Люди полной луны

Они поднялись и направились в сторону Тверской.

— И вот еще, — остановил Игоря Ласточкин, — с завтрашнего дня ходи на работу с оружием, Хромов приказал.

На краю обрыва, спиной к стене, сидел, по-азиатски скрестив ноги, человек с бесстрастным, как у каменного хазарского идола, лицом. Степь. До ближайшего населенного пункта более шестидесяти километров. Море, степь, небо, ветер и человек:

— АОМмм, АОМмм, ВаВаВааа…

Мелодия неизвестного заклинания. Неожиданно в этой мелодии что-то нарушилось, в двухстах метрах от берега появился яркий светящийся круг пяти метров в диаметре. Как будто бы кто-то из глубины, всего-то два с половиной метра в этом месте, посветил в сторону неба большим фонариком. Человек на обрыве легко поднялся и, пройдя вдоль него, спустился к воде по более удобному для этой цели склону. Человек подошел к невесть как оказавшейся здесь весельной лодке и, столкнув ее, начал грести к светящемуся кругу. Это был Хонда, Шон Тинь, агент ФСБ, вор-домушник, в прошлом и настоящем — мыонг. За поясом брюк у него был приторочен небольшой герметично закрывающийся контейнер, в нем находился древний пергамент, настолько древний, что даже время вычеркнуло этот период из своей памяти. Подплыв к светящемуся кругу, Хонда бросил контейнер в самый центр света, и свет исчез. Он вернулся на берег, вновь поднялся, цепляясь за кустарник, по склону, вернулся на старое место к обрыву, сел в позу Будды, и переменившийся ветер, уже не в море, а в глубь степи, унес магические звуки:

— АОМмм, АОМмм, ВаВаВааа…

Степа Басенок в полном одиночестве сидел в кабинете оперативников, глубоко задумавшись. В этот утренний час его неожиданно посетили мысли о вечности: «Ох как пьяно, ох как рьяно нам играло фортепьяно». Думал он о вечности в неожиданном ракурсе. Такое настроение посетило его вчера вечером. Вчера Слава Савоев, сконцентрировав волю, все-таки поехал в гараж, дабы вставить лобовое стекло на оскорбленный им «жигуленок». Степа Басенок, взяв двух внештатников, решил наведаться в молельный дом местных кришнаитов, чтобы навести там очередной шорох. Он делал это регулярно, раз в два месяца, чтобы там не забывали, «кто есть ху». Степа Басенок не любил кришнаитов, кришнаиты не любили Степу Басенка. В этот раз у него было веское основание для вторжения на территорию лысоголовых медитационщиков, все-таки разыскиваемый уголовным розыском убийца был «неизвестным китайско-корейской внешности».

У кришнаитов в этот вечер был гость, продвинутый московский йог, проведший двадцать лет в Индии и получивший высокую степень посвящения в таинство. Одним словом, ему был голос свыше, и он ему внял. Степа, хотя и неохотно, тоже внял мольбам кришнаитов отложить проверку до окончания транса, в который впал йог, и стал с любопытством смотреть на него. Йог сидел в позе лотоса в самом центре цинкового корыта с водой. То, что Степа увидел затем, так потрясло его, что он ушел, даже не стал доставлять неудобства кришнаитам. И вот сейчас, ранним утром, он думал о вечности. Его думы прервало шумное появление Славы Савоева.

— Басенок, — начал Савоев с комплиментов, — у тебя лицо — в гроб краше кладут.

— Слушай, Савоев, — медленно оторвался от вечности Басенок, — тебе клизму когда-нибудь ставили?

— Спрашиваешь, — удивленно посмотрел на него Слава, — почти каждую неделю Самсонов вставляет.

— Да нет, — Степа даже поморщился, — медицинскую.

— Это туда, что ли? — Слава показал куда. — Было дело, в детстве, кишечник чистили, когда я чем-то, кажется, цианистым калием, отравился, целый пузырек выпил на спор. До сих пор помню, неприятная штука. А ты что, клизму хочешь?

— Понимаешь, — Степан испытующим взглядом посмотрел на Савоева, — я вчера кришнаитов пришел трясти и встретил там йога в корыте. Так вот, он, сидя в этом полном воды корыте, путем напряжения воли втянул в себя всю воду из него и не ртом, заметь Слава, не ртом.

— Неужто этим?! Не может быть!

— Может! — твердо и решительно поставил точку потрясенный буддизмом Басенок. — Я сам видел.

Полковник Самсонов был слегка сконфужен. Областная экспертиза установила, что фотография, превращающая Самвела Тер-Огонесяна в гея, на самом деле шедевр фотомонтажного искусства. «Да, — подумал полковник, — усложнили жизнь армянину». Дело в том, что слух о голубизне Самвела уже распространился по городу. Лучшие подруги Глории Ренатовны удовлетворенно вздохнули, по их мнению, восторжествовала справедливость. В конце концов, почему это Выщух, а не они понравились Самвелу? Бог, конечно, за такие ошибки наказывает. Они вполне искренне стали выражать свое сочувствие Глории Ренатовне й не понимали, почему она прервала с ними все отношения, даже при случайной встрече на улице не узнавала, в упор не видела.

«Не в газете же объявление давать, — недоумевал Самсонов, — мол, так и так, уважаемые граждане, наш предприниматель Самвел Тер-Огонесян совсем не педераст, а даже очень наоборот, так, что ли? Интересно все-таки, почему, если человек совершает подвиг, слух об этом не распространяется, надо каждый день сообщать об этом в газете, ставить человеку памятник после смерти, в официальном порядке предписывать чтить этот подвиг, и все равно не то? А если человек известный вдруг провалится в канализацию во время прогулки, то, сколько бы он затем ни совершал подвигов, в памяти народной так и останется на всю жизнь «человеком, который во время прогулки провалился в канализацию»…

На этом месте размышления Самсонова прервали. Без стука, без вызова, с шумом распахнув двери, в кабинет ворвался Степа Басенок, остановился посередине и радостными глазами посмотрел на Самсонова.

— Ну? — Самсонов почувствовал, как эта радость передается ему. — Не тяни, Степан, а то накажу, будешь баланду…

— Стромов, — не дал ему договорить Степан и во всех подробностях рассказал о скупщике краденого Найденове, о выпускнике радиотехнического института Ратушеве и о «неизвестном человеке корейско-китайской внешности».

Самсонов откинулся на спинку кресла, облегченно выдохпул и тихим, даже слегка ленивым голосом проговорил:

— Ну, с Богом, сынки, в атаку. Я сейчас распоряжусь, чтобы освободили камеры от балласта, а остальных увезли в СИЗО. Уверен, к вечеру вы их заполните новыми постояльцами.

Этот день стал черным днем для профессиональной группы воров-домушников высшего шниферского разряда. Первым взяли Вячеслава Ратушева. У оперативников был богатый опыт и продуманная тактика в отношении задержаний, и поэтому Ратушев оказался первым. Высшее образование, незаурядные способности, принадлежность к хорошей интеллигентной семье с традициями способствуют проявлениям искренности в арестованном. С выходцами из рабоче-крестьянского сословия слишком много хлопот, даже приходится применять нетрадиционные методы допроса. С интеллигенцией легче. В Ратушеве совесть и раскаяние проснулись сразу же после того, как он почувствовал на своих руках наручники. Еще по дороге в УВЖ он сказал Савоеву и Басенку:

— Делаю чистосердечное признание, если вы оформляете мне явку с повинной.

— Оформляем, — легко согласился Степа, — можешь начинать признаваться.

В течение дня были задержаны: слесарь авторемонтной мастерской, четырежды судимый тридцатитрехлетний Александр Новиков по кличке Лобастый, двадцатипятилетний безработный, дважды судимый Клим Билибин по кличке Калифорния, шестидесятилетний несудимый слесарь-инструментальщик завода «Гидропресс» Андрей Петрович Полуянов по кличке Комбат, был изъят с любовного ложа на квартире любвеобильной Сильвы Кировой Николай Степанович Лирин, прораб СМУ-2, несудимый, по кличке — без дураков — Паскуда. В доме Виктора Найденова обнаружили многие из украденных вещей, и он также был задержан. В этот же день все, кроме Комбата и Калифорнии, они молчали как партизаны во время допроса, дали показания. Выяснилась кличка «неизвестного» — Хонда, определилась и национальность: «кажется, вьетнамец», уточнился социальный статус: «грамотный вор», но где он находится в данный момент, даже приблизительно никто не знал.

В то время, когда в городе изымалась из свободного обращения и упаковывалась в камеры группа воров-домушников, Самвел Тер-Огонесян снимал с Глории Ренатовны Выщух одежды. Когда она предстала перед ним во всей своей грандиозно-грациозной наготе, Самвел, воскликнув «ооо!», зарылся лицом в ее груди, при этом его макушка слегка доставала до подбородка Глории Ренатовны, и возложил на постель, упав на нее сверху. Через мгновение Глория Ренатовна вскрикнула, радостно застонала и поплыла в неизъяснимом блаженстве.

В это же время в загородной психиатрической больнице Дарагановка обострилось состояние больной Сычевой Софьи Андреевны. Она вскочила на свою кровать ногами и, подпрыгивая на панцирной сетке, радостно кричала:

— Ты ко мне вернулся, она тебя забыла, ты мой, мой, мой!

Затем обессиленно упала на кровать, разорвала на груди ночную рубашку, блаженно улыбнулась и в истоме закрыла глаза. Когда в палату вбежали два санитара, медсестра со шприцем в руке и Мурад Версалиевич, то в их присутствии уже не было необходимости. Софья Андреевна умерла счастливой и любимой.

И в то же время, когда закрывали в камеру последнего вора из далеко не последней воровской группы, когда Глория Ренатовна, уткнувшись лицом в подушку, вскрикивала от наслаждения, когда Софью Андреевну Сычеву, накрытую с головой простыней, на носилках внесли в подвал для ожидания «труповозки» из городского морга, именно в это время на городском вокзале Таганрог-2 сделал двадцатиминутную остановку пассажирский поезд Москва — Новороссийск. Из пятого плацкартного вагона вышел высокий атлет со спортивной сумкой на плече. Саша Стариков оглядел вечерний вокзал и мысленно хмыкнул: «Приехали». Мимо него, выйдя из шестого купейного вагона, прошел мужчина, тоже высокий и мощного телосложения. Несмотря на летнюю духоту, он был в длинном легком плаще, шляпе и темных очках. Саша Стариков не был знаком с Мироновым и поэтому не обратил на мужчину внимания. Мужчина вышел на привокзальную площадь, огляделся и направился к стоянке такси. Вскоре он уже находился в многолюдном и праздном центре города. Миронов смешался с толпой, войдя в нее словно грозный, неуязвимый и до поры до времени законсервированный вирус, внедренный в программу компьютеров, обеспечивающих отсутствие хаоса на земле.

Алексей Васильевич Чебрак посмотрел на умирающего и отстраненно улыбнулся. Его всегда немного забавляло отношение людей к своей смерти. Глупое и вредное отношение. Разве можно оскорблять действие, которое дает тебе счастье, страхом? Страх перед смертью, что может быть противоестественней, разве что любовь к жизни?

Алексей Васильевич вышел из бокса «Ч» в своей подземной лаборатории и спросил у отвечающего за боксовый блок доктора медицинских наук, специалиста по танатологии, вот уже двадцать лет занимающегося изучением людей, находящихся в промежуточном состоянии «жизнь-точка-смерть».

— Как там наша роженица в боксе «У»? Вы уверены, что она умрет при родах, а ребенок через два часа после рождения?

— Да, Алексей Васильевич. — Доктор медицины Сергей Юрьевич Калиничук снял очки и стал протирать их извлеченной из кармана бархоткой. — Приборы показали интенсивную мобилизацию иммунной системы, начался процесс сгорания в крови глюкозы, организм уже испытывает панический стресс, сознание, как всегда, в неведении, но это хорошо, меньше хлопот будет. Ну а ребенок, что ж, ребенок обречен. Мы, конечно, могли бы не дать ему умереть в условиях нашей лаборатории, в любом другом месте это невозможно, но нет смысла. Нельзя оставлять в живых уже фактически умерших в утробе матери.

— Хорошо. — Алексей Васильевич кивнул в сторону бокса «Ч». — А этот когда?

— Бомж-то? Ну-у… — Сергей Юрьевич засмеялся. — Этот парень сопротивляется по полной программе. Еще бы, жил в теплотрассе, а тут такие условия, да пора умирать приспела. — Увидев, что Алексей Васильевич не склонен шутить, Калиничук оборвал свою веселость и доложил: — Агония начнется через два часа, роды тоже. Я проверил, совпадение агонии и рождения идеальное.

— Я у себя. Когда оттранспортируете материал в операционный сектор и подготовите к работе, доложите.

— Слушаюсь, Алексей Васильевич, — почтительно склонил голову Калиничук.

Войдя к себе в кабинет, Алексей Васильевич сел в кресло и положил ноги на стол. В душе у него росло волнение, смешанное с торжественной уверенностью. Он чувствовал, что сегодня подойдет к черте запретно-сокровенного, он знал, что эту черту переступит без колебаний и, переступив, рассмеется в лицо человечеству, со всеми его нелепыми поисками, его историей и религией, он рассмеется в лицо Богу и вытрет ноги о коврик бесконечности.

Алексей Васильевич вскочил и стал ходить по обширному кабинету. «Интересно будет услышать, что по этому поводу скажут лазурные ламы, еще интереснее увидеть их лица. Вот загадка, взглянуть бы одним глазком на их глубинную страну. Чертов Нгутанба, вредоносный индус французской выделки, отказал мне в аудиенции с лазурными — сволочь, секретаришка, вахтер при входе в преисподнюю. Мысль, кстати, интересная, вполне возможно, что глубинная страна — это и есть ад, не зря же в древности Тибет именовали обителью голодного черта — Титапури. Впрочем, мне все равно, я буду смеяться и перед лицом ада. Тем более что не вижу разницы между Богом и Дьяволом».

Предавшись размышлениям, Алексей Васильевич Чебрак не заметил, как пролетело время. Взглянув на часы, он увидел, что уже прошло полтора часа, щелкнул клавишей связи и требовательно спросил:

— Ну?

— Все готово, я только что хотел сообщить вам об этом, — доложил Калиничук.

— Околоплодные воды уже отошли, хорошо, важно совпадение агоний, та-ак, плод пошел, хорошо пошел, но мы его попридержим и сделаем кесарево сечение, как будто бы это внематочная беременность. Ага, бомжик освятился, в глазах нарастает понимание неизбежности, ну-ну, родимый, сейчас я заставлю тебя родиться обратно, соединю тебя с роженицей. Вскрываем брюшную полость у бомжа, так, отделяем плод у роженицы, пусть плывет куда хочет, соединяем роженицу с бомжем, аккуратней! Все — пуповина к пуповине, теперь акцентатор, гибче, гибче! Так-так! Агонии совпадают! Включаем акцентатор, нарастает всплеск! Экран, быстро! Переводим в минус, соединяем с вакуумом, усилить, еще, еще! Все! — Алексей Васильевич, не обращая внимания на две оболочки, роженицы и бомжа, кинулся к экрану Стетфорда и вдел руки в огромные сетчатые перчатки, они были соединены толстым кабелем с вакуумно-поглощающей биосферой в защитной оболочке из антивещества, адаптированного к окружающей среде. Он почувствовал, как ровный, мощный, нарастающий и необычный трепет наполнил пространство между его руками в энергоперчатках. Чебрак не отрываясь смотрел на экран и увидел, как на нем появилось клубящееся свечение, оно пульсообразно расцветилось, и Алексей Васильевич понял: свершилось! Он держит в руках ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ДУШУ!

В этот день все сейсмические станции планеты зафиксировали необычное колебание почвы на всей территории земного шара, как будто бы Земля глубоко и угрожающе вздохнула. Впрочем, все скоро успокоилось. Само собой, никто на это не обратил внимания. Были дела поважней: выборы нового президента США, непонятные процессы в политике непонятной России, скандал в Букингемском дворце, новый диск рок-группы «Униженный рай», угрожающее мутирование вируса СПИДа, компьютеры нового поколения, разработанные в Японии, волнения в Косове, полная победа медицины над импотенцией, фестиваль высокой моды в Париже — «баскетболистки тоже женщины», открытие форума в Давосе. И лишь только высоко в горах Тибета, среди заснеженных грозных нагромождений, в небольшой холодной пещере, высохший, как мумия, лама-отшельник, застывший в длящейся десятилетия медитации, открыл глаза и посмотрел на выдолбленную в стене пещеры нишу. Там стояла на деревянной подставке древняя примитивная игрушка, изображающая качели для двух стоящих по краям маленьких монахов-лам из раскрашенной глины. Один был наряжен в желтое, а другой в лиловое одеяние из лоскутков. Качели слегка подрагивали, как будто бы глиняные дети-монахи пытались их раскачать — вверх-вниз, вверх-вниз, тик-так, тик-так. Ничего не отразилось в лице отшельника-анахорета, он медленно закрыл глаза и вновь застыл — на десятилетия…

Книга третья

ЛПЛ — ЛЮДИ ПОЛНОЙ ЛУНЫ

Смерть — это не конец, а начало, это робкий огонек, утративший возможность погаснуть. Смерть — это любовь. Тот, кто испытывает страх перед смертью, после ее свершения получает этот запредельный страх. Тот, кто испытывает к ней ненависть, в ответ получает посмертную ненависть. Смерть — мстительная женщина. Самоубийцы, спешащие в объятия смерти, — лжецы, они не любят смерть, они просто боятся жизни. Смерть нужно любить чувственно, человек должен испытывать к ней сексуальное влечение, как его испытывают повешенные. Если палачи не идиоты, то там, где вешают, нельзя устанавливать помост, под вздернутым должна быть земля. На том месте, где прольется его семя, вскоре вырастет корень мандрагоры… Я улыбаюсь. Я повесил этого человека по всем правилам эротического искусства. Внизу земля, а он, словно экзотический плод любви, висит на дубовой ветке. Я добр к людям, и я улыбаюсь, когда помогаю им встретиться со смертью правильно.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Н-да, — произнес Самсонов, — повесили скромного человека, законопослушного горожанина, и ни одной зацепки.

Степа Басенок, Слава Савоев и новенький в оперативной группе Николай Стромов сидели в кабинете полковника и внимательно смотрели на портрет Президента России у него за спиной.

— Ну и что вы молчите? — спросил у оперативников Самсонов. — Повешен человек и, должен вам сказать, как-то по-ритуальному повешен.

— Кришнаиты, их почерк, — на всякий случай выдвинул первую версию Басенок, но, взглянув на Самсонова, сразу же, хотя и неохотно, отказался от нее. — Или сам повесился.

— Со связанными руками влез на дуб и повесился? — усмехнулся полковник.

— Надо проверить, — вмешался Слава Савоев. — Может, он в цирке многие годы работал иллюзионистом-акробатом.

Николай Стромов сидел молча. Он с удивлением слушал разговор полковника с оперативниками и ничего не понимал. Ему казалось, что над ним или смеются, или принимают за дурака, но, решив не обращать на это внимания, он произнес:

— Кстати, квартиру убитого, Леонида Кузьмича Клунса, тоже обворовали. Она стояла на охране, но все равно пострадала.

— Вот, — обрадовался Басенок, — его обворовали, он расстроился и, вспомнив цирковое мастерство, повесился.

— Хватит, Басенок, — хмуро оборвал Степу Самсонов. — Давай по делу.

Степа согласно кивнул и стал докладывать:

— Леонид Кузьмич Клуне, сорок пять лет. Родился у нас в городе, но затем уехал и двадцать лет проживал в Москве…

— Диссидент, — веско охарактеризовал его Савоев и с опаской посмотрел на Самсонова.

— Вот вам и первая зацепка, — не обращая внимания на Славину реплику, обрадовался Самсонов, — в Москве. То есть никакая это не зацепка, а стопроцентный «глухарь».

— Точно, — согласился с ним Слава Савоев. — Москва — столица нашей Родины, сердце России.

— Печень, а не сердце, — поддержал разговор Николай Стромов.

— Три года назад Клунс вернулся в Таганрог и поселился в трехкомнатной квартире, оставшейся от родителей. Это по улице Дзержинского… — Степа сделал паузу и, оглядев присутствующих, продолжил: — Леонид Кузьмич действительно скромный человек, в смысле законопослушный горожанин…

— Не обезьянничай! — прикрикнул на Степана Самсонов. — Говори по существу.

— Банда квартирных воров под руководством Комбата действительно брала квартиру Клунса. Вместе с ними был вьетнамец Хонда, данные по которому к нам поступили из Москвы. Они взяли в квартире Леонида Кузьмича много старинных предметов, в том числе и культово-религиозных, из драгметаллов. Предметы культа не относились к христианству, какие-то сектантские прибамбасы с индуистским уклоном… — На этом месте Степа со значением бросил взгляд на Самсонова. — Их сбытом занимался Италия, наш городской «законник», но это предположительно, никто из шниферов по нему показаний не дает. Хотя, конечно же, Италия не мог быть не в курсе, это раз, а во-вторых, у него связи есть везде, он же специалист по антиквариату.

— Италия серьезный противник, — покачал головой Самсонов и спросил у Басенка: — Ну а что о Хонде известно?

— Ничего, кроме того, что известно, — развел руками Степан. — Исчез. Почти все из задержанных домушников утверждают, что он потерял интерес к кражам сразу же после ограбления квартиры Клунса, ну а Клунса вчера, точнее, сегодня во второй половине ночи, повесили. Можно делать выводы.

— Никаких выводов, — отмахнулся от его слов Самсонов. — Звонил Хромов из Москвы, говорит, что по Хонде будет работать его человек. Он уже давно выехал к нам, но что-то не появляется, втихаря, наверное, работает, негоже это, надо его выследить.

— Выследим, — заверил полковника Савоев, — и высушим.

— В смысле? — вскинул голову Самсонов. — Ты смотри у меня, Савоев, — на всякий случай пригрозил он Славе, — а то я тебя так высушу, что усохнешь до сержанта и будешь работать в медвытрезвителе. Понял?

— Да, — кивнул понятливый Слава. — Тогда давайте Италию потрусим хорошенько.

— Можно и потрусить, — согласился Самсонов, — но это крепкий орешек, почитай досье на него, перед тем как трусить.

Таганрог, конечно, город еще тот, непредсказуемый. Впрочем, как и Москва, впрочем, как и любой другой город, как и любое другое село, как и вообще жизнь на планете Земля.

Изощренно-циничный, подловато-умный, истерично-самоуверенный и по-блатному респектабельный вор в законе Геннадий Кныш по кличке Италия обладал в городе неограниченной властью среди уголовного сословия. Ему нравилось быть вором, нравилось качество уважения, которым его окружала жизнь. Фактически он был хозяином теневой части города, королем ночного Таганрога, одним-единственным вором-«законником» в городе. Никто не мог покуситься на его власть. Деньги, дом, красивая жена, многочисленные девочки-однодневки. Любая его команда выполнялась на полусогнутых, на цырлах, как говорят «филологи» российского рецидивоопасного розлива. Италия любил Таганрог. Любил за тепло и солнце, породившие город, за тихую и безмятежную жизнь в нем. Вот и сейчас он прогуливался по улегшимся меж домов теплым улицам без охраны, один, как простой горожанин. На шее Италии висела золотая цепь, четыре перстня украшали пальцы рук, массивные тигриноглазые часы обрамляли запястье левой руки с обычной для дорогих вещей солидной скромностью. Карман на всякий случай оттягивала взятая пачка денег пирамидоглазого достоинства. Уже на подходе к ресторану «Вишенка» он услышал громкие крики и поморщился, так как не любил хулиганства и строго карал за него своих подданных. Вывернув из-за угла переулка, он увидел группу подростков, яростно отстаивающих свою формирующуюся точку зрения на жизнь с помощью кулаков, ног, время от времени подымаемых с земли палок и прочих предметов быта, выброшенных за ненадобностью на улицу. Когда Италия вышел на арену битвы, один из подростков, долговязый и длинноволосый, наносил эмалированной дырявой миской для стирки удар по голове другому, рыжеволосому и круглолицему.

— А ну брысь, сявки! — гаркнул Италия. — А то уши пообрываю.

Подростки, как по мановению волшебной палочки, прекратили междоусобную драку и заинтересованно подошли к Геннадию Кнышу.

«Уважают», — удовлетворенно подумал Италия и грозно спросил:

— Я сколько раз предупреждал, чтобы в радиусе пяти километров вокруг моего дома никаких драк и всякого хулиганства не было. Что вы не поделили?

Подростки недоумевающе переглянулись между собой, с изумлением посмотрели на короля и не сговариваясь стали его бить.

— Ох! — вскрикнул Италия, получив удар в ухо. — Да я вас… — Но удар в челюсть прервал его возглас на полуслове. — Ох! — Кто-то ударил ему между ног. — Ну все… Ох! — Приложились к его второму уху.

Когда Италия очнулся, вокруг уже никого не было, а вечер давно ушел в прошлое, оставив территорию города на попечение ночи. Он сел, затем, держась руками за землю и пошатываясь, встал на ноги. Часов на руке не было, и перстни пропали, но золотая цепь чудом сохранилась. Он хлопнул себя по карману, денег тоже не было. «Позорище, — раздраженно подумал Италия, — малолетки пахана ограбили», — и медленно пошел в сторону ресторана. Оставалось лишь пересечь густо поросший деревьями сквер. Неожиданно с ним поравнялись два молодых подвыпивших парня.

— Эй, мужик, дай прикурить, — обратился к нему один из них и, окинув взглядом, спросил: — Тебя «КамАЗ» переехал?

— Ты как со мной разговариваешь? — возмутился Италия. — Фраер недоброкачественный!

— Ого! — Парень прямым тычком кулака отправил Италию в нокдаун. Его приятель не долго думая ударил короля ногой в пах. «Ох!!!» — взорвалось в голове Геннадия Кныша, и он потерял сознание.

Очнулся Италия в окружении сквера и глубокой ночи. «Ни хрена себе, погулял пред ужином», — подумал он, стал ощупывать себя, не подымаясь с земли, и почти сразу обнаружил отсутствие на себе брюк стоимостью триста долларов и сандалий «Саламандра» стоимостью двести долларов. Плавки были на месте. Италия сел, ухватился рукой за молодое деревце каштана и, качаясь, встал на ноги, не выпуская каштановый ствол из. рук. На этот раз золотая цепь не сохранилась. Немного придя в себя, Италия стал пробираться к своему дому. Он был в светлых плавках, разорванной рубахе и белых носках, поэтому, подойдя к освещенному шоссе, затаился в кустах, выжидая, пока оно станет абсолютно пустынным. Он увидел, как проехал джип с его охраной, и понял, что его уже разыскивают. Но в таком виде Италия не собирался никому показываться на глаза. Он незаметно пересек шоссе и углубился в запутанную сеть переулков городского района Соловки, решив к своему ярко освещенному особняку подойти дворами — с тыла.

Кныш с трудом одолел штакетный забор соседа и, нагнувшись, стал пробираться через его двор к своему забору, где был небольшой лаз. Он был почти у цели, но вдруг почувствовал опасность и из последних сил рванулся к лазу. Ему не надо было оглядываться, он знал, что это была овчарка соседа. Кныш быстро юркнул к себе во двор, но овчарка все же успела разорвать ему сзади плавки и поранить ягодицы. Италия тяжело рухнул на клумбу с ирисами, благо позади дома было темно, и пополз к окну спальни. Держась за стену дома, он, тяжело, с хрипом дыша, стал подниматься на ноги, но вдруг перед ним вспыхнул свет.