Люди полной луны

— Не объясняй, — бросив короткий взгляд на прокурора, оборвал его Стефан Искра, — лучше действуй.

Я хожу по Москве и рассматриваю ее витражи, вижу вспыхивающий свет в ее окнах. Если бы я захотел, то заглянул бы в любое окно и улыбнулся бы при виде подсмотренной мною жизни. Во мне живет томительное умиление перед беззащитностью Москвы. Для меня в ней нет закрытых дверей, нет силы, которой я должен опасаться. Хотя, конечно, сила, равная моей, в Москве есть, но я ее не опасаюсь. Это мои братья, солнечные убийцы, это моя родина УЖАС, это мой бог Иван Селиверстович Марущак. Что? Ах да, документы. Какие симпатичные ребята милиционеры. Такие юные и грозные, с оружием. Да, я проживаю в Москве, а Москва во мне. Неужели у меня такая внешность, которая заслуживает постоянной проверки документов? Я по-доброму улыбаюсь. А вот и Лубянская площадь, а вот здание, наводящее необоснованный ужас на весь мир, но это было когда-то. Мне кто-то говорил, что в этом здании работают умные и вполне добродушные люди. Я не знаю, но, на мой взгляд, у них не хватает фантазии и осторожности. Что это за название, ФСБ? Звучит как аббревиатура матерщины. В мире столько поэтических и грозных образов. Впрочем, фантазия — это чепуха, а вот потеря осторожности серьезней. Я улыбаюсь. Иван Селиверстович тоже усмехнулся, когда сказал мне, чтобы я походил по Москве и повеселился, глядя на здания силовых ведомств. Он сказал, что все они бросили вызов УЖАСу и скоро мне и моим братьям предстоит работа. Мне что-то не верится. Я думаю, что Иван Селиверстович шутит, я преклоняюсь перед своеобразием его юмора. Это же надо, бросили вызов УЖАСу! Мне еще никто не говорил, что там служат окончательные идиоты. Я улыбаюсь. Я могу захватить в одиночку здание «Аквариума» на Хорошевском шоссе, перед которым сейчас стою. Захватить, разбить у них всю оргтехнику и уйти на поиски ночной женщины, хотя я бы не отказался и от утреннего мальчика.

Москва ошарашила Игоря Баркалова своей клубящейся и непредсказуемой энергетикой. К нему подошел заметного вида паренек и представился:

— Оперуполномоченный Ласточкин, но зови меня просто Лешей. А ты Игорь?

Игорь молча кивнул.

— Ты в курсе событий, и я не буду объяснять, что никакие мы не оперы сейчас, а обыкновенные работяги. Я, например, водитель маршрутного такси, а тебя приказали устроить учеником официанта в ресторан «Первая скрипка», это самый дорогой и самый закрытый ресторан Москвы. У меня там земляк, тюменский, друг юности, старшим официантом работает. Подойдешь к нему и скажешь, что от меня, Лешки-шоферюги, пришел. Мол, в армии вместе служили, в десанте под Новочеркасском, хочешь денег заработать. Я с ним уже разговаривал насчет тебя. — Ласточкин отошел от Игоря на два шага и повертел головой. — Запомнил внешность?

— Да что там запоминать? — сердито сказал Игорь. Его до глубины души возмутило «приказали устроить учеником официанта». — Пальто серое, фуражка мятая, руки грязные и лицо глупое.

— Точно, — миролюбиво кивнул Ласточкин, — высший класс. Пальто, фуражка, грязные руки и лицо незапоминающееся. Что может быть лучше для опера? А ты, Игорек… — лицо Ласточкина вдруг стало хулиганистым, — немного приутихни. Тебя работать сюда прислали.

— Конечно, — ответил Игорь, — только у меня аллергия на слово «официант».

Они стояли на пятой платформе Курского вокзала, и Игорь увидел, что к ним направляются двое патрульных.

— Менты, — шепнул он Ласточкину, и тот, скосив глаза, тоже шепнул:

— Линяем вправо, вон электричка подходит, прямо перед ней.

Игорь мгновенно схватил сумку, а Ласточкин его рюкзак, и, спрыгнув с платформы перед самым носом электрички, успев избежать соприкосновения с ней, они помчались через путевые линии к уже близким московским улицам четвертого уровня престижности.

Через некоторое время Игорь и Ласточкин сидели в каком-то кафе с ярко выраженным интерьером совковой забегаловки-ретро.

— «Первая скрипка» находится возле гостиницы «Минск», я тебя подвезу к этому месту, — объяснял Ласточкин. — Обслуживающий персонал туда набирается только из провинции, как в президентский полк, москвичей не берут. В общем, Колька тебя устроит и с жильем поможет, а ты работай от всей души, вживляйся, одним словом. Придет время, тебя найдут и скажут, что делать дальше. Самое главное, не веди себя как мент, убей в себе эти задатки на время.

— Ага, — буркнул Игорь, — убить на время невозможно…

Перед отъездом в Москву Самсонов, смахнув с глаз несуществующую слезу, объяснил Игорю:

— Едешь на курсы повышения квалификации, но сразу по приезде будешь участвовать в какой-то операции, я не знаю, у москвичей все с вывертом, будешь внедренным агентом некоторое время. Им нужны люди из глубинки, хотя если Таганрог глубинка, то Москва вообще чаща дремучая. Но ты внедряйся и покажи, что такое оперативник из глубинки, пусть утрут свои сопли столичные. Тебя встретят на вокзале и проинструктируют. А теперь иди, не терзай мою душу, я буду беспокоиться о тебе, сынок.

Самсонов явно преувеличивал свое беспокойство. Беспокоиться-то он беспокоился, но не до такой же отцовской степени. Он Игоря рекомендовал, и его рекомендацию приняли. Если Игорь эту рекомендацию оправдает, то, глядишь, и он, Самсонов, еще покрасуется в генеральских лампасах.

— Иди, сынок, — отпустил он Игоря, — там тебя ждут, — и неопределенно махнул в сторону двери.

За дверью действительно ждали Савоев и Басенок… Даже сейчас, разговаривая с Ласточкиным, Игорь еще чувствовал остаточные явления этого ожидания в голове. Она побаливала.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Все мое тело — лицо, погода не имеет для меня никакого значения. Я восхищен своим совершенством. Надо же, в районе Садового кольца я попал в автомобильную пробку без автомобиля, как в анекдоте. Я пошел к цели по прямой, по крышам автомобилей. Порхал как Нижинский и Петипа в одном лице, даже усугубил это движение пассажами СПИДоносца Нуриева. А что в ответ? Черная неблагодарность автомобилизированных кентавров. Они меня раздражают. Милиция машет руками и грозит. Водители матерятся и тоже грозят. Закон не на моей стороне и поэтому тоже грозит. В конце концов, я иду в гости к брату, вот, у меня в руке торт. Зачем мне эти обходы автомобильных заторов, когда можно пройтись по крышам их салонов? «Чайники», «подснежники» и владельцы скромных автомобилей молчат, делают вид, что ничего не происходит. Владельцы джипов, «ауди», «мерседесов» и других хамоватых автомобилей пытаются ухватить меня за ноги и даже ранить какими-то инструментами для ремонта. Я не люблю самоуверенность извне. Спрашивается, что они выиграли от своей агрессии? Валяются на грязном шоссе и воют от боли, ждут, когда к ним пробьется «скорая помощь». Я вижу, не скоро. Врачи бегут пешком, одним словом, двигаются медленно. Ну и «скорая помощь»! Хотя, если разобраться, куда спешить? На той стороне улицы уже три патрульные группы недвусмысленно демонстрируют мне наручники и буквально умирают от смеха, увидев, как выскакивающая в гневе из салона «сонаты» дама, прическа в сто пятьдесят баксов, валится в салон обратно. Я не хотел отталкиваться для прыжка от ее головы, но так получилось. Я иду к брату в гости, у меня в руке торт и десантный нож за поясом, тот самый, что я забрал у парня с прекрасным именем Сергей в Сочи. Пусть Стефан сам сошьет этому ножу чехол-тельняшку, белое и голубое. А вот и другая сторона улицы, а вот и бегущие ко мне со всех сторон патрульные, а вот и прыжок «раздраженная пантера», и я уже с балкона второго этажа, как предусмотрительно он оказался открытым, машу удивленным милиционерам, злым автомобилистам и центру Москвы. Вручаю коробку с тортом хозяйке квартиры, со страхом наблюдающей, как я иду к выходу из ее, казавшейся до сих пор защищенной, «крепости». Стефану торт не нужен. Я куплю ему по дороге в магазине военных сувениров каску, пусть сделает из нее рюмку для запоздавших гостей. Он любит грубые шутки. Я улыбаюсь.

У Стефана Искры собрался своеобразный консилиум. Полковник Хромов, делая несколько шагов по огромной после уборки стеклотары квартире Стефана, останавливался, задумчиво смотрел в глаза Миронова и вновь начинал вышагивать по комнате. Миронов сидел на поломанном компьютере с видом чиновника, сидящего на совещании у руководства.

— Все, — пришел к выводу Хромов, — едем в Таганрог, идем к Самсонову и… — Он неожиданно умолк.

— Возбуждаем уголовное дело по факту падения и ударения головой о сейф городского прокурора во время попытки полковника Самсонова завязать с ним дружественные отношения путем пожимания руки, — подхватил мысль Хромова Веточкин, а затем поинтересовался у Стефана Искры: — Выпить есть?

— Да, — кивнул Искра, — кубинский ром в кладовой.

— У меня водка домашняя есть, — готовно вскинулся Миронов и вытащил из портфеля литровую бутылку красноватого цвета.

— Перцовка неклиновская! — в один голос вскричали Веточкин и Хромов и тут же объяснили обескураженному Искре: — Этот самогон кубинским ромом можно запивать как компотом.

— Да ты что?! — изумился Искра, с интересом поглядывая на бутыль. — Там, — он махнул рукой в глубь квартиры, — если есть желание, стаканы и закуска.

— Что с прокурором делать будем?

— Вот сейчас выпьем первачка неклиновского, закусим и все спокойно решим, — успокоил Хромова Тарас Веточкин.

В это время дверь в квартиру Искры распахнулась, и вошел хрупкий улыбающийся человек с военной каской в руке, из которой выглядывала бутылка французского коньяка. Он был похож на Пьера Ришара.

— О, французы, силь ву пле! — обрадованно воскликнул Миронов.

Искра обвел строгим взглядом почему-то напрягшегося Хромова и задумавшегося Веточкина, сложил ладони возле груди и сурово-нежным голосом произнес:

— Здравствуй, мой солнечный брат.

Видимо, автору придется сделать небольшое отступление и кое-что объяснить.

Алексей Васильевич Чебрак создавал солнечных супертелохранителей не только из хронически неизлечимых шизофреников. Стефан Искра вошел в разряд солнечных убийц тридцатисемилетним майором десантных войск. Пуля душмана сделала его мертвым в агонизирующем состоянии, без пяти минут «груз 200». На его агонию обратил внимание Алексей Васильевич Чебрак, радостно воскликнув: «Какая колоритная картина умирания, немедленно ко мне в нейрооперационную. Если спасу его в походных условиях, то заберу к себе в лабораторию». Военным ничего не оставалось, как выполнить приказ. Этот мартышечного роста ученый с кривоватым носом носился по Афганистану, как ненасытный сборщик грибов по Подмосковью. Он появлялся вслед за войсками первым среди дымящихся руин Кандагара, в сопровождении двух рот элитарного десантного спецназа, обшаривал все щели дворца Амина после захвата, топал и визжал в истерике, заставляя вместо убитых вывозить на большую землю собранные им книги и древние манускрипты Афганистана. Убито-раненого он спас от смерти, но жизнь майора превратилась в непрекращающуюся трясущуюся боль. «Великолепно, чудесненько!» — выплясывал Алексей Васильевич среди военных хирургов, которые с негодованием смотрели на воющего в бреду от боли майора.

Этим же вечером Алексей Васильевич приказал со всеми предосторожностями переправить майора в свою подземную лабораторию. Майор еще не долетел до Москвы, а его родители, родственники и жена, живущие в деревне Астапово Алтайского края, уже получили тщательно запаянный цинк и уведомление командования: «Ваш сын, Корнеев Василий Иванович, геройски погиб в бою и посмертно награжден орденом Ленина». Семье был передан орден, выплачена денежная компенсация, а на могиле «погибшего» за счет края был установлен памятник из черного мрамора. Так исчез Василий Корнеев, а через десять лет лечения и обучения в подземной лаборатории и классах УЖАСа появился Стефан Искра, у которого за время обучения было одно взыскание. Он иногда догонял мчавшийся на полном ходу легкий быстроходный танк «Ра-2», хватал его за задник и боковым рывком «взлет» переворачивал на бок. В те времена ГРУ и УЖАС жили мирно.

— Что это за танки вы делаете для разведчиков?! — кричал руководитель ГРУ на конструкторов.

— А что это за монстры у вас по полигону бегают? Таких не бывает, — оправдывались конструкторы.

— Иван Селиверстович, — просил Марущака грушник, — покажите нам это привидение.

— Уже поздно, — отнекивался Иван Селиверстович, — я его в одиночный марш-бросок на пятьдесят километров бросил.

Таким был Стефан Искра, один из первых солнечных убийц. Но совершенно другим, пришедшим в солнечные другими путями, был тот, кого мы называем «Улыбчивым», «хмельным Пьером Ришаром»…

Улыбчивый — кличка наживная, а где-то там, в прошлом, где, как уверяют знающие люди, всегда цветет жасмин, его звали Григорием, Гришкой Волчанским, а еще короче — Волчонком. Беда станицы с юных лет. Его отец, похожий на разъяренного грача казак, до тринадцати лет лупил его от всей души. А в тринадцать лет, отбросив кнут в сторону, сказал рядом находящимся старикам и председателю сельсовета:

— Все, время кнута кончилось. Я его больше пальцем не трону, не хочу во сне получить нож в горло.

— Да, — почесал затылок председатель сельсовета, — хоть бы в армию скорее забрали.

Даже взрослые парни старались обходить Григория стороной, было в нем что-то странное и страшное, выражавшееся в его стеснительной, как бы изнутри выплывающей улыбке. Эта улыбка ничего хорошего не обещала, никакой лучезарности в ней не было, лишь какая-то запланированная и даже благоговейная жестокость. Когда пришло время становиться на воинский учет, получать приписное свидетельство, психиатр военкомата целых два часа беседовал с Григорием Волчанским, а затем сказал Прохору Волчанскому и бывшему председателю сельского совета, который уже переквалифицировался в атамана:

— Можно, конечно, призвать его в армию, но это убийца. Пока его нельзя признать психбольным, он как бы на грани, синдром подростка, посмотрим, что будет дальше.

— Что же делать? — растерянно проговорил Прохор.

— Ждать, — пожал плечами психиатр, — может, пронесет…

Не пронесло! В семнадцать лет Григорий Волчанский стал портить станичных девок и молодок с той скоростью, с которой они желали этого. Молодые казаки хотя и помалкивали, но чувствовали, что больше чем у половины из них головы оттягивают ветвистые рога. В станице с таким хобби долго не проживешь. В один из летних вечеров семнадцатилетний Григорий Волчанский остался лежать, избитый яблочными слегами, на проселочной дороге в Тимашевскую. Вместо головы у него как бы образовался кровавый шар, ноги вывернулись носками в землю с обычным изяществом ног, перебитых в коленях. Но сердце у Волчонка продолжало биться. А тут еще и чудо подоспело, которых, как известно, на земле много, только мы не обращаем на них внимания. В микроавтобусе «форд» по проселочной дороге возвращались с места отдыха в городе Геленджике Иван Селиверстович Марущак, Алексей Васильевич Чебрак и два обычных телохранителя по охране главы государства.

— Покойник, что ли, на дороге лежит или пьяный? — заметил лежащего Григория шофер.

— А ну-ка давайте посмотрим, — сразу же заинтересовался Алексей Васильевич Чебрак. — А вдруг в нем еще живые органы есть, мне запчасти нужны, да и все необходимое при мне.

— Смотрите, — флегматично согласился Иван Селиверстович.

Водитель осветил фарами лежащего, и Алексей Васильевич закрутился вокруг него.

— Да, почти покойник, — сообщил Алексей Васильевич, — но с уникальным сердцем, еще часов восемь работать будет, и глаза у него живые, но все равно почти покойник. — Алексей Васильевич Чебрак иногда изрекал парадоксы, но особого значения им не придавал. — Я беру его в Краснодар, если вылечу, то воспитаю, и он будет солнечным нового вида.

— Забирай, если нужно, — добродушно согласился Иван Селиверстович, который за время дороги уже выпил четыре бутылки настоящего киндзмараули.

Так в команде солнечных убийц появился Улыбчивый. Человек, ненавидящий яблоневые сады и присутствие на земле Бога.

Как-то так получилось, что инициативу в руки взял несколько эксцентричный гость, пришедший с подарком — каской и французским коньяком. После того как Стефан познакомил его со всеми, представляя под именем Григорий, совершенно ему не подходящим, он подошел к Миронову и, обойдя вокруг, вдруг резко обхватил его голову руками и слегка надавил в затылочной части большими пальцами.

— Ой! — вскрикнул Миронов и побледнел.

— Понятно, — широко улыбнулся Григорий, — голова. Болит или просто заклинивает?

— И болит, — слабо отозвался Миронов, — и заклинивает время от времени.

— Ха-ха-ха, — залился в смехе странный гость, — оригинально получилось. Это же надо так точно выразиться, «время от времени». Звучит как колокольный звон, бом-бом, а в итоге — «время от времени», сломанные часы, одним словом, ха-ха-ха… — Прервав смех, он вновь участливо спросил: — А почему вы побледнели, больно?

— Да нет, — добродушно ответил Миронов, — просто взбледнулось.

— Как я вас понимаю, — печально произнес Григорий и вдруг, резко повернув голову, острым взглядом обвел Веточкина и Хромова. И у того, и у другого создалось ощущение, что в миллиметре от их лиц прошла бешено вращающаяся циркулярная пила. «Явление УЖАСа в народе», — мысленно усмехнулся Хромов, сразу же догадавшийся, какого рода к ним явился гость.

— Что будем делать? — спросил Стефан Искра, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Нужно без шума, по-тихому, проконсультироваться с психиатром, — предложил Тарас.

— Да что он даст, твой психиатр? — огрызнулся на его слова Миронов. — Я что, дурак, по-твоему? — После этих слов он с недоумением посмотрел на свои шорты и разочарованно уставился в окно, за которым густо валил отрицающий ношение шорт мокрый снег.

— Может, само все пройдет? — неуверенно предположил Хромов, имеющий весьма смутное представление о медицине.

— Покажите его опытному и талантливому нейрохирургу, — произнес улыбающийся Григорий.

— Нейро… чего? — переспросил Миронов и добавил: — Вообще-то я с Хромовым согласен, само пройдет.

— Точно! — не обращая внимания на Миронова, воскликнул Веточкин. — Нейрохирург, Мишка из Склифа, Лутоненко, мой двоюродный брат.

— Да будет так, — поставил точку Стефан Искра. — Нейрохирург. А сейчас давайте выпьем вашего неклиновского.

— Я не пью крепкие напитки, — отказался от протянутого стакана Григорий, — они бессмысленны, безрадостны и слишком жестоки к людям.

— Это да, — согласился с ним Миронов, опрокидывая в себя стакан, — это я согласен.

Йоги, знающие о возможностях тела все, после того как достигнут духовного совершенства, уходят из жизни добровольно, как бы отпуская свой дух в космическую нирвану, а тело отбрасывая за ненадобностью. Имеются в виду настоящие йоги, а не шуты гороховые, пляшущие на битых стеклах перед публикой. Достоверно известно, что до этого расставания с телом йоги держат его в состоянии жизни более трехсот лет. После себя они оставляют множество рекомендаций по охране тела, но основной массе людей легче откинуть копыта в пятьдесят лет, чем напрягаться до трехсот. Естественно, что спецслужбы не пропустили мимо внимания эти рекомендации. Многие из них были заложены в систему обучения УЖАСа, впрочем, ими не пренебрегало и ГРУ. Одним словом, спецслужбы всех стран уважали индийских йогов. Если бы не спецслужбы, человечество так бы и прозябало в невежестве. То, что йоги использовали во имя духовного совершенства, сберегая тело от неуместно-раннего умирания в сто лет, спецслужбы использовали в ином ракурсе, хотя и не возражали против духовного очищения.

Стефану Искре в программу кодированно-цифрового обучения заложили одну из йоговских рекомендаций под названием «Утренняя роса». Человек, освоивший эти упражнения, был неуязвим для ядов. В его организме нейтрализовался и сникал даже цианистый калий, что уж там говорить об алкоголе. Стефан Искра пил вместе со всеми водку, а его желудок, печень и почки воспринимали ее как экологически чистую, родниковую воду. И Хромов и Веточкин почти одновременно поняли, что Стефан Искра водит их за нос, но виду не подали, хотя и заметили, что их понимание уже схвачено улыбчивым гостем, который через некоторое время и отвез их на «жигуленке» Веточкина в Склиф. Михаил Лутоненко, выслушав суть проблемы, оставил Миронова в больнице, а Веточкину сказал:

— Обследую и позвоню.

После Склифа Григорий подкинул домой усталого Хромова и самого Веточкина. Покидая водительское место, он широко улыбнулся и сказал:

— Будьте осторожны при въезде в гараж. До свидания.

— А вы куда? — проявил заинтересованность Тарас.

— В путь, — вежливо ответил Григорий и растворился в московском вечере, который неохотно начал превращаться в ночь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«Первая скрипка» был единственным рестораном Москвы, который соответствовал своему названию, там иногда музицировал оркестр Вивакова «Танцующий смычок». В России это редкость, в России ресторан — нечто среднее между мечтой и желанием разорвать на груди рубаху с криком «Воли хочется!». Название особой роли не играет. Если вы идете в ресторан «Стая пескарей», где в самом названии существует намек на умеренные цены — пескарик, мелочишка, какие деньга? — то пескарей вы там не увидите, днем с огнем не найдете. Вам всуропят, если самолюбие не позволит убежать, клешнястого омара, разделают его, обольют умопомрачительным соусом, дадут бутылку с хорошим для Москвы вином и предъявят счет, имеется в виду, что выгребут весь кошелек, а могут и перстни с пальцев посдергивать, если в кошельке будет недобор. Затем проводят до двери с улыбчивым предложением «Приходите еще», а вы с вежливой улыбкой, по-другому нельзя, престиж и репутация обязывают, скажете: «О да, конечно!» И лишь позднее, за баранкой автомобиля, вы разбудите свою искренность мыслью: «Ни хрена себе пескарик!» Такова основная часть московских ресторанов: или дорого и плохо кормят, но зато девушки-топлес обслуживают, или очень хорошо кормят, готовят блюда на высшем уровне любой мировой кухни, пригласят понравившуюся девушку, подмигнут и призовут мальчика, но пускают не всех, только избранных. Сам черт в этих ресторанах ногу сломит. Написано «Китайская кухня», а там подают поджаренную на краснодарском масле лапшу московского мукомольного комбината номер один, перемешанную с креветками, которыми торгуют бабушки возле входа в метро. Ресторан «Первая скрипка» был не таким, он был настоящим и колоритным, как парижский «Мулен Руж», но свой, московский, бзик все равно сохранил — в «Первую скрипку» вообще никого не пускали, кроме специально приглашенной публики. Видимо, в расчете на то, что остальные смогут попробовать ресторанные деликатесы во время революционных погромов. Игорь Баркалов иногда удивлялся этому факту, этому избранничеству людей, которых сблизила и повязала кровными узами родства качественная и дорогая пища, употребляемая ежедневно из года в год. До того как Игорь стал работать в ресторане «Первая скрипка», он не замечал за собой тяги к философским размышлениям и сам любил хорошо поесть, но после того как в свободное от работы время завел знакомство с чудаковато-фанатичными московскими диггерами, философия то и дело обрушивалась на него с вопросами. Однажды в компании своих новых друзей они изучали подземный, околофундаментный мир Москвы. Старший группы указывал ему то на одну, то на другую дыру, образовавшуюся в результате провала почвы в неведомо откуда взявшиеся пустоты, и говорил:

— Очень скоро с поверхности московские дома все чаще и чаще будут опускаться в наши владения, и мы будем общаться с жителями на уровне третьего этажа.

Он рассмеялся, но в его смехе было мало веселого, он любил Москву. Далее они пошли вдоль какой-то бурлящей зловонной реки в бетонном русле.

— Канализация, — объяснил ему Давид, московский диггер. — Несет отходы посетителей трех ресторанов, включая твой, элитарный, четырех гостиниц, ста жилых домов и двух правительственных учреждений.

Группа была в специальных ароматизированных респираторах, и поэтому Игорь пошутил:

— Река с шанельным запахом.