскрывает ему мерцание Дао, и каждый день никчемной суеты уводит от истинного Пути. Здесь, в губернаторской канцелярии, Ду Фу словно бы живет не своей, а чужой жизнью, похожий на беспомощную старую черепаху, барахтающуюся в сетях рыболова. Доклады, над которыми он проводит бессонные ночи, уходят с императорской почтой... куда?.. в дворцовый архив, где их едят бумажные черви. Так стоит ли обманывать самого себя? Не лучше ли вернуться в соломенную хижину, как Тао Юаньмин вернулся под сень «пяти ив»?!

Ду Фу стал все чаще обращаться к Янь У с просьбой об отпуске и все реже появляться в управе. Дома он с облегчением снимал свой красный халат и, облачившись в домашнее платье, выносил циновку во двор, чтобы полюбоваться закатом. Душа его на минуту освобождалась от тяжкого гнета забот, но ночами вновь одолевали мучительные мысли о туфанях, рыскающих неподалеку, о судьбе двоюродных братьев, о родном севере:

Ночная прохлада врывается в спальню мою, Луна посылает на землю мерцающий свет. Блестят под луною тяжелые капли росы, Покажутся редкие звезды, и снова их нет. Дорогу во тьме освещают себе светляки, Далекие птицы друг друга зовут над водой. Повсюду война, и сраженьям не видно конца, - Зачем же я снова об этом вздыхаю с тоской («Бессонная ночь»)

23 мая 765 года Янь У умер, и Ду Фу остался в Чэнду без всякой поддержки. Он решил покинуть этот город, отправившись на восток по Янцзы, а там, может быть, вернуться на север. Госпожа Ду быстро уложила в коробки вещи и переоделась в дорожное платье: она привыкла к частым переездам. Дети помогли ей отнести вещи в коляску и уселись поближе к окошкам. Ду Фу простился со своей комнатой, где он написал за эти годы так много стихов, с любимыми соснами и бамбуковой рощей. В путь!

Пять лет в Чэнду Я нищим гостем прожил, Потом в Цзычжоу Прожил целый год. Среди застав я заперт был, И что же - Вновь к дальним рекам Путь меня ведет. От бурь гражданских Поседел я быстро, Остаток дней, Как чайка, буду жить. Пусть государством Ведают министры, А старику Довольно слезы лить. («Покидаю Шу»)

Лодка плывет меж крутых берегов Янцзы, сияет огромная луна, похожая на императорское нефритовое блюдо, в лунном свете, словно покрытые изморозью, серебрятся осенние травы, а Ду Фу вновь просыпается ночью, растирает тушь и пишет о том, что он - «чайка между землей и небом» и его вечный жребий - скитания. Горькие строки, но в них - истинная поэзия. Так, может быть, именно страдания и беды, выпадающие на долю поэта, чеканят его стих и придают ему ту великую силу, которая в древних трактатах именовалась «движением жизни»?

В лодке с высокой мачтой Тихою ночью плыву я. Гладя прибрежные травы, Легкий проносится ветер. Мир заливая сияньем, Светит луна, торжествуя, И над великой рекой Воздух прозрачен и светел. Если бы литература Мне помогла хоть немного: Освободила от службы - Вечной погони за хлебом. Ныне ж мое положенье Схоже своею тревогой С чайкой, которая мечется Между землею и небом. («Записал свои мысли во время путешествия ночью»)

ВОСЕМЬ СТАНСОВ ОБ ОСЕНИ

Жители небольшого городка Куйчжоу, именуемого также Городом Белого Императора и расположенного у самого входа в Ущелье Янцзы, вряд ли обратили внимание на лодку, причалившую к пристани в один из дней поздней весны 766 года. Для обитателей городка в этом событии не было ничего примечательного - у берега стояло множество таких лодок, груженных мелким товаром, и еще больше сновало их целыми днями вверх и вниз по реке. Новая лодка казалась самой обычной, а в ее пассажирах легко угадывалось обедневшее семейство северян, заброшенное судьбою в эти края. Старик с худым лицом и седой бородой, его тихая жена и послушные, воспитанные дети - именно этим людям и принадлежала лодка - выгрузили на берег поклажу и, расспросив прохожих, где находится гостиница, двинулись в указанном направлении. В гостинице старик назвал свое имя - Ду Фу, и хозяин аккуратно занес его в толстую книгу, позвал слугу и велел проводить гостей в комнату, отнести туда вещи и заварить чай, чтобы путешественники могли отдохнуть с дороги. В комнате Ду Фу и его семейство разулись, сели на циновки, отпивая мелкими глотками душистый чай и вытирая губы салфеткой. «Вот мы и в Куйчжоу», - сказал поэт и первым поставил на столик пустую чашку.

До того как попасть в Город Белого Императора (это название городок Куйчжоу получил по имени одного из древних правителей, присвоившего себе титул Белого Императора), семейство Ду Фу проделало долгий и трудный путь по Янцзы, останавливаясь на разные сроки в Жунчжоу, Чжунчжоу и других местах. Самой долгой была остановка в уезде Юньань - Облачное Спокойствие, - где Ду Фу пролежал больной осень и зиму 765 года и почти всю весну 766 года. В конце весны он поправился, и они снова сели в «лодку с высокой мачтой», чтобы плыть дальше. Река была чиста и прозрачна; прибрежные ивы зеленели совсем по-летнему, как бы говоря о том, что пора уже прощаться с весной. Люди повсюду толковали о посевах, о будущем урожае, о том, будут ли дожди, а Ду Фу смотрел на залитые солнцем горы и, казалось, понимал все, что чувствуют звери и птицы - там, вдалеке, на горных склонах. Чем ближе к Куйчжоу, тем ровнее становились берега, словно великий Юй, мифический усмиритель Великого Потопа, на славу потрудился здесь, сдвигая с места горы и выравнивая остроконечные пики. Вскоре за поворотом реки показались городские стены и башни, крыши многоярусных буддийских пагод, причалы для лодок и будка чиновника, ведающего всеми делами на пристани. Полуденное солнце отвесно падало на согнутые спины грузчиков, с мешками снующих по трапам, на лотки торговцев, раскладывающих на набережной свои товары, на бамбуковые шляпы рыбаков, возвращающихся с утренней ловли. Та же жизнь, что и везде!

Проведя в городе некоторое время, семейство Ду перебралось в гористую местность к северо-западу от Куичжоу: здесь было тише, спокойнее, и Ду Фу отдыхал от городского шума. Любивший горы, словно настоящий южанин, Ду Фу готов был уподобиться поэту Се Линъюню, который изобрел для себя специальные «альпинистские» ботинки со съемными шипами, позволявшие взбираться на самые крутые вершины. Чистый горный воздух целителен для легких, и Ду Фу - почти как Се Линъюнь - бродил по горным тропам, слушал удары колокола в буддийском монастыре, спускался в долины, разговаривал с людьми - рыбаками, дровосеками, крестьянами. Ему хотелось ощутить то, что древние называли «фэн» - «веянье местных нравов», и ои открывал для себя поистине любопытные вещи. Удивительные люди эти куйчжоусцы! Мужчины у них занимаются домом - варят, парят, разводят кур и цыплят, а женщины выполняют самую тяжелую работу. Больно смотреть, как, согнувшись в три погибели, они тащат на рынок вязанки хвороста, получают горсть мелких монет и снова с топором поднимаются в горы. Но и этой тяжелой участи они рады, потому что мужчин в этих краях меньшинство (к тому же многих погубила война), и иным женщинам до седых волос не удается выйти замуж и приходится носить девичий наряд. Находятся злые насмешники, утверждающие, что женщины Куйчжоу попросту очень некрасивы, потому-то и не берут их замуж, но насмешникам не мешало бы вспомнить, что сама Ван Чжаоцзюнь, знаменитая красавица древности, была родом из этих краев.

Устроившись и осмотревшись на новом месте, изучив здешний уклад жизни, Ду Фу решил заняться разведением овощей. Нужно было кормить семью, а теплое южное солнце, хорошо согревавшее землю, и устойчивый климат этих мест обещали щедрый урожай. Правда, куйчжоусцы испытывали трудности с водой: из-за особенностей почвы здесь не рыли колодцев, а подводили к полям и огородам воду горных источников - иногда на довольно значительное расстояние. Вот и Ду Фу пришлось прокладывать водопровод из бамбуковых труб, затратив на это много труда и денег. Однако его старания не принесли результата: лето 786 года выдалось на редкость засушливым, и все посевы погибли. С горечью смотрел поэт на сухую, потрескавшуюся землю, на которой ничего не взошло, и тоненькую, словно ниточка шелкопряда, струю воды, сочившуюся из бамбуковой трубы. Потерпев неудачу с выращиванием овощей, Ду Фу, как истинный куйчжоуский мужчина, стал разводить цыплят, утешая себя тем, что куриным мясом он сможет накормить семью не хуже, чем салатом и луком. К тому же в народе говорят, будто бы мясо черных куриц помогает лечить ревматизм, от которого поэт жестоко страдал последние годы. Одним словом, разведение цыплят сулило немало выгод, и Ду Фу с женой купили по сходной цене петуха и несушек и поселили их во дворе, усиленно заботясь о том, чтобы им хватало корма и чтобы горные лисицы, рыскающие здесь по ночам, не смогли пробраться в куриный загон.

На этот раз результаты стараний Ду Фу и его жены превзошли все ожидания - несушки так быстро расплодились, что вскоре их вместе с цыплятами насчитывалось около пятидесяти. Они бегали по двору, проникали в дом, забирались на стулья и опрокидывали на столах тарелки. Повсюду стоял такой писк, что Ду Фу не знал, куда деваться с бумагой и письменными принадлежностями: писать стихи было просто невозможно. В конце концов они с женой почти возненавидели красные гребешки своих цыплят, и Ду Фу велел сыновьям смастерить для них клетки и рассадить цыплят в соответствии с возрастом, чтобы в случае драки сильные не забили насмерть слабых.

В мелких заботах, будничных радостях и огорчениях быстро промелькнуло лето и наступила осень, прохладная, ясная, с редкими дождями. В Куйчжоу прибыл новый губернатор - господин Бо, которого Ду Фу хорошо знал, поскольку они некогда вместе служили под началом Янь У. Губернатор Бо дружески относился к Ду Фу и, видя его неудачные попытки наладить домашнее хозяйство, взял поэта на службу частным секретарем. Эта должность не требовала каждодневного присутствия в управе и скучного сидения над бумагами: Ду Фу быстро справлялся со своими обязанностями, а остальное время гулял, навещал друзей и сочинял стихи. Заботясь о том, чтобы у поэта были надлежащие условия для творчества, губернатор даже предложил ему поселиться в жилых комнатах Западной Палаты - удивительного по красоте здания, одной из достопримечательностей Куйчжоу. Ду Фу согласился, и вот слуги перенесли его книги и вещи в новое жилище. Здесь поэту никто не мешал, - целыми днями он писал стихи, а в перерывах между занятиями поднимался на верхнюю террасу с красной резной балюстрадой, покрытой лаком, и оттуда любовался городом, желтеющими листьями клена, цветущими в садах хризантемами:

Волны на стрежне встают в полный рост, в небе самом волненье. Тучи над крепостью ветер сплотил, слил их с земною тенью. Лес хризантем снова в цвету... слезы иных дней жизни. Челн одинокий в вечном плену... сердце в садах отчизны.

Это стихотворение стало началом замечательного цикла «Восемь стансов об осени», созданного поэтом в 766 году. Поднимаясь на террасу Западной Палаты, Ду Фу видел не только закатное солнце над городскими стенами Куйчжоу, тысячи маленьких домиков, окруженных горами, голубую дымку над рекой, но его внутреннему - духовному - взору словно бы открывалась вся история, настоящее причудливо смешивалось с прошлым, реальное - с фантастическим:

Обитель горная - дворец Пэнлай - к Нанылань вратами обращен. Злащеный столп Чэнлу... там, где Небесная река и дождь времен. На западе пруд Яшмовый - в него царица-матерь Запада вошла. С востока фиолетовая мгла уже заставу Хань обволокла. Два облака - Фазаньих два хвоста, два опахала овевают трон. В короне солнечной дракона чешуя, лик государя озарен... (Стихотворение пятое)

Дворец Пэнлай, обитель бессмертных, небесный прообраз Великого Лучезарного Дворца императора Сюаньцзуна... горы Наньшань, расположенные к югу от него... злащеный столп Чэнлу - Принимающий росу... Яшмовый пруд, в котором купалась Ян Гуйфэй, удостоенная сравнения с самой Сивапму - матерью-царицей Запада... пограничная застава Хань, которую некогда миновал философ Лаоцзы, покидая Китай и отправляясь в Индию... - эти причудливые картины, проносившиеся в воображении поэта, как бы связывали воедино «древнее и современное», мифическое и легендарное прошлое с недавней историей тайской династии.

Полог жемчужный, резные столбы, желтых цапель парад. Вожжи парчовые, бивни мачт, белые чайки парят. Сил нет смотреть: жаль эту даль... пляски минувших дней. Самое сердце Циньской земли... вотчина древних царей. (Стихотворение шестое)

Кончилась благодатная осень 766 года, подарившая поэту счастливые дни вдохновения, а вскоре окончилась и его служба у губернатора Бо. Желая отблагодарить Ду Фу за честную службу, а заодно под благовидным предлогом помочь поэту деньгами, губернатор преподнес ему на прощание тяжелую связку монет - сумму, достаточную для того, чтобы ближайшие годы не думать о куске хлеба. Ду Фу был смущен и обрадован, не зная, что ответить доброму Бо. Слезы выступили из глаз поэта, пытавшегося подобрать слова признательности: разве он заслужил... разве достоин!.. Губернатор с улыбкой пожал его руку: не надо ничего говорить, друзья все понимают без слов... Дома Ду Фу выложил связку монет на стол и позвал жену. Госпожа Ду не поверила своим глазам, увидев такое богатство: отныне она будет молиться за доброго Бо и его предков, а детям накажет всю жизнь помнить о человеке, спасшем их от нищеты. Но как распорядиться деньгами? Ду Фу считал, что часть денег следует отложить на черный день, а на оставшуюся сумму купить собственный дом и завести большое хозяйство, которое смогло бы их кормить, одевать и приносить ежегодный доход. Госпожа Ду была согласна, вот только найдутся ли у ее мужа силы, чтобы заниматься хозяйством? Ду Фу с его болезнями и постоянной литературной работой будет трудно выкраивать время для хозяйственных дел. Так отвечала мужу преданная госпожа Ду, но Ду Фу уверял, что чувствует себя гораздо лучше, да и к тому же у него есть надежные помощники: Медвежонок и Жеребенок стали совсем взрослыми, возмужали, заговорили ломким баском, и их сестренка тоже заметно вытянулась и повзрослела.

Решение было принято, и вскоре Ду Фу приобрел участки земли сразу в двух местах - в Восточной деревне, расположенной на берегу ручья Восточный Нан, и на западной окраине Куйчжоу, у ручья Западный Нан. Помимо земельных угодий, у семейства Ду появилось два небольших домика с хозяйственными постройками, терраса, просторный павильон, цветник, фруктовый сад с апельсиновой рощей и рисовое поле. Добираясь на ослике от одного ручья до другого, Ду Фу любовался стройными рядами фруктовых деревьев, цветочными грядками и посадками риса, спускающимися к реке. Чтобы управляться со всем этих хозяйством, собственных рук, конечно, не хватало, и семейству Ду пришлось нанять слуг и работников. Ду Фу впервые ощутил себя хозяином, под надзором которого пашут, сеют, поливают ранние всходы, собирают урожай, молотят, ссыпают в мешки зерно и увозят на продажу. А заготовка дров, починка изгороди вокруг дома, уход за лошадьми - об этом тоже надо вовремя позаботиться. Хочешь успеть со всеми делами - поднимайся с рассветом, и Ду Фу, едва заслышав крик петуха, открывает глаза, набрасывает халат и надевает стоптанные туфли. Скорей, скорей взглянуть, не сорвало ли ветром крышу амбара, не побило ли градом бутоны цветов, не размыло ли дождем грядки с лекарственными травами! И так целый день: хлопоты, беспокойства, заботы. В горячую пору жатвы или сева некогда бывает присесть и погреть спину под теплыми лучами солнца. Словно ткацкий челнок, он мечется между Западным и Восточным Наном, отдает распоряжения слугам, принимает сделанную работу, распределяет обязанности на следующий день: кого послать на прополку, кому поручить полив огорода, с кем отправиться за хворостом или на ловлю рыбы. Рядом с Ду Фу его сыновья - стараются помогать отцу, поддерживают под руки, когда он устает от ходьбы, следят, чтобы ему не напекло голову, чтобы ветром не просквозило поясницу. Дочь с матерью хозяйничают на кухне, гремят сковородами, подбрасывают в печь хворост, режут овощи на обед...

Ду Фу любит повторять, что отныне ему приходится делить время между занятиями сельским хозяйством и литературой. Часто он с нетерпением дожидается часа, когда можно достать бумагу и тушь, воскурить благовония, заварить крепкого чаю и поработать над начатым стихотворением. Стихов он пишет много - иероглифы столбцами заполняют бумагу, и на среднем пальце руки, держащей кисть, вспухает бугорок мозоли. Все, кому он читает новые строки, от восхищения привстают на месте, хватаются за бока и хлопают в ладоши, но сам Ду Фу редко бывает доволен. Ему кажется, что в прежние времена писали лучше, и он чувствует себя учеником великих поэтов - Цюй Юаня, Ян Сюна, Се Линъюня, Тао Юаньмина. Закончив стихотворение, Ду Фу снова торопится в сад или в поле. Всем, чем дарит его земля, он щедро делится с соседями и, если деревенские мальчишки забираются в сад, не сердится, не топает ногами и не грозит им ивовым прутом. Наоборот, Ду Фу позволяет рвать самые спелые мандарины, желтеющие на ветках, словно слитки золота: набирайте вдоволь, только не ломайте ветки и не вытаптывайте землю под деревьями. Мальчишки не заставляют себя долго упрашивать и вскоре сами становятся похожими на деревья, обсыпанные плодами. Ду Фу провожает их до калитки, и вот уже мальчишки бегут по улице, поднимая пятками пыль и роняя душистые мандарины, но прежде, чем исчезнуть за поворотом, останавливаются и хором кричат: «Спасибо, дядюшка Ду!» - «Пожалуйста, пожалуйста, приходите еще», - бормочет в ответ Ду Фу и машет им рукой на прощание. Мальчишки не единственные посетители его сада. Старая крестьянка, живущая неподалеку, частенько наведывается к нему за финиками, и Ду Фу всякий раз делает вид, будто не замечает, как она уносит домой полную корзину. Кто знает, может быть, бедной женщине нечего есть, кроме сорванных в чужом саду фиников, и разве он вправе лишить ее последнего куска! Поэтому Ду Фу не подсчитывает убытки и всегда предупреждает гостящих у него родственников и друзей, чтобы и они не прогоняли бедную крестьянку.

Тот, кто отдает, счастливее того, кто берет. Ду Фу верен этому правилу всю жизнь, поэтому и здесь, в Куйчжоу, он чувствует себя счастливым. Жаль только, здоровье то лучше, то хуже. Однажды поэт решил вспомнить молодость и, словно во времена юношеских странствий по берегам Хуанхэ, промчаться верхом на коне, но не удержался в седле и упал, с трудом доплелся до дома и долго пролежал больной, принимая отвары из трав и настои целебных корней. С этих пор здоровье Ду Фу ухудшилось, и домашние все чаще слышали кашель и глухие стоны, доносившиеся из его комнаты. Падение с лошади словно разрушило тоненькую перегородку, сдерживавшую напор застарелых болезней, и теперь они обрушились, подобно реке, прорвавшей плотину. Болели ноги, мучили приступы лихорадки, но, что самое печальное, Ду Фу почти потерял слух, и жене приходилось объясняться с ним жестами или писать на бумаге свои вопросы и ответы. В погожие дни он с посохом в руке выходил из дома - взглянуть на оленей, пасущихся в горах, порадоваться запаху созревающих колосьев риса, но, сделав несколько шагов, возвращался назад. Жена укладывала его в постель и растирала ноги змеиной мазью. Ду Фу спрашивал, как дела в поле, в саду, в огороде. Жена рассказывала ему обо всем - подносила к глазам листки бумаги. Он читал, кивал головой, улыбался. Затем брал кисть, переворачивал обратной стороной исписанную бумагу и набрасывал несколько стихотворных строк.

Я подобен. Белой обезьяне, Плачущей Во время снегопада. К временам У-да и Кай-юаня Нам давно бы Возвратиться надо. («О чем вздыхаю»)

Годы правления под девизом У-дэ и Кай-юань - времена расцвета танскои династии и времена юности Ду Фу. Вот почему он вспоминает о них с такой болью.

СТРАНСТВИЯ ПОСЛЕДНИХ ЛЕТ

Летом 767 года Ду Фу навестил двоюродный брат Ду Гуань, приехавший с севера, из местечка Ланьтянь, и эта встреча вновь вызвала в поэте мысли о возвращении. Братья говорили о заброшенном фамильном кладбище, за могилами которого никто не следит, об оставшихся без присмотра домах в Яныни, где некогда жили их предки, о заросших бурьяном полях и огородах, над которыми стаями летают вороны. Разбросанные войнами по всему Китаю члены семейства Ду должны наконец собраться вместе, на своей земле, - иначе их роду грозит бесславная гибель. Нет ничего хуже смерти в чужом краю, среди чужих людей, вдалеке от родины. Поэтому их долг - вернуться в родное отечество и, расчистив от бурьяна древнее поле, вспахать на нем первую борозду. Вот только хватило бы сил и здоровья тронуться с места - для Ду Фу это самое важное. Благодаря заботам жены он снова чувствует себя лучше, но надолго ли эта перемена! Не свалит ли в дороге лихорадка, не отнимутся ля ноги, не подведут ли больные легкие?! И Ду Фу решил отложить свой отъезд до осени, чтобы набраться побольше сил, укрепить себя лечебными травами и не спеша снарядиться в путь. Ду Гуань отправился обратно в Ланьтянь, где у него осталась жена, и братья условились, что осенью Ду Гуань встретит Ду Фу в Данъяне и они вместе поднимутся на Башню Ван Цапя, названную так в честь древнего поэта, одного из «Семи цзяньаньских мужей», окружавших трон Цао Цао. Однако Ду Гуаню пришлось надолго задержаться в Ланьтяне, и Ду Фу перенес свой отъезд на зиму, затем отложил до весны, а затем - до осени 768 года. Причиной новой отсрочки послужило то, что в район Чанъани снова вторглись тибетцы и переселяться туда с семьей было опасно. Казалось, сама судьба чинила ему препятствия, заставляя менять намеченные планы, но вот из столицы Чанъань донеслись вести о том, что захватчикам дан отпор: это случилось под самый Новый год, и Ду Фу в который раз задумался о возвращении. Он понял, что медлить больше нельзя. Пройдет еще три-четыре года, и он уже не сможет подняться с постели, а пока есть силы, надо решаться. Сейчас или никогда. Ду Фу дождался того момента, когда семья соберется за праздничным столом, когда зажгут разноцветные фонарики и вынесут блюда с овощами, фруктами и прочими яствами, и под звуки новогодней музыки объявил о своем решении. Госпожа Ду опустила глаза, и в ее руках задрожали костяные палочки для еды. В кои-то веки им выпала удача и они обзавелись собственным домом, сумели наладить хозяйство, приносящее постоянный доход, - неужели все это бросить?! И ради чего?! Ради новых скитаний и странствий?! Заметив, как опечалилось лицо жены, Ду Фу подошел к ней и обнял за плечи. Он догадывался, о чем она думает, - эти мысли и ему добавили морщин. Но Ду Фу хорошо знал и о том, что жена не может но думать о родном севере и эта, главная, мысль для нее дороже всех остальных. И действительно, на следующий день госпожа Ду стала потихоньку собираться в дорогу, а Ду Фу вместо новогодних визитов отправился договариваться о продаже домов и хозяйственной утвари. Покупатель вскоре нашелся, и они составили купчую, в которую не вошел лишь фруктовый сад, подаренный Ду Фу одному из друзей. Семейство Ду простилось со слугами и работниками, трудившимися у них в поле, и нагруженная вещами лодка взяла курс на Цзянлин.

В Цзяилине Ду Фу встретили друзья - Чжэн Шэяь и Ли Чжифан, которых поэт знал уже много лет. Первый был отшельником, построившим себе хижину в окрестностях Цзянлина, второй - крупным чиновником, но, несмотря на это, Ду Фу к обоим относился с одинаковой теплотой и любовью. Он решил задержаться в Цзяилине: встреча с друзьями могла быть последней, и Ду Фу хотелось, чтобы она надолго осталась в памяти. Они катались в коляске по городу, бродили узкими улочками, закрываясь зонтиками от весеннего солнца, любовались цветущей зеленью садов с «горами и водами», разговаривали с уличными торговцами, слушали проповедь в буддийском храме, поднимались на городскую стену и смотрели на белые паруса лодок, скользивших по Янцзы. Случалось, их приглашали в гости, и друзья пировали до глубокой ночи, и пока не гасла луна, сочиняли стихи в жанре «нанизанные строки» - Ду Фу писал на листке бумаги две первые строки, затем две строки добавлял Ли, затем - Чжан, а затем - хозяин дома. Эта игра требовала не только поэтической сноровки, но и чувства истинной дружбы между всеми участниками: лишь в этом случае из «нанизанных строк» рождалось законченное стихотворение. Помимо старых друзей, Ду Фу навещал в Цзянлине и своего троюродного брата Ду Вэя, служившего под началом могущественного Вэй Боюя - генерал-губернатора южных областей. Пышные празднества, устраиваемые Вэй Боюем, не так привлекали Ду Фу, как дружеские пирушки с Чжэн Шэнем и Ли Чжифаном, и, избегая общества знатных особ и местных богачей, он не слишком охотно принимал приглашения. Промелькнуло лето, и началась осень 768 года. Ду Фу отправился в небольшое путешествие на юго-восток от Цзянлина, но вскоре вернулся, получив известие о смерти друга: Ли Чжифан болел уже около года, но никто не ожидал, что развязка наступит так скоро. Стоя у гроба, накрытого легкой прозрачной тканью, Ду Фу думал о том, что будущие историки по достоинству оценят заслуги «министра Ли», который сделал много полезного на своем посту, а знатоки стиха будут с восхищением повторять его лучшие строки: Ли Чжифан «утвердил свое имя» в памяти потомков.

Похоронив друга и совершив положенный траурный обряд, поэт продолжил путь на север, но его остановили слухи об очередном вторжении тибетцев. Поистине многострадальная столица Чанъань не ведала покоя, и, словно волны разбушевавшейся реки, на нее обрушивались набеги врагов. Где приютиться? Куда повернуть лодку? Эти тревожные вопросы задавал себе Ду Фу, подсчитывая последние деньги и вытряхивая последние крошки еды из дорожных корзин. К счастью, в уезде Гунъань нашелся человек, согласившийся приютить семейство Ду - некий образованный господин Вэй, собиратель редких книг и большой любитель литературы. Он с почтением отнесся к знаменитому поэту и предложил остаться в его доме. Ду Фу с благодарностью принял приглашение: исхудавший, осунувшийся, больной, он мечтал хотя бы о коротком отдыхе. Господин Вэй отдал в распоряжение гостей лучшие комнаты и позаботился обо всем необходимом: о бумаге и письменных принадлежностях для Ду Фу, зеркале и туалетном столике для его жены. Вскоре забулькала вода в бронзовом котелке для чая и с кухни стали доноситься запахи вкусного жаркого. После обеда гости хорошо отдохнули, а затем господин Вэй пригласил Ду Фу на прогулку. Садилось солнце над рекой, сверкала роса на головках подсолнухов. Хозяин и гость беседовали о литературе, читали наизусть древних поэтов, а из сада долетали голоса детей, бросавших камушки в искусственное озеро и забиравшихся на искусственные горы...

Наша лодка отчалит в туманную даль от высоких речных берегов. Чтобы снова скитаться в озерном краю и приюта нигде не найти. Скоро все, чем мы были так счастливы здесь, станет прошлым далеким для нас, Только связка душистой целебной травы: будет вечно со мною в пути. («На рассвете покидаем Гунъань»)

Эти стихи написаны в начале февраля 769 года, когда семейство Ду покидало гостеприимный дом господина Вэя, где они прожили часть осени и всю зиму. Это время было коротким и счастливым отдыхом для поэта, которого ожидали новые странствия: в Гунъане, на берегу одного из притоков Янцзы, Ду Фу оправился от болезней и собрался с силами, чтобы плыть дальше. Но куда? На севере, в районе Чанъани, по-прежнему хозяйничали тибетцы, поэтому в конце концов семейство Ду оказалось на восточном берегу озера Дунтин - в местечке Юэчжоу, где только-только начиналась весна и рыбацкие сети еще висели замерзшими возле хижин. С озера Дунтин, на котором Ду Фу уже приходилось бывать, по-зимнему веяло холодом, и дикие гуси пролетали в вышине, под серыми облаками, похожие на призраков. Нынешняя зима была тяжелой для здешних жителей, и Ду Фу столкнулся в Юэчжоу с картинами ужасающей бедности. Бесконечные войны разорили рыбаков и крестьян, вынужденных продавать в рабство собственных детей, чтобы уплатить налоги. Заунывные звуки солдатских рожков доносились с городских стен, и сигнальные огни вспыхивали в темноте холодными ночами. Оставаться в этих местах, конечно же, было нельзя, и Ду Фу с семьей отправились дальше на юг, к устью реки Сян. Мелькали речные заводи, паруса рыбачьих лодок, прибрежные деревеньки. Несколько месяцев семья провела в Хэнчжоу, вынужденная сделать остановку из-за обострившихся болезней Ду Фу: поэт вновь почти не поднимался с постели, и здешние врачи лечили его с помощью традиционных методов китайской медицины - иглоукалывания и прижигания. Нанятые Ду Фу лодочники проводили время в винных лавках, бесцельно бродили по городу, гоняли по зеленой лужайке набитый шерстью кожаный мяч и каждый вечер бранились из-за затянувшейся остановки. Госпожа Ду пыталась их успокоить, но единственным средством, способным на них подействовать, были деньги, а их-то как раз отчаянно не хватало.

Лодочники день ото дня становились все мрачнее, подолгу перешептывались по углам и бросали косые взгляды на раздвижные двери, за которыми лежал больной старик с редкими седыми волосами, умеющий лишь водить кистью по бумаге и читать нараспев стихи. Зачем им такая обуза! Не наняться ли к другим хозяевам, которые вкуснее накормят и больше заплатят, а эти полунищие бродяги пусть сами плывут дальше! К счастью, иглоукалывание и прижигание помогли Ду Фу подняться, и к лету 769 года все его семейство перебралось в Таньчжоу. Там они расплатились с лодочниками и на оставшиеся деньги сняли небольшой домик возле реки. Ду Фу надеялся отыскать здесь друзей. Как часто в его жизни друзья протягивали ему руку - вот и сейчас горсть монет и мешочек муки были бы для него спасением. Поэтому, устроив семью на новом месте, поэт отправился на поиски, но вернулся почти ни с чем: те, кого удалось найти, сами были слишком бедны, чтобы давать в долг. Семья стала бедствовать: на обед они варили жидкий суп, в котором плавали головка лука и скудная огородная зелень. Дети чувствовали постоянный голод, украдкой пробирались на кухню, заглядывали в пустые миски. Сам Ду Фу почти ничего не ел, оставляя последние крошки детям, и все больше напоминал скелет, обтянутый кожей. Глухота усиливалась. В мае 770 года ко всем этим несчастьям добавилось еще одно: в Таньчжоу вспыхнул мятеж. Всадники с горящими факелами мчались по улицам, врывались в дома, грабили и убивали. Семейству Ду снова пришлось бежать. Началась последняя пора их скитаний.

ПРОСВЕТЛЕНИЕ ПОСЛЕ СНЕГОПАДА

Весь день над рекой шел снег, кружась в воздухе лепестками цветущей сливы, покрывая белым траурным нарядом берега, крыши крестьянских домиков, голые ветки утуна и пятнистые стволы бамбука, а к вечеру «небесный эфир» внезапно прояснился, тучи рассеялись, и в природе наступило удивительное состояние, которое так любили изображать художники - просветление после снегопада. Сквозь тонкую облачную дымку, словно откуда-то из другого мира, светило солнце - туманное, призрачное, неясное, и все вокруг казалось застывшей картиной волшебного фонаря. Каждый, кто плыл в это время по реке, невольно останавливался, и лодочники поднимали шесты над водой, чтобы не нарушать вечерней тишины. Ду Фу, чья лодка стояла привязанной к берегу, тоже вышел на палубу и долго смотрел на прояснившееся небо, на реку, глубоко вдыхая влажный и мягкий, пахнущий снегом воздух. Его домашние отправились в ближайшее селение за покупками, а он остался сторожить лодку. И вот - такое чудо! Боишься поверить своим глазам, глядя на призрачный полусвет солнца, сквозящего в облачной дымке, на выступившие из пасмурной мглы склоны далеких гор, на заснеженные перила моста, перекинутого через реку. Боишься и с сожалением думаешь, что эта волшебная картина скоро исчезнет и вместе с ней исчезнет та радость, которая после долгих дней тоски и отчаяния ожила в груди...

Бегство из Танъчжоу было особенно трудным и опасным. На дорогах хозяйничали мятежники, опрокидывавшие коляски чиновников и крестьянские телеги, грабившие редких прохожих, а госпожа Ду несла на руках дочурку, которую еще не отняли от груди. Она родилась совсем недавно - младшая дочь Ду Фу, - родилась словно бы вопреки всем тяготам их жизни. И удивительное дело, с ее рождением им стало не труднее, а легче, хотя в семье прибавилось забот, увеличились расходы, а случайных заработков Ду Фу едва хватало на муку и овощи. Маленькое существо, лежавшее в пеленках, словно объединило их всех, помогло переносить лишения, и, стоило склониться над колыбелькой, как все плохое забывалось и они чувствовали себя счастливыми. Ду Фу, нянчивший дочурку все свободное время, как бы помолодел, морщины на лице разгладились, щеки зарозовели и округлились. Девочка стала для него самым дорогим и любимым существом на свете, и поэт готов был, подобно духам-хранителям дверей, защищать ее от несчастий и бед. И вот теперь опасность заставила их бежать. Спотыкаясь о корни деревьев, раздвигая ветки, царапавшие лицо, сбивая в кровь ноги, они пробирались сквозь лесную чащу, ночевали у костра и со страхом прислушивались к голосам диких зверей. Затем плыли в лодке, стараясь, чтобы их не заметили с берега, и по ночам не зажигая огней. В Хэнчжоу остановились у господина Ян Си, правителя здешних мест, и снова поплыли дальше. Ду Фу надеялся добраться до Чэньчжоу, где служил один из его дальних родственников. После нескольких дней пути начались проливные дожди, река Лэй, по которой они плыли, вышла из берегов, течение усилилось, и семейству Ду пришлось причалить к берегу. Вымокшие до нитки, голодные и продрогшие, они метались от дома к дому в поисках ночлега. Закрывая от дождя дочурку, Ду Фу стучал в двери, говорил, кто они и откуда, умолял о помощи.

Наконец над ними сжалились и впустили, а вскоре правитель Лэйяна, узнавший о несчастьях семьи Ду Фу, прислал в подарок вина и мяса и пригласил их к себе: это было нежданным спасением. Самое страшное осталось позади, и теперь Ду Фу беспокоился лишь о том, чтобы не заболела дочурка, попавшая под проливной дождь. Каждую минуту он приподнимал край одеяльца и заглядывал ей в лицо: нет ли признаков жара, не блестят и не слезятся ли глаза? Вместе с женой они приняли все меры предосторожности, напоив девочку целебным отваром и растерев ее тельце сухим полотенцем. Казалось, опасность отступила, но девочка все же заболела - правда, это произошло позднее, в конце лета, когда семья вернулась в город Таньчжоу, освобожденный от мятежников правительственными войсками. Домик на берегу реки встретил их хмуро и неприветливо. Словно предсказывая трагический исход болезни, на прибрежный песок накатывали большие волны, грозовые тучи ползли по небу, и вспыхивали молнии. Несколько недель Ду Фу с женой боролись за жизнь дочурки, но спасти ее не смогли: девочка умерла. Ее похоронили на здешнем кладбище, под зеленой сосной, - такой же маленькой, как и она сама. После похорон Ду Фу еще больше сгорбился, лицо прорезали глубокие морщины, глаза покраснели от бессонницы. Надо было продолжать жить, и каждое утро он садился за рабочий столик, привычно растирал тушь, брал кисть из нефритовой подставки, но рука отказывалась писать. Зачем эти столбики письменных знаков, если на свете нет любимого крошечного существа, тоненьким голоском подзывающего к себе и требующего заботы, ухода, ласки! Он отдал бы все - мудрость древних философов и вдохновение великих поэтов, - лишь бы снова услышать голос дочурки и качнуть подвешенную на веревках плетеную люльку. Но приговор судьбы не изменишь, и, понимая это, Ду Фу снова заставлял себя работать. Он должен кормить жену и старших детей: безделье - слишком большая роскошь для бедняка, едва зарабатывающего на жидкий овощной суп.

Так проходили недели и месяцы... Ду Фу с женой молча встречались за завтраком, молча прощались перед сном. Казалось, что радости в доме больше не будет. И вот, оставшись сторожить лодку, Ду Фу увидел среди облаков прозрачное зимнее солнце. Просветление после снегопада! Значит, есть еще надежда! Значит, радость еще вернется, и измученный болезнями поэт в холщовом платье бедняка еще напишет строки, которые будут звучать в веках.

О, если б Переплавить мы могли Доспехи На орудия труда, Чтоб каждый дюйм Заброшенной земли Перепахать. И было б так всегда. Чтобы крестьянин Сеял в добрый час И шелководством Занялся опять; Чтоб патриоту, Как теперь у нас, Не надо было Слезы проливать; Мужчины в поле Выполняли б долг, И пели женщины, Мотая шелк. («Песнь о хлебе и шелковичных червях»)

ДУ ФУ В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ

Ду Фу умер зимой 770 года. Последние годы жизни он провел на юге, вдалеке от столицы и фамильного гнезда в Яныпи, разлученный с двоюродными братьями, потерявший старых друзей. К тому времени уже умерли Ли Бо, Ван Вэй, ученый Чжэн; 17 февраля 765 года в Чанъани скончался Гао Ши. Храбрый рыцарь Гао, спутник юношеских скитаний Ду Фу, возлежал на пышно убранном траурном ложе, и каждый, кто встречал его катафалк на улицах Чанъани, понимал, что хоронят важную и значительную персону. Под конец жизни Гао Ши достиг высоких чинов и званий - возможно, это отчасти повлияло на его отношения с Ду Фу. Храбрый Гао многим помог поэту на юге, но их взаимные дружеские чувства, столь поэтично выраженные в стихотворных посланиях, не могли полностью сгладить разницу положения: с одной стороны, могущественный губернатор, перед которым трепещет целая область, а с другой - странствующий стихотворец, живущий на случайные заработки. Думается, Гао Ши нет-нет да и позволял себе по отношению к Ду Фу покровительственный тон наставника. В южной лирике поэта попадаются намеки на то, что его друг пытался убедить отшельника из соломенной хижины вернуться на службу и карабкаться дальше по служебной лестнице. Конечно, в Ду Фу это вызывало протест и несогласие, и он решительно отказывался последовать советам друга.

Некоторые источники говорят о том, что Ду Фу не всегда соглашался с Гао по вопросам военной стратегии (мы помним, что поэт составил не одно донесение трону с предложениями по военным вопросам). Особенно это проявилось во время долгой и затяжной войны с тибетскими племенами туфаней. Когда туфани захватили южную область Лунъюй, Гао Ши пытался атаковать их, но неудачно. В результате противник укрепился в Сунчжоу и других областях, получив выгодные позиции для дальнейшего наступления. Ду Фу откликнулся на эти события стихами, причем в одном из стихотворений, как отмечает биограф поэта У. Хаи, «выражено чувство разочарования в Гао». Как в полководце, добавим мы. Ду Фу продолжал искренне любить своего друга, но в то же время не мог простить ему то, что из-за его стратегических просчетов область Сунчжоу была отдана врагу.

Среди людей, с которыми Ду Фу был особенно близок на юге, следует назвать и Янь У - интересную и отчасти загадочную фигуру. Если основываться только на текстах Ду Фу, то Янь У предстает чуть не как идеальный правитель древности, чья неутомимая деятельность на посту генерал-губернатора снискала ему любовь и поклонение простого народа. Правда, одно стихотворение поэта, в котором он демонстративно отказывается от слишком богатого и щедрого подарка, трактуется комментаторами как своеобразное предостережение Янь У. Если принять эту трактовку - а для этого есть все основания, - то придется признать за Янь У склонность к роскоши и расточительству, как мы уже говорили, всегда осуждавшуюся строгой китайской традицией. Однако другие источники на этом не останавливаются, приписывая Янь У качества, делающие его чуть ли не злодеем. Наибольшую тень на генерал-губернатора Цзяннани бросает «Новая история династии Тан», один из эпизодов которой изображает Ду Фу и Якь У как открытых врагов. Если верить «Новой история», Ду Фу позволил себе не слишком уважительно высказаться о Янь У, а тот готов был в отместку казнить поэта, и лишь своевременное вмешательство матери Яня сохранило ему жизнь. Могло ли это быть в действительности? Думается, вряд ли, и, по-видимому, правы те исследователи, которые ставят под сомнение свидетельство династийной хроники. Приведенный в ней эпизод обладает всеми признаками исторического анекдота, приписывающего действительно существовавшим людям вымышленные слова и поступки. В данном случае так произошло и с Янь У, который из исторического персонажа превратился в героя ходячих «рассказов об удивительном».

И наконец последнее. Где и при каких обстоятельствах умер Ду Фу? В «Старой истории династии Тан» об этом говорится так: «Живя в Лэйяне, Ду Фу посетил здешний храм Юэ, где его задержало внезапное наводнение. Десять дней он провел без пищи. Правитель Лэйяна, узнав об этом, сам отправился за ним на лодке. Это случилось на втором году правления под девизом «Юн тай». Съев мяса и выпив белого вина (сразу после голода. - Л. Б.), Ду Фу тем же вечером умер в Лэйяне». Долгое время эта версия считалась документально подтвержденной одним из стихотворений Ду Фу, посвященным правителю Лэйяна, однако У. Хан доказал, что авторы династийной истории ошиблись в датировке стихотворения: оно не было последним в собрании сочинений поэта. На самом деле Ду Фу умер не в Лэйяне, а в Танъчжоу, куда он с семьей вернулся после окончания мятежа. Потеря любимой дочери, безусловно, ускорила смерть поэта, а причиной ее послужила лихорадка, на которую он жалуется в последних стихах. Ду Фу был похоронен в Юэчжоу - одной из областей юга, а затем его останки перевезли на фамильное кладбище в Янына. Госпожа Ду скончалась вскоре после своего мужа.

Ду Фу оставил огромное поэтическое наследие - около 1400 стихотворений, разнообразных по размерам (от четверостишия до большой поэмы), жанрам, стилевым особенностям, а главное - разнообразных по содержанию. Ду Фу пишет обо всем - о сельскохозяйственных работах, ценах на урожай, обсуждает в стихах вопросы военной стратегии, рассказывает о ночном дежурстве в управе, сокрушается по поводу ветра, разломавшего камышовую крышу дома, благодарит за присланные в подарок саженцы сосны или связки лука. В любом, даже самом незначительном, происшествии он находит тему для стихов (в китайской классической поэзии, так же как и в живописи, тема стихотворения или картины заменяет заголовок). При этом он ничего не выдумывает, а всегда описывает лишь то, что было на самом деле. В китайской средневековой эстетике не сложилось таких понятий, как вымысел, воображение, фантазия, столь важных для поэтического творчества нашего времени. Однако китайский поэт от этого не чувствовал себя беднее - напротив, действительность в его восприятии была богаче самого изощренного вымысла. Для Ду Фу выдумывать несуществующее означало бы попросту сочинять неправду. Вот почему мы можем доверять его стихам даже в самых мельчайших деталях: понятие жизненной правды, ключевое для китайской эстетической мысли, заставляет поэта неукоснительно следовать фактам, и в большом и в малом. Многие события танской эпохи у Ду Фу переданы подробнее и точнее, чем в династийных хрониках, - не случайно его стихи называли «поэтической историей», но Ду Фу не был бы китайским поэтом, если бы, описывая светлячка или бабочку, позволил себе малейшую неточность. Для китайского поэта знание дороже красоты, и красота - это лишь форма того великого знания природы, с которого начинается творчество.

В своих стихах Ду Фу нередко пишет о поэзии. Иногда это краткие, афористические суждения, иногда - пространные высказывания, но во всех случаях поэт ограничивается наиболее общим, философским определением сути поэтического творчества. Конкретных рассуждений о поэтическом ремесле, работе над стихом, вдохновении поэта у Ду Фу гораздо меньше, и исследователям обычно не составляет труда их перечислить. Однако это не означает, что у Ду Фу не было определенных взглядов на свое ремесло: молчание в данном, случае красноречивее слов. Ду Фу - это не только поэт жизненной правды, но и поэт жизни в том ее понимании, которое сложилось в средневековом Китае. Поэтому саженец сосны или связка лука - для него более возвышенный и достойный описания предмет, чем само поэтическое вдохновение. Не случайно это слово (по-китайски «шэнъ») - одно из самых редких в словаре Ду Фу, и он употребляет его как бы не в основном, а во второстепенном значении. Вдохновение поэта не абсолют для Ду Фу, а его одухотворенность - лишь отблеск одухотворенности самой жизни. Именно жизнь, природа, космос, с точки зрения Ду Фу, наполнены высшей духовной энергией, и задача поэта - подключиться к этому источнику. Поэт - лишь сотворец собственных стихов; говоря языком Конфуция, он «излагает, но не создает». Поэт словно считывав! небесные письмена «вэнъ» и заносит их на бумагу. Он - посредник, передаточное звено, поэтому технология собственного творчества - для него пустая, иллюзорная тема, не имеющая самостоятельного значения. Для Ду Фу всегда важно не то, как он пишет, а то, как он живет, и в своем творчестве он выносит себе оценку не как поэту, а как человеку.

Многие западные исследователи говорят о спиритуальной (от английского слова «spirit» - «дух») сущности средневековой китайской культуры, считая ее наиболее характерной метафорой - застывшую фигуру монаха, погруженного в медитацию. При этом они как бы разделяют понятия жизни и духовной практики, рассматривая любую творческую деятельность как одну из спиритуальных дисциплин. Для Ду Фу подобный метод совершенно непригоден: этого поэта невозможно понять через отвлеченную духовность, выделив в его творчестве ключевые философские понятия и выстроив по ним мировоззренческую схему. Спиритуальная сущность Ду Фу растворена в жизни, и поэт настолько верен своему призванию, насколько правдив и честен в конкретных жизненных поступках. Лозунг «Не выходя со двора, познать мир» - не лозунг Ду Фу. Поэт стремится именно к выходу во все сферы жизни, будь то государственная служба или возделывание риса, путешествия или сочинение стихов. В этом смысле Ду Фу, может быть, самый не во ст очный поэт, потому что за ним стоит не метафора «недеяния», а метафора действия. Неспроста мы так много знаем о его жизни - хотя бы по сравнению с другими поэтами тайской эпохи. Даже биография Ли Бо - это наполовину легенда, вымысел, исторический анекдот, не говоря уже о таких загадочных фигурах, как буддийский монах Хань-шань, Мастер с Холодной Горы, и его друг Ши-дэ - Подкидыш. Биография Ду Фу, напротив, удивительно реальна и достоверна, словно он сам изобразил свою жизнь с такой отчетливостью, с какой китайский художник изображал бытовые сценки. Мы видим Ду Фу вплоть до мельчайших черточек его внешности - худого лица, бороды, редких седых волос, и зримость этого образа как бы совпадает с предметной рельефностью всей его биографии.

Именно с творчеством Ду Фу связана формула средневековой китайской эстетики: страдания и невзгоды чеканят стих поэта, а ведь эта формула - тоже одна из самых невосточных. Для буддийского монаха, сочинявшего стихи, вдохновение наступало тогда, когда он «забывал» о житейских невзгодах, очищался от страдания, но Ду Фу всем своим опытом противоречит этой посылке. В его стихах - и боль, и тоска, и гнев, и радость - все человеческие чувства. Вот он вместе с женой и детьми спасается от мятежников Ань Лушаня, вот выращивает цыплят в пригородах Куйчжоу, вот преследует дичь с охотничьим соколом на нарукавнике - эти картины так далеки от иконописных изображений буддийских «просветленных» или даосских отшельников! В то же время - и это не парадокс - Ду Фу подлинно китайский поэт, чьи стихи, словно корни цветущего дерева, вскормлены соками национальной почвы. Ду Фу гордится своими корнями (корень и ствол - исконно китайская метафора), своей принадлежностью к одной из древнейших наций, но при этом он трезво оценивает не только ее взлеты, но и ее падения,. Ду Фу - патриот в высшем смысле слова, хотя его патриотизм ограничен историческим сознанием эпохи. Китай для него - «Срединное государство», император - «Сын Неба», поэт - слуга императора. Ду Фу унаследовал эти понятия от многовековой традиции, но поэтически сумел объединить их в едином значении Отечества и Народа. Стихи Ду Фу удивительно богаты по этническим характеристикам, недаром они служат незаменимым источником для тех, кто изучает историю китайской нации. Поэт воссоздает полнокровный этнический тип китайца танской эпохи: обычаи, нравы, бытовой уклад, религиозные верования и обряды. Его стихи - компедиум исторических сведений, мифов и легенд, фольклорных традиций. Поэзия Ду Фу - подлинное зеркало нации, отразившее ее прошлое, настоящее и будущее.

Вот почему Ду Фу - поэт универсальный. Плотная, терпеливо проработанная материя его стиха способна принимать любые формы, словно раскаленная стеклянная масса у опытного стеклодува, и творчество поэта органично соединяет то, что в дальнейшем стало знаменем враждующих поэтических группировок. Разве не удивительно, что Ду Фу называли своим учителем и сторонники Бо Цзюйи (772-846), призывавшего к упрощению поэтического языка, к использованию в поэзии разговорных оборотов, и последователи Ханъ Юя (768-824), выступавшего за «возврат к древности», за усложненную языковую архаику! Между тем сам Ду Фу в равной степени далек от Бо Цзюйи и Ханъ Юя и в равной мере близок им обоим. Он чужд теоретической односторонности школы, но как поэт-практик одинаково приемлет самые разные методы. Недаром его собственным поэтическим вкусам отвечают и простой, классически-строгий стих «трех Цао», и изощренная, стилистически сложная поэзия эпохи Северных и Южных династий. Творческая практика Ду Фу - пример широкого культурного синтеза, а сам поэт - созидатель духовных ценностей. Нет ничего более чуждого Ду Фу, чем отрицание накопленных традиций - хотя бы в пределах, поставленных китайским средневековьем. Хорошо известны парадоксальные жесты чанъских монахов или даосских отшельников, символизирующие отказ от накопленного опыта, ниспровержение авторитетов («Встретишь будду - убей будду»). Для Ду Фу такие жесты неприемлемы. Миссия поэта - именно в культурном накоплении, собирании разрозненных элементов в единое целое.

Гармоничность и уравновешенность делают поэзию Ду Фу классической и образцовой. Образцовость, соответствие канонизированным нормам - одно из основных требований средневековой китайской эстетики, по которому поэтам часто присваивали заранее установленные разряды. Нормы оценки были самыми строгими, и если поэт претендовал на первый разряд, он должен был продемонстрировать виртуозное владение техникой стихосложения, безупречный вкус, благородную сдержанность в выражениях, искренность чувств и мыслей и т.д. Поэзия Ду Фу полностью удовлетворяла этим требованиям и всегда относилась к самому высшему разряду. Если оценки других великих поэтов (например, Тао Юанъмина) менялись на протяжении веков, то репутация Ду Фу как величайшего классика оставалась неизменной. Стихотворные посвящения Ду Фу - корифею, мастеру, учителю - могли бы составить целую антологию, в которую вошли бы произведения и больших, и малых поэтов. Все они с восхищением повторяли его строки, цитировали эпизоды его биографии, посещали места, связанные с его именем. Если Ду Фу случалось написать стихи на стене буддийского храма, почтовой станции или горной беседки, то его отдаленный потомок оставлял рядом свои стихи, сочиненные в той же манере. «Отвечаю на стихи Ду Фу...», «Вторю стихам Ду Фу...», «Подражаю стихам Ду Фу...» - эти заголовки звучат, словно тысячекратное эхо, вызванное великой поэзией. Это эхо не умолкает и по сей день, и стихи Ду Фу находят новых читателей не только в Китае, но и во всем мире.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ДУ ФУ

712 - рождение.

730 - неудачная попытка совершить путешествие на север. Ду Фу пересек Хуанхэ, но был остановлен наводнениями рек До и Чань.

731 - начало юношеских странствий. Ду Фу достиг крайнего юго-востока империи - областей Сучжоу, Ханчжоу, Юэчжоу и Тайчжоу.

735 - возвращается домой и сдает отборочные экзамены, дающие право участвовать в императорских экзаменах.

736 - неудача на императорских экзаменах в Чанъани. Ду Фу отправляется в новое путешествие - на север, в район древних княжеств Ци и Чжао.

740 - смерть отца. Ду Фу хоронит отца на фамильном кладбище, а затем отправляется в Лоян на похороны тетушки Пэй.

743-744 - живет в Лояне. По предположению исследователей, дает частные уроки или служит домашним секретарем у знатного вельможи. Осенью 744 года встречается с Ли Бо и Гао Ши.

745 - проводит лето в Линьцзи вместе с Гао Ши и Ли Юном, а осенью переезжает в деревушку, расположенную неподалеку от Каменных Врат. Зимой возвращается в Чанъань.

751 - большие императорские жертвоприношения Лаоцзы, основателю даосизма. В честь этого события Ду Фу сочиняет три оды и посылает их во дворец. Император отдает приказ проэкзаменовать автора од и зачислить на должность. Ду Фу блестяще сдает экзамены, но должности так и по получает. Через три года он посылает императору еще две оды - «Западный холм» и «Орел», но и эта попытка получить должность оказывается тщетной.

753 - семейство Ян устраивает пиршество по случаю весеннего праздника. Ду Фу создает «Песнь о красавицах».

754 - написан цикл стихов «Грустно. Осенний дождь». Ду Фу с семьей переезжает в Фэнсянь.

755 - в третий раз посылает во дворец оду. Поэта назначают на должность секретаря правового ведомства во дворце наследного принца. Смерть сына. Созданы «Стихи в пятьсот слов о том, что было у меня на душе, когда я направлялся из столицы в Фэнсянь». Начало мятежа Ань Лушаня.

756 - вместе с семьей спасается бегством от мятежников Ань Лушаня. Попадает в плен к мятежникам и под конвоем возвращается в Чанъань.

757 - бежит из захваченной врагами Чанъани. Пробирается в ставку императора и получает новое назначение на должность. Подает прошение об отпуске. Вместе с семьей живет в деревушке Цянцупь. Отправляется в Чанъань, освобожденную от мятежников, и вскоре перевозит туда семью. Поэта высылают из столицы в область Хуачясоу, где он служит инспектором по делам просвещения,

759 - совершает служебную поездку в Лоян. Навещает родные места в Яньши. Создает стихи «Посвящаю Вой Ба, живущему на покое», «Прощание старика» и др. Подает прошение о бессрочном отпуске и вместе с семьей отправляется в пограничный городок Циньчжоу.

760 - строит соломенную хижину. Создает многие циклы стихов.

762 - помощник градоправителя Сюй Девятый поднимает мятеж в Чэнду. Ду Фу бежит в Цзычжоу.

764 - мятеж Сюя Девятого подавлен. Ду Фу возвращается в соломенную хижину и становится военным советником генерал-губернатора Янь У.

765 - уходит с поста военного советника.

766 - семья Ду Фу переезжает в городок Куйчжоу. Поэт создает «Восемь стансов об осени».

767 - летом Ду Фу навещает двоюродный брат Ду Гуань. Поэт надеется осенью вернуться на север, но затем откладывает свой отъезд. В район Чанъани вторгаются тибетцы, и переселяться туда с семьей становится опасным. Ду Фу продает дом, отправляется в Цзяплин, а затем в Гунъань.

768 - Ду Фу с семьей покидает дом господина Вэя, приютившего их в Гунъаие. Странствия в Юэчжоу и Хэнчжоу. Летом семья Ду Фу перебирается в Таньчжоу, где они снимают небольшой домик на берегу реки.

770 - мятеж в Таньчжоу. Последняя пора скитаний Ду Фу. Болезнь и смерть маленькой дочери. Кончина поэта.

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Ду Фу. Стихотворения. Пер. с китайского А. Гитовича. М.- Л., 1902.

Конрад Н.И. «Восемь стансов об осени» Ду Фу. - В кн. «Запад и Восток. Статьи». М., 1966.

Серебряков Е.А. Ду Фу. Критико-биографический очерк. М., 1958.

Серебряков Е.А. Патриотизм и народность великого китайского поэта VIII века Ду Фу. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Л., 1954.

Три танских поэта: Ли Бо, Ван Вэй, Ду Фу. Триста стихотворений. Пер. А, Гитовича. Предисловие Н. И. Конрада. М., 1960.

Души сянчжу (Стихи Ду Фу с подробными комментариями). В 5-ти томах. Комм. Цю Чжаоао. Пекин, 1979 (на китайском языке).

Сяо Дифэй. Ду Фу яньцзю (Изучение творчества Ду Фу). Цзинань, 1958 (на китайском языке).

Фу Дунхуа. Ли Бо юй Ду Фу (Ли Бо и Ду Фу). Шанхай, 1933 (на китайском языке).

Фэн Чжи. Ду Фу чжуань (Жизнеописание Ду Фу). Пекин, 1962 (на китайском языке).

Цао Муфань. Ду ши цзашо (Заметки о поэзии Ду Фу). Чэнду, 1981 (на китайском языке).

Чэнь Исинь. Ду Фу пинчжуань (Жизнь и творчество Ду Фу). Шанхай, 1982 (на китайском языке).

Ayscough F. Travels of a Chinese poet Tu Fu, guest of rivers and lakes a. d. 712-770. 2 vol.. London, 1934.