Люди полной луны

— Это еще почему? — сбился с мысли Мурад Версалиевич и, бросая в урну под столом извлеченную из кармана халата кожуру банана, добавил: — Попрошу не переходить на личности.

— Хорошо, — легко согласился Леня Светлогоров. — А в город меня по выходным выпускать будете?

— Нужно разрешение комиссии, а затем решение суда о том, что тебе можно покидать больницу по ходатайству родственников или тех, кто готов внести за тебя залог, я имею в виду Самвела Тер-Огонесяна.

— А как насчет самоволки? — поинтересовался Леня. — в смысле в пятницу ушел, а в воскресенье вечером пришел?

— Ну да, — усмехнулся Мурад Версалиевич. — И за это время ты все кладбища в городе квадратно-гнездовым способом перекопаешь.

— Я два раза в одну реку не вхожу, — сморозил чушь Леня Светлогоров. — Я просто хочу по городу осеннему походить, а ты мне, Мурад, прошлое поминаешь. Сволочь психиатрическая.

— Ну-ну, — всполошился Мурад Версалиевич, — успокойся. Самоволка предполагает, что тебя никто не увидит. Я закрою глаза, а ты их пошире раскрой, особенно в пятницу, когда уходить будешь, и в воскресенье, когда приходить станешь, тем более что у меня в это время выходной, так что тебе не со мной, а с Екатериной Семеновной договариваться надо.

— А ты не дурак, доктор, — похвалил Мурада Версалиевича Леня, — но и я не придурок. Напиши ориентировку.

— Что за ориентировку? — перепугался Мурад Версалиевич. — У тебя что, Светлогоров, волна пошла?

— Обыкновенную, — спокойно развивал свою мысль Леня. — Чтобы она во время обхода думала, что я выгляжу как застеленная постель со спящей на ней подушкой, и делала в своем журнале пометку: «Светлогоров в субботу вел себя хорошо, читал книги, спал и писал картины».

— Ну уж нет, — обреченно махнул рукой Мурад Версалиевич. — По выходным лучше я буду дежурить. Но, — он строго взглянул на Леню, — через раз.

«Хватит тебе дрыхнуть, — мысленно возмущался подполковник Абрамкин, поглядывая на похрапывающего Италию, — сколько можно?»

Подполковник подготовился к работе подсадной уткой по полной программе, но уже начинал тяготиться ожиданием. Италия спал и, судя по глубине и продолжительности сна, собирался это делать долго.

— Хватит колоть человеку снотворное, — обратился Абрамкин к процедурной сестре, пришедшей делать уколы в сопровождении милиционера. — Совсем замучили парня.

Медсестра промолчала, а сопровождающий ее охранник бросил зло:

— Молчи лучше, а то вторую руку наручником пристегну.

— Молчу, молчу, начальник, — успокаивающе поднял свободную руку Абрамкин.

Прошло уже три дня, как подполковник надел на себя шкуру залетного гастролера-уголовника, и за это время он здорово преобразился. Трехдневная щетина, питание синим больничным супом и прохлорированной мороженой рыбой сделали его похожим на рецидивиста, ветерана тюрем, после десятидневной голодовки. Во всяком случае, дежурившие в коридоре милиционеры считали его куда как более опасным преступником, чем мирно спящего и хорошо знакомого им Италию. По ночам Абрамкин мерз, больничное одеяло было коротким и прозрачным от времени. Он с завистью поглядывал на вора в законе, которому уже передали огромное и толстое одеяло с изображением медведя панду. Еще Абрамкину не нравилось ходить в туалет. Ему защелкивали на запястьях наручники, и он в пятнистых от штампов «Горбольница» кальсонах с волочащимися по полу завязками и такой же майке шел под охраной в другой конец больничного коридора под испуганно-недоброжелательными взглядами пациентов больницы. «Ничего, — думал прохладно-осенними ночами принявший позу эмбриона под одеялом подполковник Абрамкин. — Вот раскручу эту скотину, — он с ненавистью посмотрел сквозь прореху в одеяле на Италию, — и тогда поглядим, кто лучше, сочинские или таганрогские».

На четвертый день утром Италия открыл глаза, сладко зевнул, повернул голову в сторону Абрамкина, несколько мгновений недоуменно смотрел на него и сказал:

— Привет, майор. Это тебя из Сочи меня охранять прислали?

— Не майор, а подполковник… — начал было Абрамкин, но осекся и со злостью посмотрел на Италию.

Тихими, оглядчивыми шагами в город вступала южная осень. Первой ее присутствие почувствовала акация и до того изумилась, что сразу же уронила на землю свои округлые листья-монетки, тем самым существенно повысив массу бутафорского золота в мире. Дубы рощи Дубки проигнорировали вступление в город осени и всем своим видом пытались доказать, что лето непреложно и вечно, как уголовное преследование на карманные и квартирные кражи. Но нервные окончания дубов, дубовые листья, каждое утро понемногу уступали позиции, краснея, а то и желтея от негодования. Было по-прежнему тепло и сухо, но чуткое небо стало выше и прозрачнее, и ранними гулкими утрами можно было услышать всхлип растворяющегося в этой гулкости лета. Осень только на первый взгляд кажется на юге бесправной, на самом деле она, как и везде в России, неумолима, хотя и маскирует эту неумолимость деликатностью.

Глория Ренатовна Выщух готовилась к свадьбе. Несмотря на то что это противоречило всем традициям и условностям, Самвел Тер-Огонесян настаивал на белом платье, кортеже, многолюдном пиршестве и прочих атрибутах, включая венчание в церкви и регистрацию в загсе.

— Это же смешно, Тери, — увещевала его Глория Ренатовна. — У меня же есть ребенок и напрочь отсутствует девственность. Зачем так много шума, да еще белое платье с фатой?

Самвел, с легкой подачи Глории Ренатовны награжденный новым внутрисемейным именем Тери, лишь непокорно вскидывал голову и заявлял:

— Дорогая, если у человека есть возможность устроить праздник, он не должен отказываться от этого. Нельзя отнимать у людей возможность позлословить и похихикать

за спиной, слишком жестоко, люди этого не прощают, особенно тем, у кого есть деньги. Удачливые и счастливые ничего, кроме ненависти, у окружающих не вызывают.

— Что ты этим хочешь сказать, любимый?

Глория Ренатовна настолько заинтересовалась мыслью Самвела, что даже прекратила разглядывать подаренные им спиралеобразные золотые серьги с капельками бриллиантов на концах.

— Мы организуем свадьбу по всем канонам. Я выставлю стол на всю длину улицы. Пусть люди как следует поедят и выпьют, пусть переберут за столом наши косточки и подвергнут осуждению за размах и демонстративность, а затем снова поедят и выпьют. Тогда они нам многое простят, и зависть их будет не так разрушительна для нас, да и для них тоже.

— На всю длину улицы? — переспросила Глория Ренатовна, начиная вживаться в роль жены. — Лучше на всю ширину, да и то слишком жирно будет.

— Ну что ты, дорогая, — усмехнулся Самвел. — Улица не городская, а та, где наш загородный дом в дачном поселке, всего-то двадцать метров, и живут на ней в основном мои родственники.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Отшельник-лама Горы исполнил свое обещание. Вторая встреча далай-ламы с демиургами не была мучительной. Они не стали вынимать из него душу, он пришел к ним весь…

Хорузлитно-лунитная оболочка глубинного мира не сплошь монолитна, внутри у нее ходы, залы, наблюдательные пункты, тайные выходы в заповедные сапфировые пещеры, ведущие в сторону поверхности. Этот «буферный» мир многолюден. Его освоили тибетские ламы, иудейские маги, индуистские монахи, племена, пришедшие сюда еще со времен ацтекской цивилизации, никогда не поднимавшиеся на поверхность. Здесь можно встретить храмы абсолютной темноты, где выращивались пророки, отсюда выводили в Индию живого ребенка Бога. «Буферный» мир страшноват, его населяют люди древнего обрядово-культового и мистико-магического мировоззрения. Именно отсюда пришли на поверхность земли знобкие и туманные представления о вампирах, призраках и неприкаянных душах умерших. Далай-лама знал, что здесь, в «тамбурно-буферном» мире, можно встретить смерть на каждом шагу, но он также знал, что, убив, тебя сразу же могут оживить и пожелать дальнейшего счастливого пути, потому что «буферный» мир на самом деле был огромной научной лабораторией, страной великих ученых, сохранивших цельнокупное мышление, сочетающееся с практицизмом узкой специализации, и имеющих возможность для безграничного созидания. Ученые «буферного» мира напрямую общались с атлантами и лемурианцами в каплеобразных пустотах хорузлитно-лунитной оболочки и поэтому ведали обо всех возможностях прошлого, величие и мудрость которого начисто зачеркивали и принижали значение будущего. Здесь, в промежуточной цивилизации, можно было понять тягу фараонов к мумифицированию своих тел после смерти и сокрытие их в пирамидах…

Пять дней и ночей понадобилось далай-ламе для того, чтобы тайными ходами через лабиринтные пещеры добраться до первых форпостов промежуточной цивилизации. Дорога была опасной и трудной уже по той причине, что он шел не через проторенные храмные пути Индии, а выбрал, по совету ламы Горы, пути соглядатаев, своеобразный «черный ход» в пространство необузданной истины. На шестикилометровой глубине ему стали досаждать дибу, алмазные змеи, почти все щели и выступы пещерного пути на этой глубине были заполнены кладками яиц этой смертоносной красавицы. Стоило только присесть или прилечь, как тут же эти кораллово-желтые носительницы смерти льнули к теплу тела, вползали на грудь и замирали в экстазе. Далай-лама не прогонял их в короткие минуты отдыха. Браслеты правителя Тибета из осанна на запястьях рук надежно защищали его от убийственного поцелуя алмазной змеи.

После шестикилометровой глубины дибу исчезли, чувствовалась близость мебиусной пещеры, места, где время качественно меняется и становится более снисходительным к тем людям, которые сумели прийти к нему.

Далай-ламу удивляло многое на этом пути к демиургам. Во-первых, наитие, которое вело его подземными тропами в глубь Земли. Он шел уверенно, не сомневаясь, как будто ходил этой дорогой всю жизнь. Во-вторых, уже после уровня глубины, когда исчезли дибу, исчезло и ощущение пологости спуска, далай-лама почувствовал появление незнакомой ему горизонтальности, хотя точно знал, что продолжает идти вглубь. На десятикилометровой глубине воздух стал чистым и легким, начали попадаться совершенно невообразимые для людей поверхности сооружения в виде нефритовых пещер. Они были настолько высокие и обширные, что взор далай-ламы не видел их конца. Впрочем, это уже нельзя было назвать пещерой, просто другое пространство, плавно перетекающее из нефритового в гроссуляровое, где верхнего свода уже не видно. Ровный и нежный свет с мягкой прозеленью и робкой розоватостью в своей лучевой структуре лился сверху, сбоку и снизу, преломляясь в огромных холмообразных глыбах сапфира, скользя по поверхности асиянских озер. Если бы кто-то увидел далай-ламу со стороны, то заметил бы, как вокруг него вихрится облако, а над головой сияет корона нимба. Но пространство было безлюдным, никто его не видел в этом одеянии из света. По мере погружения в область «буферного» мира далай-лама чувствовал, как его тело наполняется легкостью и уверенностью в себе. Далай-лама был знаком с этим эффектом возвращающейся юности, он знал, что пересекает потоки тонкой энергии сапфирово-бирюзово-изумрудного происхождения. Неожиданно лама резко остановился и схватился двумя руками за голову. В его мыслях, грубо и резко, вспыхнула чья-то усмешка. Далай-лама отвел руки от головы, сосредоточился и перешел на плавный медитационный шаг. Он знал, что попал в поле зрения агрессивного мистика. «И куда ж ты идешь, неуклюжий лама?» — услышал он внутри своих мыслей чужой вопрос. «Как отвечать, — растерялся лама, — словом или мыслью?» — «А ты не отвечай, я сам все выясню», — прошелестел голос. У далай-ламы создалось ощущение, что внутри его головы ползет скорпион, задумчиво решающий, вонзить ядовитый шип в мозг или не надо. «Не надо, не надо, — успокоил его голос, — я страж у входа в хорузлитно-лунитные лаборатории, я предупрежден, лазурные ламы ждут тебя, неуклюжий лама. Не торопись, потомок, а то проскочишь вход. Подойди к центру асиянского озера и стой там». Далай-лама послушно свернул к небольшому, метров пятьдесят в диаметре, ярко-зеленому озеру и, став на переливающуюся вздохами бликов поверхность, проскользил к центру. Изумрудное озеро вздохнуло, и далай-лама, застывший в медитации, стал погружаться в зелено-нежное пространство асии.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Красный «Феррари-360 Спайд» вывернул из-за угла 13-й на Чартон-стрит и на большой скорости направился к 72-му шоссе, ведущему к Аризоне. За рулем сидел одетый в дорогой светлый костюм мужчина лет тридцати. Мужчина был редкого класса, красавец, плейбой и одновременно ведущий ученый Хьюстонского научного центра, создатель хронометрической сплавной структуры на основе открытых российским ученым Тассовым брусчатых хрусталиков, соединенных с маломагнитными сверхпрочными металлами. США втайне от мира приступили к созданию первого в мире хронолета. Америка хотела заполучить власть над временем. Мужчину звали Вильям, а фамилия у него была Кузнецов, он был русским гражданином США. Время от времени он бросал влюбленные взгляды на сидящую рядом с ним прекрасную девушку. Несмотря на легкий налет субтильности, девушка не выглядела хрупкой. Когда «феррари» разогнался до скорости 250 миль в час, девушка окликнула мужчину:

— Вильям.

— Да, любимая, — немедленно отозвался мужчина, не отрывая взгляда от дороги.

— Прощай. — Одинокая слезинка скатилась по щеке девушки.

— Что?!

Но более Вильям Кузнецов ничего не смог сказать. Девушка правой рукой схватила его за подбородок и рывком вздернула голову мужчины вверх, убив мгновенно. Левой рукой, действующей одновременно с убивающей правой, она открыла дверцу со стороны водителя и толчком ноги выбила труп на шоссе. Перехватив руль, девушка переместилась на водительское место, одновременно захлопывая дверцу.

По 72-му шоссе в сторону Аризоны мчался красный «феррари», за рулем которого сидела красивая одинокая девушка. Это была вышедшая из-под контроля УЖАСа Малышка, солнечный убийца, обученный по системе «Черная вдова». В данный момент она улыбалась и чувствовала себя юным Богом…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Между Кремлем, вашингтонским Белым домом, Великой Китайской стеной, Эйфелевой башней, лондонским Тауэром, пляжами Рио-де-Жанейро, Большой Садовой улицей города Ростова-на-Дону и таганрогским Театром имени А.П. Чехова существуют миллионы роддомов, в которых женщины приготовились к рождениям новых проявлений смерти. Нет на земле идиота, считающего, что беременная женщина — носительница жизни. Она просто сотворяет еще одно начало смерти, и в этом ее величие. Мысль не новая. Смерть совершеннее жизни, как и все, что не соприкасается с блефом. Я знаю, что с моими братьями, солнечными убийцами и юными богами, встретилась праматерь всех времен, миров и вселенных — Смерть. Я чувствую, что нас осталось двое. Стефан Искра не в счет, он так и остался в ранге уставшего полубога, и я снисходителен к нему. Но я знаю, где-то там, далеко в Америке, меня ждет моя безумная великая судьба по имени Малышка. Она настоящая, как и я. Мы идем навстречу друг другу, и скоро она забеременеет не примитивной, а божественной смертью. Мы назовем своего ребенка прекрасным именем Сергей, в честь того парня, нож которого я ношу с собой в белом и голубом. Наше дитя так и будут называть — Сергей, но обязательно добавляя к этому имени титул Убийственный. Я улыбаюсь.

Спецслужбы правят миром. Тот, кто так не считает, глуп, как междометие, вырвавшееся изо рта женщины со средним уровнем развития. По образу и подобию секретно-силовых ведомств построены все религии мира. Каждый человек на планете — осведомитель, агент, у каждого своя легенда. Искренни лишь сумасшедшие и дети, они могут позволить себе быть самими собой, да и то дети не в счет, они уже с трех лет умеют притворяться, уже создают себе агентурную легенду. Даже один на один с зеркалом человек примеряет маски, более или менее скрывающие его истинное лицо, но и перед зеркалом ведет себя не совсем искренне. Зеркало ведь тоже чей-то соглядатай.

Установочные постулаты всегда лживы. Впрочем, ложь лежит в основе всех постулатов. Ложь самое правдивое действие в жизни.

Вор в законе Геннадий Кныш по кличке Италия, несмотря на обрушившиеся на него в последнее время неприятности, твердо знал и соблюдал основной закон своего образа жизни: «Никогда и ни под каким предлогом, даже если сидишь по самое горло в дерьме, не признавайся в этом. Спорь до хрипоты, до пены у рта, утверждай во всеуслышание, что это не дерьмо, а самая дорогая и самая престижная лечебная ванна, которой пользуются лишь самые уважаемые люди».

Подполковник Абрамкин не знал о существовании такого закона, но вполне мастерски умел использовать его недостатки.

— Видишь ли, Кныш,— — попытался объяснить он Италии, — я хотя и подполковник, мент, бывший, конечно, — он подергал рукой, пристегнутой к больничной кровати, — но ты по сравнению со мной шушера в мире авторитетных людей.

Италия, для которого понятие «авторитетные люди» имело лишь один непреложный смысл — вор, на мгновение даже потерял дар речи от такой наглости, а затем тихо произнес:

— Я коронован, ментяра.

Именно этого ему и не стоило говорить. Нельзя вору в законе в неясной для него ситуации — сотрясение мозга, вольная больница, рядом мент, наглый как танк, прикованный наручником и охраняемый такими же ментами, — терять над собой контроль. Одним словом, Италия совершил позиционную ошибку.

— А я вот перед тем, как меня арестовали, — подполковник Абрамкин смело стал раскручивать оперативную интригу, — разговаривал с… — И он назвал имя одного из самых авторитетнейших воров России с грузинской фамилией. — Так мы с ним все удивлялись, что это ты по городу всю ночь в плавках белых ходил. Такое даже для гомика неприлично, не то что для урки.

Подполковник Абрамкин все-таки был настоящим профессионалом. Все его слова попадали только в глаз, брови исключались.

— Слушай, ментяра…— начал было разгневанный Италия, но подполковник Абрамкин перебил его филигранно обдуманной фразой:

— Волкодавом меня люди нарекли, Волкодавом, понял, Италия, или нет?

— Вот шельмец, — повернулся полковник Самсонов к Саше Старикову. — Оказывается, и у сочинских подполковников оперативная хватка есть.

Самсонов и Саша Стариков сидели в кабинете главврача больницы над палатой Абрамкина и Кныша и, прислонив самодельные подслушивающие устройства к деревянной тумбе посреди кабинета, прослушивали разговор изощренного подполковника с растерянным, но тоже изощренным вором в законе. Подслушивающее устройство шесть лет назад придумал бывший главврач больницы, а нынешний не захотел его демонтировать. В пол кабинета была глубоко вмонтирована деревянная тумба, выполняющая роль усилителя. Желающий подсаживается к тумбе, приставляет к ней стетоскоп и внимательно выслушивает разговоры находящихся внизу.

— А ты, считай, уже прошляк, Италия, — продолжал свой натиск Абрамкин. — Слух прошел, что ты гомик и на ментов работаешь.

— Да ты что?! — уже по-настоящему перепугался Италия. — Охренел, что ли?

— Да, — успокоил его подполковник, — капец тебе, зяблик, отсвистал и отпрыгал ты по садам вишневым…

— Надо будет его еще раз кирпичом по голове стукнуть, может гениальным сыщиком стать с такими темпами, — сделал неожиданный вывод полковник Самсонов. — Феню блатную прямо на ходу сочиняет, молодец.

— Что? — Саша вытащил из ушей стетоскоп и бросил его на поверхность тумбы. — Что вы сказали?

— Ёёё! — подскочил полковник, освобождая уши от трубок. — Да я тебя на баланду… — Он осекся, немного помолчал и уже более спокойным тоном сказал, указывая на брошенный стетоскоп: — Думать надо, москвич.

— Это сходка решит, прошляк я или нет, — неуверенно продолжал Италия, — и кое-кому за базар ответить придется.

Италия отлично понимал, что его короне, впрочем, как и голове, грозит прямая опасность. Провокатор Абрамкин или нет, но говорит он вещи точные, и если это ментовская игра, то игра хорошо организованная. Насчет того, ходил он в плавках по городу или нет, чепуха, конечно, не ходил! Где доказательства? Италия лихорадочно соображал, кто из воров поддержит его. Конечно же, те, кто его рекомендовал на коронацию: Арсен, тульский Дутый, ростовский Красный, одесский Веригуд. Эти, конечно, поддержат, но могут и скинуть. Не за плавки, за другое. Абрамкин, как бы читая его мысли, усмехнулся:

— Сходка, говоришь? Не строй из себя мхом поросшего колымчанина. Сейчас другие времена, другие деньги… — Подполковник выдержал паузу и ленивым голосом продолжил: — Кстати, Геша, а ты ведь деньги с антиквариата самого ценного себе брал. На общак не давал, в дело общее не вкладывал, братве, страдающей в зоне, не помогал по-крупному, все в нутро свое фраерское загонял. — Абрамкин слегка приподнялся и, повернув в сторону Италии изможденное щетинистое лицо, зловеще усмехнулся. — И еще хочу тебе сказать, что хорошие люди из-за того, что в тебе ошиблись, смерть мученическую приняли. Три дня назад, когда ты здесь спал как кашалот в запое, Арсена армавирского застрелили. Дутого и Красного еще раньше на московской сходке приговорили, а Веригуд слинял куда-то в Грецию. Ты один теперь, Италия, и ты уже мертвый…

— Гений! — восхищенно воскликнул Самсонов, освобождаясь от стетоскопа и резко ставя на тумбу пустой стакан из-под чая, который он до этого пил. — Надо его регулярно по голове постукивать.

— Да! — Саша Стариков яростно отбросил свое подслушивающее устройство и столь же яростно посмотрел на Самсонова. — Молодец он, да!

— Это ты от восторга, что ли? — Полковник с интересом посмотрел на Сашу Старикова. — Я имею в виду, орешь…

— Да нет, — смутился взявший себя в руки Саша.

— Теперь нужно Абрамкина технично выводить из игры. А Кныш, я думаю, сам к нам в объятия кинется.

— Думаю, что да, — кивнул головой Саша Стариков. — Рубаху на груди будет рвать, доказывать, что он с детства на уголовный розыск поработать мечтает.

Леня Светлогоров наконец-то осуществил свою мечту и, самовольно оставив загородную психиатрическую больницу Дарагановка, в пятницу вечером появился в городе, чем несказанно удивил Славу Савоева и Степу Басенка, случайно увидевших его спускающимся в сторону яхт-клуба.

— Леня, это что такое? — притормозив оперативную машину, поинтересовался Степа Басенок. — Побег из дурдома?

— Нет, — мрачно отреагировал Леня. — Это уход от действительности, на море хочу посмотреть, вдохнуть свежего воздуха таганрогского залива.

— Нет, ты посмотри на него, Степан, — возмущенно взглянул на Степу Слава Савоев, — он точно псих. Идет в ту сторону, куда из труб металлургического завода дым валит, и называет это вдохом свежего воздуха.

— Не только вдохом, Слава, — еще мрачнее отреагировал Леня Светлогоров, — но и выдохом.

— Понятно, — заскучал Степа и, посмотрев на Славу, спросил: — Ну и что делать будем?

— Да пусть идет и дышит сколько угодно. Он все равно пару раз вдохнет и к Самвелу в «Морскую гладь» завалится глотать водку. Давай лучше в Дарагановку смотаемся и Левкоеву морду за халатность набьем.

— Не надо, Слава, — вступился за главврача Леня. — Я же ненадолго, туда и обратно.

— Ладно, — буркнул Степа Басенок, — если увидим возле кладбища, то там же и закопаем. — Он захлопнул дверцу, и оперативная машина уехала.

Леня Светлогоров спустился к набережной и, как и предполагал Слава Савоев, даже не взглянув в сторону моря, направился в «Морскую гладь».

— Леня? — удивился Самвел, всего лишь на минуту заглянувший в ресторан и собиравшийся ехать домой.

— Вот что я скажу тебе, Самвел. — Леня сразу же повел разговор в такой тональности, как будто они вот уже два часа спорят до хрипоты. — Люди делятся лишь на три психологических типа — два низших и один высший. Первый — это те, кого посылают сам знаешь куда, второй — те, кто посылает, и третий — те, кого не посылают и кто сам никого не посылает.

— Это кто же такие? — скептически поинтересовался Самвел, уже дав команду, чтобы на стол поставили коньяк и мясо. — Таких не бывает.

— Покойники, — совсем уже мрачно высказался Леня, взял рюмку коньяку, выпил и мгновенно повеселел.