Помоги проекту - поделись книгой:
— Кстати, — сообщил оперативникам Хромов, — за вчерашний день в Москве пропало девять человек, правда, сегодня семь из них обнаружили. Двоих в виде трупов, троих в виде заложников, а двоих в виде не помнящих, где живут, стариков. Последних обнаружили за пределами Москвы, одного деда в Рязани, а другого, вот тоже загадка, — Хромов изумленно покачал головой, — в качестве безбилетного пассажира на самолете, летящем в Таиланд. — Хромов строго посмотрел на оперативников, как бы осуждая их за халатность. — Представьте, без билета, с одним пенсионным удостоверением, в резиновых калошах на босу ногу, прошел все системы досмотра и полетел в Таиланд. Это же сатанизм какой-то.
— Мощный старик, — поддержал начальника Саша Стариков. — Представляю, что он в молодости вытворял.
— Да ничего он не вытворял, — махнул рукой с пренебрежением Хромов. — Он как сел в двадцать лет в тюрьму, так и сидел до болезни Паркинсона всю жизнь под кличкой Шекспир. Вот, — Хромов взглянул на Степу Басенка, — а двоих пока не нашли. У вас же пропали всего три девушки за месяц, а вы устроили ЧП российского масштаба…
…Впрочем, Лидия Глебова не считала ректора «видом на будущее». На ее взгляд, будущее с ректором в одной постели — это то же самое, что прошлое без него, то есть фантазии без практического применения, классическая музыка без рок-н-ролльных барабанов, прыщавое лицо юности, упершееся взглядом в потолок мечты над кроватью. Правда, кое-что Лидию смущало. Рудольф Васильевич на самом деле даже не помышлял о том, о чем помышляла Лидия Глебова, она ему не нравилась, но сути это не меняло. Если женщина с отвращением думает об интимной близости с каким-нибудь конкретным мужчиной, а затем вдруг выясняется, что этот мужчина даже и не помышляет о такой близости, можно не сомневаться, женщина вывернется наизнанку, но все-таки затащит его к себе в постель лишь ради того, чтобы после с удовлетворением констатировать: «Боже, как он мне противен!…»
— Женщины и деньги суть одна субстанция, — неожиданно заявил Хромов и медленно обвел взглядом оперативников, ошеломленных этой хотя и общеизвестной, но всегда неожиданной истиной.
— Да, — поддержал Хромова Степа Басенок. — Это единственное воплощение поэзии в жизнь.
— Вот, — решил внести свою лепту в разговор Саша Стариков. — Поэтому проституция — самая древняя и самая неискоренимая профессия. Я в эту среду, — он бросил осторожный взгляд в сторону Хромова, — Калевалову из обезьянника вытаскивал, восьмой раз за этот месяц. Кошмар как притесняют иногородних в столице.
— Кто притесняет? — удивился Хромов, зная, что Калевалова, проститутка из Соль-Илецка, является агентом Саши. — Милиция, что ли?
— Ну не уголовный же розыск! — Саша возмущенно нахмурился. — Представляете, до чего уже дошло, коренные московские проститутки собрали бабки и втулили их муниципалам, чтобы они иногородним не давали работать. Вот мою Калевалову и мучают, через каждые пять минут с трассы снимают.
— Непорядок, — возмутился от такого проявления столичной великодержавности полковник Хромов, — ты займись этим. — Он на секунду запнулся и уточнил: — На досуге…
…Перспектива безоблачного будущего с выходом на столичную жилплощадь возникла перед Лидией Глебовой в виде потрясающе бесцеремонного, наглого, невысокого роста мужчины. Он был обаятельно-уродлив, но от него исходила обволакивающая аура могучего интеллекта, денег и сексуальной одержимости сатирофавного темперамента.
— Меня зовут Василий Алексеевич, — представился он, — я все могу, и вы мне нравитесь. В вас есть то, что я когда-то потерял в лице любимой Ирочки Васиной, которую вы, славу Богу, не знаете.
— Что же это? — выдохнула Лида, почувствовав в себе неожиданную и необоримую тягу к необузданному сексу. — Что вы потеряли?
— Видите ли, — сварливо начал «фавн», — она была вакханально-валькириевого психотипа, то есть в ней вырабатывалось ценнейшее для науки фрагментарное сырье, то есть «Вспышка»… — Тут «фавн» внимательно взглянул на Лидочку Глебову и упростил объяснения до уровня лжи: — Я любил ее, но потерял и не жалею об этом, ибо встретил вас и с тем же самым качеством…
— И у вас, конечно же, есть веские доказательства причастности этого человека к похищению девушек и принадлежности его к так называемой медицинской мафии? — спросил Хромов, хмуро глядя на таганрогских оперативников и присоединившегося к ним Сашу Старикова.
— Веских доказательств нет, — вздохнул Степан. — Вообще никаких доказательств нет, одни подозрения, основанные на агентурных данных.
— Это как? — усмехнулся Хромов. — Агент видел, как девочек хватали и запихивали в мафиозный автомобиль с затемненными окнами и красным крестом на дверце? И каковы ваши агенты в профессиональном плане?
— Агенты-профессионалы, — кивнул головой Степа, — в смысле сутенеры, два брата, но они не братья, Рогонян… — Степа слегка смутился от поспешной конкретности своих объяснений. — Все похищенные девушки попадали под их программу поиска новых кадров, они за ними наблюдали, собирали более или менее приличные доказательства их генетически унаследованной предрасположенности к проституции. По их мнению, девочки такого типа проходят по разряду «Восторг под пальмами», а это почти штука баксов за ночь. Но дело не в этом. Наблюдая за ними, они обнаружили, что возле каждой из трех периодически крутился тип, о котором я вам рассказал и фотография которого утеряна одним нашим опытным, но расхлябанным сотрудником. А затем девочки пропали.
— Штука баксов за ночь? — неожиданно изумился Саша Стариков. — Это же как Алле Борисовне за полкуплета пропетой песни.
— Оставь, — махнул рукой Хромов, — мировые звезды эстрады за тысячу долларов могут только послать по телефону. — Он снова посмотрел на Степана и, вытащив из ящика стола фотографию, протянул ее оперативнику. — Этот?
— Да! — в один голос ответили Игорь и Степа.
— Ну вот, — опечалился Хромов, — здравствуй, УЖАС.
Глава пятая
Клэр Гатсинг понимала, что ее сенситивность (агрессивная сексуальность) делала ее позицию в роли невесты Джона Карри уязвимой. Она принадлежала к той чрезвычайно редкой категории красивых и породистых женщин, которые обладают острым аналитическим умом и умением облекать женскую интуицию в холодную броню беспристрастной логики. Уязвимость же Клэр Гатсинг была в другом: она не могла чувствовать себя полноценной вне связи с мужчинами. С самого рождения над ней тяготел рок бликующей сексуальности. О, если бы она была обыкновенной женщиной, просто умной и талантливой или просто яркой и общественно-популярной, наподобие покойной принцессы Дианы, то ее сексуальность была бы уместным, плодотворным и материально выгодным даром. Но в Клэр Гатсинг рождались и жили величественные масштабы формул, теорий и прозрений запредельного научного прагматизма. Она участвовала в суперсекретном проекте НАСА, в программе «Хазары», финансируемой правительством США и обслуживаемой мозгами русских ученых. Перед ее аналитическим умом, выдержкой, объемом и качеством знаний склоняли головы самые изощренные и деятельные капитаны научного мира. Ее жених, руководитель программы «Хазары» Джон Карри, изобретатель наноускорителя для создаваемого в лабораторных ангарах на глубине две тысячи метров в пустыне штата Аризона межпланетного хроногиперболизированного космического корабля, полюбил ее именно за это уникальное сочетание гениальности и сексуальности. Но он как-то не подумал, что такое сочетание предусматривает уникальную ветвистость его рогов в будущем супружестве. Впрочем, у него не было ни времени, ни желания отвлекать себя на обдумывание таких пошлостей. Клэр Гатсинг в принципе тоже не заостряла на этом свое внимание, относясь к сексу, как к перехваченному на ходу бутерброду, смущало только количество «бутербродов». Но ее интересовала фантомная энергия, лежащая в основе сексуальности, нечто коварное, животно-божественное, информационно-голубое, свято-сатанинское, основа какой-то не земной и даже не небесной Вспышки.
— Фермент «Вспышка», выделенный из микробиофантомов, возникающих в девственной плеве девушки с необузданной сексуальностью и генетической предрасположенностью к нимфомании, может изменить качество и перспективы жизни, — сказал Алексей Васильевич Чебрак, которого в Ростове-на-Дону все знали и любили как непревзойденного хирурга и диагноста Лутошникова Василия Алексеевича, своему ученику и ассистенту Петру Гарникову. Внимательно посмотрев на него, он уточнил: — Я спасу людей от откровения Иоанна, то бишь Апокалипсиса, и экспансионных поползновений всяких там религиозников и их безначального и единого папы.
— Чего? — испуганно сглотнул слюну преданно глядевший на учителя Петр Гарников.
— Ничего, — отмахнулся от него самозалегендированный Алексей Васильевич. — Кто там у нас на очереди?
— Пуля в центре головы, — сразу же стал собранным Петр Гарников. — Голова принадлежит Долматову Ивану Михайловичу, главе «Донэнерго».
— Давай его в операционную, — хмыкнул Алексей Васильевич. — Посмотрим, как у него все в мозгах перепуталось.
Алексей Васильевич Чебрак устроился в Ростове-на-Дону хорошо, даже лучше, чем в Москве. В тороватом южном городе было легче и проще стать неприкасаемым. Весть о волшебных хирургических руках и проникновенно-точном диагностическом чутье нового доктора молниеносно облетела сначала властные, а затем предпринимательские и интеллектуально-криминальные круги южной столицы. Блестящие операции по шунтированию сердца, проведенные им замполпреду президента, мэру города, районному прокурору и криминальному авторитету из хитровато-простецкого Батайска, города-спутника Ростова, были настолько успешными, что даже вызвали задумчивую зависть у лучших кардиохирургов ЦКБ, куда на всякий случай съездил провериться прооперированный Алексеем Васильевичем замполпреда президента по Южному округу.
— Мало того что он прошунтировал ваше сердце отлично, — сказал ему ведущий кардиолог страны, — но он еще каким-то образом омолодил непонятным трансплантатом вашу сердечную мышцу. Против него нужно возбудить уголовное дело по факту незаконной трансплантации. Где он взял фрагмент сердечной мышцы? Где эта улица, где этот дом, где этот труп, что зарезали в нем?
Замполпреда слегка возмутился и с укором посмотрел на высокопоставленного кардиолога.
— Я понимаю, — уловил его взгляд доктор, — можете не беспокоиться. Ни один настоящий доктор не настучит на коллегу с такими новаторскими методами работы. У нас цеховая солидарность во много раз круче мафиозной круговой поруки в сицилийском исполнении. Вот я сейчас вздумаю вам вскрыть, — ведущий кардиолог ЦКБ заметно увлекся, — грудную клетку, чтобы выяснить, что же трансплантировал в сердечную мышцу этот ваш ростовский кудесник, и все мои коллеги одобрят этот поступок, даже несмотря на летальный исход.
— Какой исход? — Замполпреда Фокин на всякий случай отступил к двери кабинета и взялся за ручку. — Летательный?
— Одним словом, хорошо вам сделали операцию, — взял себя в руки кардиолог, — во много раз, как ни обидно в этом признаваться, лучше, чем сделали бы мы.
Неугомонная, очарованная тайнами бытия и запредельности натура Алексея Васильевича Чебрака, явившаяся Ростову-на-Дону под маской Лутошникова Василия Алексеевича, не знала ни покоя, ни удовлетворенности. Ему не хватало дня, и он целыми ночами оперировал раненых из Чечни в госпитале Северо-Кавказского военного округа, беря на свой операционный стол только приговоренных к ампутации конечностей и безнадежных. Он отменял эти приговоры и восстанавливал право на жизнь у безнадежных. Вскоре о чудо-докторе заговорили в Москве, и московские врачи с удивлением узнали в нем некогда популярного нейрохирурга. Более того, совсем неожиданно на его имя пришло приглашение на форум академиков-аскетов в Женеве. Естественно, за приглашением стояли научные интересы устроителей, но на таких форумах всегда можно встретить, например, какого-нибудь доктора-«орилонтолога» из ФСБ.
— Если это Лутошников, то я бразильский плантатор, — сказал полковник Веточкин директору ФСБ. — Это Чебрак из бывшего УЖАСа, чиповнедритель, его надо взять под опеку, как ценный кадр, или сразу ухнуть, чтобы нервы не портил.
— Следите за лексикой, полковник, — поморщился недавно назначенный новый глава ФСБ, — что за «ухнуть»? Бандитство какое-то, мы же не из Министерства социальной защиты. Нам «ухнувший» Чебрак не нужен, и вообще, — директор ФСБ встал и прошелся по кабинету, — я тебе поручаю работу с бывшими подданными УЖАСа, хватит им отходить от шока.
— УЖАС самораспустился, — заметил Веточкин, — но вы, конечно же, правы. А раз так, выбейте лишнюю штатную должность для одного очень нужного и хорошего человека. Для работы с контингентом бывшего УЖАСа мне нужен помощник и генеральская должность.
— Карьерист ты все-таки, Тарас, — укоризненно посмотрел глава ФСБ на подчиненного. — Тебе же месяц назад полковника присвоили, орден дали, премию целых… целых… — Он нахмурил брови, заглянул в листок и недоумевающе спросил у Веточкина: — Что, всего полторы тысячи?
— Без вычета налогов, — с глубоко запрятанной иронией ответил Тарас Веточкин и уточнил: — Грязными.
— Не иронизируй. — Видимо, директор ФСБ принял какое-то решение. — Ладно! Создаем новый отдел, присваиваем тебе генерала, а для увеличения капэдэ попрошу назначить тебя моим заместителем с расширенными полномочиями. Одним словом, делай что хочешь, но мы должны быть абсолютно готовыми к двадцать первому веку. Твой отдел назовем отделом модификаций, а работать будете в режиме «Странники». Кстати, для кого я должен выбивать новую штатную должность?
— Для Стефана Искры, — ответил Тарас Веточкин и объяснил: — Он сейчас живет в Чебоксарах.
Дабы не обижать Пенсионный фонд России, Стефан Искра регулярно ходил получать назначенную ему государством пенсию, тысячу сто десять рублей, как бывшему военнослужащему и ветерану афганской войны. Жил он не в самих Чебоксарах, а в двадцати километрах от них, в Петрунинском районе, в селе Бурашово. Именно на окраине этого села по его заказу и на его деньги в течение нескольких месяцев бригада строителей из Югославии отстроила домик. Сто двадцать квадратных метров жилой площади, со всеми коммуникациями и АГО. Пятнадцать соток территории вокруг дома были обнесены высоким деревянным забором. Во дворе небольшой огород: петрушка, салатик, укропчик, лучок, кинза, редиска. Остальное было занято соснами, карельской березой и бревенчатой, с парилкой, баней.
Весной часть Чувашии покрывается полевыми тюльпанами. Зрелище потрясающее. За особняком Стефана Искры простиралось огромное поле тюльпанов, среди которых бродили священные животные — чувашские розовые коровы. Стефан Искра жил тихо, плавно и задумчиво. После исчезновения УЖАСа он впал как бы в ступор с элементами консервации. В селе его не понимали и поэтому ненавидели. Но Стефан Искра не обращал на это внимания, и по этой причине его не понимали и ненавидели еще больше, но он и на это не обращал внимания. Когда Стефан шел по селу в сторону сельсовета за пенсией, все женщины и девушки изыскивали возможность попасться ему навстречу, взглянуть и сладко вздохнуть от восхищения. А когда он входил в сельсовет, вся женская часть — кассирша, бухгалтер, секретарь и паспортистка — вздрагивала и замирала от демонстративной влюбленности. Пенсионер Стефан Искра был похож на сорокалетнего Алена Делона в роли преподавателя женского колледжа, и на его фоне женихи и возлюбленные сельсоветских девиц, постоянно заскакивающие в уставшее от времени административное здание, чувствовали себя вышедшими в тираж мужичками, тяжело и с потерями пережившими кризис среднего возраста, хотя на самом деле были кровь с молоком и косая сажень в плечах. Все мужское население Бурашова и часть мужчин Петрунинского района спали и видели тот момент, когда они смогут одернуть и унизить проклятого столичного пенсионера и пижона. Впрочем, вскоре такое желание у мужчин села Бурашова исчезло напрочь…
Дом Стефана Искры стоял даже не на окраине села, а на солидном, чуть более полукилометра, отшибе. В последнее время он полюбил длительные вечерние пробежки, удаляясь от села на несколько километров, иногда добегая и до окраин Чебоксар. «Какого черта меня потянуло на жительство в Чувашию, — иногда ловил он себя на мысли, — никак понять не могу». Он энергично взобрался по склону оврага наверх и с недоумением посмотрел на освещаемое электрическим светом уличных столбов село Бурашово. В эту ночь село с размахом гуляло. Несмотря на весну и посевную, случилось сразу две свадьбы. До осени невесты были бы слишком демонстративно беременны. Стефан Искра медленно пошел к своему дому на руках, выполняя улучшающее кровообращение упражнение «березка». Пройдя около полутора километров, он оттолкнулся от земли и в прыжке стал на ноги, чувствуя непреодолимое желание заснуть. Бурашовское двухсвадебное гулянье охватило все село, и ночь с досадой отступила за околицу. В это разгульное время население села увеличилось за счет прибывших гостей почти вдвое. Село гуляло. Крики, песни, звуки гармошек и самодеятельной поп-группы отпугнули от Бурашова не только ночь, но и приближающийся рассвет. Попрыгав с ноги на ногу, Стефан Искра решил обежать село, чтобы ни с кем не встречаться, но подумав, что это будет не по-соседски, пошел к дому как обычно. Он не чувствовал себя стариком в свои подкрадывающиеся к шестидесяти годы, так как не знал, что Алексей Васильевич Чебрак вживил ему в печень нервные волокна галапагосской гигантской черепахи, выделяющие вещество амброзин, благодаря чему он мог остаться носителем грозной физической силы до стопятидесятилетнего рубежа.
Взрослые парни села Бурашова и их ровесники из районного Петрунина перестали искать поводы для драки между собой, встретившись с объектом общей неприязни в лице Стефана Искры. Усугубленная водкой и самогоном тяга к справедливому наказанию «столичного богатого пижона» искала широкомасштабного выхода, тем более что Стефан Искра был с ног до головы провокационен: трезв, по-мужски красив и интеллигентен. Ровное и грозное обаяние уверенной силы создавало вокруг него как бы энергетическую ауру, вдобавок он был в стильном спортивном костюме «Ричардсон» черного цвета и умопомрачительной цены. Одним словом, было за что его бить. На фоне высоких и широких в плечах деревенских парней Стефан Искра выглядел хрупким, тонким и юным. Парни перегородили ему дорогу.
— Эй, телята, дайте дорогу пенсионеру, уважайте старость, — усмехнулся Искра.
— Гляди ты, дразнится, — удивился прибившийся к молодежи сорокалетний тракторист Завыгин и дрожащим от вожделения голосом посоветовал парням: — Дайте ему по рогам, ребята, чтобы на ваших девок не заглядывался.
— Ну? — спросил Стефан у Завыгина, держа его на вытянутой руке в воздухе. — Убить тебя или ранить?
— Лучше в плен взять, — смиренно попросил Завыгин. Молодежь уже давно расползлась по огородам и палисадникам.
— Ладно, — потерял Стефан Искра интерес к происходящему, — иди.
Он равнодушно отбросил Завыгина в гущу зарослей шиповника и пошел к дому. Его что-то тревожило, и, выйдя из села, Стефан понял, откуда эта тревога. Огромная, в полнеба, луна завораживала его мысли. Стефан Искра стал свидетелем странного и необъяснимого природного феномена. Вокруг луны образовался мерцающий голубовато-красный нимб, а на самом диске вдруг появились видимые для глаза точки и, вспыхнув изумрудно-ярким, исчезли. Длилось это не более двух-трех секунд, но этого было достаточно, чтобы Стефан Искра, перед тем как увидеть перед собой обрушившийся на него треугольный фиолетово-золотистый странный глаз, успел воздеть руки к ночному небу и громко прокричать:
— Небооо! Я сын твооой!!!
Крик был так силен, что его услышали даже в разгульном Бурашове, и на мгновение на обеих свадьбах все замерли и замолчали. Тихий ангел пролетел над Чувашией. Но через мгновение вновь все задвигались, заговорили, зажевали и заплясали. Свадьба — шумное мероприятие.
Глава шестая
Альпийское астрономическое общество при розенкрейцеровской обсерватории, расположенной в горном кантоне Левье, что находится на юге Швейцарии, готовилось к встрече гостей из Женевы, участников Международного конфессионального форума ученых-аскетов. Президент общества, Масалик Турбенрогман, авторитетнейший астрофизик мира, автор дерзновенной гипотезы о «буйстве разума на Юпитере и дублирующего состояния планет Солнечной системы», волновался по двум причинам, каждая из которых оправдывала это волнение. Во-первых, общество должно было принять ученых очень высокого ранга: ожидались лауреаты Нобелевской премии, итальянец Пикало Фаргон, англичанин Стивен Маллиган, Олег Антонов, физик, разработчик теории конструктивно расширяющихся бионов хронологического сгустка в неакцентированном пространстве, более известном под определением «черные дыры», а также академик Игорь Петрович Гляделкин, впервые обнаруживший мутантные изменения в магнитном поле Земли. Масалик Турбенрогман ожидал также Клайда Гота и Люта Ходокова, американских ученых блокбастерной астробиологии, науки об ассоциативной нелогичности человеческого фактора вне Солнечной системы. Клайд и Лют входили в сверхсекретный отряд астронавтов США, готовящихся к полету на Юпитер, но этого Масалик Турбенрогман, конечно, не знал, ибо, как говорил один полковник из российского ГРУ, секреты штука не кровожадная, но убивают всех, преждевременно проникающих в них.
Вместе с Турбенрогманом встречал гостей и его ученик Крис Вастурци, обладающий фундаментальными знаниями не только в области астрономии и астрофизики, но и в области молекулярной андрогинной биотектоники, молодой науки, утверждающей, что разделение человечества на мужчин и женщин было насильственной акцией во времена праацтекской цивилизации. Тогда все люди были двуполы, гениальны и малочисленны. Они населяли лишь те территории земного шара, где присутствовала пульсация тонких энергий, то есть в тех местах, где ныне находятся месторождения урановой руды. Размножались двуполые люди, хотя и совокупляясь, сложно и даже торжественно. Они были настолько совершенны, что вмещали в себя и отца и мать, то есть рожали все и в одно время. Если в племени было двести человек, то все двести ходили беременными. Более того, ученые-биотектоники, а следовательно, и ученик Турбенрогмана Крис Вастурци, утверждали, что двуполые люди не были подвержены чувственности, умирали по желанию и были столь склонны к познанию собственного внутреннего мира, что всю свою умственную силу, по принципу замкнутого цикла, направляли лишь на самих себя, не думая о благоустройстве мира, поэтому мир тогда был красив и не болен. Далее в истории существует провал, и вся информация о двуполых исчезла. Вастурци уверял Турбенрогмана, что древние греки поклонялись богам-гермафродитам и что в их пантеонах и храмах хранилась вся информация о тех, кто разделил людей на мужчин и женщин. Выслушивая теории Вастурци, Турбенрогман обычно отмахивался:
— Отстаньте от меня, Крис, со своими гомосексуальными научными комплексами, лучше займитесь систематизацией своих научных увлечений. Две недели назад вы убеждали меня, что всех геев и наркоманов нужно окунуть в кислоту, растворить, затем вскипятить этот раствор и на его основе сделать совершенное лекарство от ВИЧ-инфекции. Скоро прибудут высокомудрые гости, проследите, чтобы все было на уровне.
Вторая причина, по которой волновался Масалик Турбенрогман перед встречей с учеными-аскетами, вытекала из первой. Он не знал, как отнесутся его титулованные коллеги к полученным буквально три дня назад снимкам Луны и его предположениям по этому поводу. Дело в том, что Луна, которую обыватели всех уровней воспринимают как нечто щекочущее воображение в располагающие для этого минуты жизни, именно такой и является. Масалик Турбенрогман готов был поклясться, что три дня назад альпийская обсерватория наблюдала, как с Луны была осуществлена высадка десанта на территорию Земли. Ни больше ни меньше. Ярко-изумрудные вспышки не могли быть оптическим обманом. Вот эти снимки, а вот фиксированно-направленное движение света в сторону Земли. Турбенрогман по непонятной даже для себя причине неожиданно злорадно усмехнулся.
Директор ФСБ после разговора с главой службы внешней разведки Тропаревым пил чай, густо разбавленный молоком, и недоумевал про себя: «Чай какой-то странный». Он вызвал секретаршу и спросил, указывая на чашку:
— Это что?
— Чай, — удивленно посмотрела на него секретарша и, заметив на столе фарфоровый молочник, уточнила: — С молоком, то есть по-английски.
— Разве? — удивился директор, беря молочник и поднося его к носу. — Это точно молоко? — недоверчиво спросил он и плеснул себе в чашку белой жидкости. — Интересное в Англии молоко, забористое, где взяли такое?
— Веточкин и Лапин краснодарский принесли его в запечатанном кувшинчике. Сказали, что это ямайское молоко для вас. А в чем дело? — Подойдя к чайному столику шефа, секретарша взяла молочник и поднесла к носу. — Понятно, — с досадой произнесла она. — Ром кокосовый, ямайский, двенадцатилетней выдержки. Шестьдесят один градус крепости, очень дорогой, эксклюзивного качества. Вы не хотите, чтобы я подготовила текст приказа об объявлении выговора полковнику Веточкину и генералу Лапину?
— Не надо, — предостерегающе поднял руку директор ФСБ и заодно посмотрел на правое запястье с часами, — тем более что уже 19:00, у меня через полчаса встреча с Дождем из ГРУ. Завтра я в Ростов-на-Дону лечу. Кстати, узнайте-ка, где сейчас Веточкин и Лапин.
— Веточкин, Лапин, — сразу же начала докладывать секретарша, — а также примкнувшие к ним полковник Хромов из МУРа и куратор Генпрокуратуры по Южному округу Миронов в данный момент прогуливаются по Казанскому вокзалу, встречают пассажирский поезд Чебоксары — Москва, в котором должен прибыть объект по имени Стефан Искра.
— Это не объект, это наш новый сотрудник. Он назначен на должность заместителя начальника отдела модификаций, руководить которым будет генерал Веточкин. — Шеф ФСБ со стуком поставил молочник на столик.
Поделиться книгой: