Люди полной луны

— Добро, — кивнул Хромов и махнул рукой Веточкину, показывая на стаканы.

Веточкин о чем-то оживленно разговаривал на другом конце стойки с немолодым мужчиной. Глубоко запавшие глаза с темными кругами вокруг, обвисшие щеки и весь вид показывали, что мужчина не жилец на этом свете. Увидев сигналы Хромова, Веточкин, извинившись, подошел и взял протянутый ему стакан.

— Ужинаем здесь.

Через несколько минут глубоко потрясенный Веточкин, восстановив дыхание, спросил у Хромова сдавленным голосом:

— Это жидкий перцовый баллончик?

Хромов, настороженно глядевший на него, ответил вопросом на вопрос:

— А что? — И тоже выпил.

Придя в себя, Веточкин смотрел на Хромова восхищенными глазами.

— Хорошо, ей-богу, хорошо!

За ужином наконец-то заговорили о главном.

— Знаешь что, Хромов, — осторожно начал Веточкин и с подозрением покосился на соседний столик, где веселилась шумная компания телевизионщиков, побросавшая на пол аппаратуру. — Ты УЖАС помнишь?

Помнил ли УЖАС Хромов? Конечно, помнил. Точно так же, как помнил о нем каждый член следственно-оперативной группы, работавший когда-то над раскрытием нестандартного убийства Сергея Васильева. Почти каждый из группы чувствовал себя тогда уязвленным. Профессионалы не любят, когда к ним относятся насмешливо, с пренебрежением.

— Ну? — не стал отвечать на вопрос Хромов и тоже с подозрением покосился на телевизионщиков.

— Вот что, — решительно проговорил Веточкин. — Молчим, едим, принимаем еще по сто грамм перцового средства самозащиты и уходим.

— Куда?

— В пельменную, — весело рассмеялся Веточкин.

Пельменная оказалась рестораном «Испанская кухня». Веточкин и Хромов были людьми опытными и поэтому еще по дороге стали выяснять свои финансовые возможности. У Хромова в кармане лежали снятые утром со счета деньги на «давно присмотренную шубу» для жены, а Веточкин получил зарплату, к тому же ему вернули десятитысячный долг за проданную «шестерку». «Нормально!» — решили они, и ресторан «Испанская кухня» оказался как нельзя кстати.

— Я недоумеваю, — говорил Хромов Веточкину, — почему ГРУ? Нормальное государственное учреждение, защищающее интересы страны. А мы постоянно натыкаемся на его деятельность в виде трупов и пытаемся, что самое смешное, возбудить по ним уголовные дела. Что-то перекосилось за последние пятьсот лет в Государстве Российском.

— Да, — согласился с ним Веточкин. — Трупы, сотворенные государственными учреждениями, всегда служат укреплению мира и созидательного труда, а Тассов Ананий — ученый-биолог, даже больше, он работал в области генетических форм, направленных на создание человекообразных носителей трансплантационных органов для пересадки человеку.

— А ГРУ здесь при чем? — не сдавался Хромов, все сильнее и сильнее увлекаясь поеданием стоящего перед ним блюда. — Это разведка, там хорошие ребята работают, Искру Стефана, например, ты знаешь.

— Стефан, во-первых, совсем не ГРУ, а во-вторых, ты спросил, я ответил и тем самым совершил должностное преступление.

— Ну да, — согласился с ним Хромов и запил мясо красным вином. — Шон Тинь, например.

— Шон Тинь? — удивился Веточкин. — Звучит как-то по-голливудски, это новый актер?

— Ну, Тарас, — изумился Хромов, подвигая к себе крабово-маслиновый салат, политый каталонским травяным соусом. — Неужели Хонда ваш агент?

— Хонда? Мы же не об автомобилях говорим. Или Тассов попал в аварию?

— Хорошо, Тассов, — сдался Хромов, запивая салат вторым бокалом красного вина. — Возвращаемся к ГРУ. Скажи мне, Веточкин, почему ГРУ застрелило Тассова?

— ГРУ не стреляло, — поправил его Веточкин и задумчиво воткнул вилку в свиную ножку. — ГРУ ищет киллеров. Тассов был под их «крышей».

— Ох, — удивился Хромов и съел кусочек баскского прессованного сыра. — Уеду я, наверное, на Аляску и стану чукчей. Тюлени, море, и никто никому не нужен. Хорошо!

— Рыба, — поддержал его Веточкин, — одичавшие пограничники, — мечтательно протянул он и неожиданно, с удивившей Хромова энергией, стал жадно поедать свиную ножку.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Полковник Краснокутский вызвал к себе в кабинет руководителя отдела по борьбе с распространением наркотиков Ростоцкого и спросил:

— Амиго, мне пришло из Таганрога неофициальное сообщение. Самсонов спрашивает, действительно ли наркокурьер Алиев, всем нам известный под кличкой Морс, которого недавно задержали в Таганроге с опиумом, выполнял оперативное задание твоего отдела?

— Морс?! — возмущенно удивился Ростоцкий. — Вот гад, а я думаю, куда же он делся… Да, Апиев выполнял оперативное задание.

— Понятно, амиго, — скучным голосом произнес Краснокутский. — Оперативное задание? Продавал в Таганроге полкилограмма опиума? Покажи-ка мне, капитан, разработку, объясни мне, дураку, в чем смысл этого задания.

— Господин полковник, дело в том, что эта скотина Морс поперся туда самостоятельно. Его там взяли, но здесь он участвует в разработке против Ольгерта, и очень важно, чтобы его освободили, иначе целый год можно псу под хвост выкинуть.

— Ага! — оживился Краснокутский. — Он в операции против Резаного, это хорошо, амиго. Я позвоню Самсонову, но за результат не отвечаю, они там вредные. Вот если бы обмен произвести?

— Пока из Таганрога никто и не попадался, кроме Карлуши, — пожал плечами Ростоцкий.

Владимир Иванович Логинов, более известный под кличкой Карлуша, находился в состоянии активной депрессии. Ему не хотелось спать, пить, есть и жить. Единственное, что он делал с удовольствием, так это курил. Карлуша понимал, что за убийство ростовского каталы Племянника ему грозит возмездие с двух сторон: снисходительное — со стороны закона, и убийственное — со стороны его жертвы. Племянника в зоне не простят. После того как его случайно, а поэтому вдвойне обидней, опознал в КПЗ таганрогский зампрокурора Миронов, Карлушу перевели в СИЗО, и он сидел в камере на втором этаже вместе с пятью пожилыми подследственными тихого нрава, на которых из-за обрушившейся депрессии не обращал внимания.

Карлуша, как каждый третий зек страны, был осведомителем. А в Таганроге состоял на связи у Катаева, старшего следователя прокуратуры по особо тяжким преступлениям. Миронов об этом не мог знать. Поэтому, лежа на нарах, Карлуша думал: «Хочу в Таганрог, зачем мне Сочи?» Хотя, если разобраться, в его положении — убийство при отягчающих — особой разницы не было, что Сочи, что Таганрог…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Глория Ренатовна Выщух была приглашена Самвелом Тер-Огонесяном в городской Театр имени А.П. Чехова на премьеру спектакля «Мещанин во дворянстве». Впервые в жизни ей пришлось принимать участие в некоем подобии эксцентричности, ибо на ее 190 сантиметров роста Самвел смог представить лишь свои слегка округлые 178. При этом у Самвела были пронзительные глаза, черные жесткие волосы, выразительные губы и преисполненная внутреннего достоинства осанка. Он мог быть похожим на Наполеона, но великолепный, в стиле а-ля Фрунзик Мкртчян, армянский нос начисто зачеркивал это сходство. На Самвее был черный дорогой костюм, белая, в нантских кружевах, дорогая рубашка, темный, с классическими золотыми разводами, дорогой галстук и черные, с отрицающим вульгарность блеском, дорогие туфли. Глория Ренатовна была вся в ниспадающем, темном, дорогом и ненавязчиво прочерчивающем самые потрясающие части ее тела. Когда они вошли в уже многолюдное фойе театра, где собралась самая элитарная часть города, то, судя по лицам, обратившимся в их сторону, стало понятно, что премьера спектакля потеряла свою актуальность.

Полковник Самсонов, пришедший на премьеру не по своей воле, а по воде супруги Стефании Алексеевны, был в меру солиден и в меру раздражен, когда увидел Самвела Оганесовича Тер-Огонесяна в обрамлении Глории Ренатовны Выщух. «Королева и жулик», — бессознательно подумал Самсонов и усмехнулся. Он знал, что Самвел не жулик, но живописное, если не сказать высокохудожественное, появление колоритной пары толкнуло его на это попахивающее театром сравнение.

— Ты что, Иосиф? — подозрительно глядя на полковника, спросила Стефания Алексеевна и, проследив за его взглядом, понимающе кивнула: — Ты прав, по ним давно тюрьма плачет.

— Да ты что, Стефания? — испуганно взглянул на жену Самсонов. — Она же твоя школьная подруга.

— Кто?! — изумилась Стефания Алексеевна. Внимательно вглядевшись в Глорию Ренатовну и узнав, равнодушно признала свою ошибку. — Господи, как она разжирела и овульгарилась, ее трудно узнать.

«Бабы, — с усмешкой подумал Самсонов и остро позавидовал Самвелу. — Хорошо одевается, стервец, дорого. Надо его проверить на вшивость. Глория не та женщина, чтобы тянуть пустышку». Самсонов лукавил, он знал, что Самвел законно обеспечен и живет вне криминала, но ему доставляло удовольствие так думать, хотя это были и нетипичные для него думы.

В России с давних пор сложились твердо действующие стереотипы: армянин должен быть богатым, русский — бедным. Богатому армянину даже не завидуют, даже уголовный розыск, даже отделы по борьбе с экономическими преступлениями, в прошлом ОБХСС, не возбуждаются при виде богатого армянина. Но богатый русский — это нонсенс, это — никто по-другому не думает — жулик, ворюга, взяточник. Ему завидуют соседи, а силовые ведомства сразу же, безо всяких оснований, берут его — на всякий случай — в оперативную разработку. Это невозможно объяснить. На третьем и особом месте в этих сложившихся странностях стоят евреи. Им завидуют почему-то всегда, и даже если еврей беден, то соседи и правоохранительные органы пребывают в полной уверенности, что еврей богат, по очень хорошо маскируется под бедного… Самсонов мысленно усмехнулся и подумал: «Действительно, почему это на Самвела нет ни одной анонимки, а на скромно-богатого Румянцева, хозяина автомастерской, их присылают чуть ли не каждый день?» Самсонов не успел додумать эту мысль. Стефания Алексеевна слегка дернула его за рукав и проговорила:

— Иосиф, прекрати думать о всякой чепухе, пойдем в зал, уже прозвенел второй звонок.

Театр имени А.П. Чехова — гордость города. Город был горделивым. У него имелись театр, море, шарм, жизнеутверждающие заводы и традиции. Он был наполнен сюжетами, интеллигенцией, хулиганами, жлобами и студентами. Это, конечно, никак не характеризует город, но он отличался особым обаянием, потому что совершенно случайно во время своего основания попал в облако звездной пыли, и она вместе с цементом, кирпичами и фундаментами легла в его основанис. Почти в каждом таганрожце существовала невозбранимая придурь, но попадались и такие, которых можно было считать идиотами на севере, но юг, с его тягой к выпуклости и чрезмерности, превращал их в маньяков. Таково было мнение инспектора уголовного розыска.

Игорь Баркалов стоял возле подъезда Театра имени А.П. Чехова, гордости города Таганрога, и думал: «Дать Самсонову досмотреть первый акт или вызвать сразу?» На этот раз из могилы было извлечено тело Светланы Баландиной. Она погибла в результате трагического и нелепого случая — от «рогов» троллейбуса. На подъезде к остановке «Центральный рынок» троллейбус слегка подпрыгнул на ухабе, слегка вильнул, и эти самые «рога», соскочив с проводов, ухнули вниз. Один из них и упал в центр головы беззаботно болтающей со своим однокурсником Светланы Баландиной. Однокурсник, высокий и смазливый Виктор Ригин, сразу же потерял сознание, ибо кровь, брызнувшая из головы Светы, окропила ему лицо так густо и беспросветно, что многочисленные люди на остановке решили, что «рог» упал именно на него. Ригин упал навзничь и не двигался, а Света, сделав два шага назад, уперлась спиной о стенку троллейбусной остановки, обхватила голову руками и, съехав по стене, умерла. Похороненная вчера, сегодня Света лежала в сквере завода «Красный котельщик». Лежала за грядой декоративного кустарника, обрамляющего аллею, на свежеподстриженной траве газона под ярким фонарем. Это было наглостью. Неведомый и жуткий эстет причесал ей волосы, расправил складки на платье, сложил руки и положил розу на грудь. Опергруппа окружила этот круг света, молчала и не двигалась…

Светлана Баландина училась в музыкальном училище по классу фортепьяно. Рядом с училищем находился радиотехнический институт и неподалеку, рукой подать, медицинское училище и факультет иностранных языков педагогического института. Центр города и студенческой жизни, перекресток сексуальных открытий, постоянное ожидание и готовность к любовным приключениям. Радостное волнение от предвкушения головокружительного интима и лихорадочное, на грани шизофрении, состояние влюбленности, которая в летнее время напоминает припадок.

Света была очаровательно-соблазнительна и соблазнительно-очаровательна одновременно. Тонкие черты юного лица, чуть затененного хрупкими мерцающими очками, придавали ему выражение некой многообещающей тайны и притягивали к себе взгляд любого и каждого мужчины города Таганрога. При виде ее молодые, и даже очень молодые, и даже совсем еще сопливые мужчины со стуком ставили на стол летнего кафе свои бутылки с пивом, переглядывались, с восхищением мотали головами и произносили озадаченно-восторженно: «Это да!… Это телка!… Это баба!…» Некоторые произносили другие слова, и даже нецензурные, но восторг их был неподдельным, а непосредственный и наивный мат выражал высшую степень признания красоты. Просто в городе Таганроге, также как в Ростове-на-Дону и остальных городах юга России, не все знают другие слова для передачи бурных внутренних эмоций сексуального оттенка, но зато все умеют увидеть и оценить.

Именно эти возгласы сопровождали каждый шаг Светы по родному городу и окутывали ее прозрачным облаком мужского восторга и желания.

Но был у Светы Баландиной один существенный, неведомый даже ей самой, недостаток. Об этом знали только родители Светы, отец-хирург и мать-онколог. Только они знали, что внутри Светы вызрела и вот-вот должна была взорваться болью и последующей за ней смертью нелепая и не оставляющая шансов болезнь — саркома, рак костного мозга и соединительных тканей. Поэтому, когда на них обрушилась весть о трагической смерти дочери, они решили, что «рога» троллейбуса сорвались не случайно, их столкнула рука Бога…

Миронов обвел свой прокурорский кабинет взглядом, встал с кресла, подошел к окну и посмотрел со второго этажа на Лермонтовский переулок. Ничего не увидев из-за пышной зелени акаций, заслонявших окно, он вздохнул и прислонился лбом к стеклу. Он вспомнил, как совсем недавно жил полнокровно и яростно, как расследовал до конца не доведенное дело об убийстве Сергея Васильева, вспомнил московский загул и Стефана Искру.

В дверь кабинета постучали.

— Войдите, — уныло согласился со стуком Миронов.

В кабинет вошел старший следователь прокуратуры по особо тяжким преступлениям Катаев.

— Что там у тебя? — уже взяв себя в руки, начальственно спросил Миронов.

— Нужно перевести из сочинского СИЗО в наше Карлушу, он мне нужен.

— Карлушу? — удивился Миронов. — Он же убийца, я его опознал в сочинской КПЗ, он под склерозника косил, а тут я… — Миронов осекся. — Зачем он тебе?

— Он мой осведомитель, — сообщил Катаев. — Хочу его в камеру к Рыжему посадить, может, что и узнает новое о хищениях в порту.

— Боюсь, это будет не так легко сделать, — озабоченно произнес Миронов и, достав из кармана портсигар с выдавленным на нем профилем Анны Ахматовой, закурил свои любимые сигареты «Наша марка».

— Они просят обмен. Мы им Алиева, того, что задержали в парке с опиумом, а они нам Карлушу.

— Так в чем же дело?

— Вот. — Катаев протянул ему заполненный бланк об этапировании подследственного Алиева в Сочи. — Ваша виза на эту бартерную сделку нужна.

Миронов расписался на бланке и поинтересовался:

— Что ты думаешь об этом выкапывателе девушек из могил?

— Этим ребята Самсонова занимаются, — скептически ответил Катаев. — На мой взгляд, все дело в эстетике, в психическом заболевании и в гипертрофированном чувстве справедливости. Я думаю, что занимается этим человек, имеющий какое-то отношение к творчеству.

— Интересно, — вяло произнес Миронов. — На такое действительно только Вагнер и отважится, надо все-таки съездить на место преступления, они еще там?

— Да, — кивнул головой Катаев и вышел из кабинета.

Миронов снова подошел к окну, прислонился лбом к стеклу и, вновь улыбаясь самому себе, лицемерно подумал: «Как все-таки скучно быть начальником…»

Не высказав своей идеи об установлении автомобильной звуковой сигнализации возле свежих захоронений Самсонову, Слава Савоев не смог о ней умолчать в присутствии Игоря Баркалова.

— Представляешь, как гуданет в двенадцать ночи среди могил, и, можешь не сомневаться, сразу двух зайцев убьем.

— Зайцев? — флегматично поинтересовался Игорь.

— Да, двух! — восторженно подтвердил Савоев, не обращая внимания на флегматичную отстраненность Игоря от его рационализаторского предложения.

— А почему не лисиц, чернобурок, например? — продолжал поддерживать разговор Игорь, думая о чем-то своем, не связанном с системой сигнализации на кладбище.

— Лисиц? — скептически переспросил Савоев, с подозрением глядя на задумавшегося Игоря.

— В смысле? — наконец-то очнулся Игорь и с некоторой оторопью взглянул на Савоева. — Какие лисицы, Слава, что ты ко мне прицепился? — накинулся он на оперуполномоченного. — О деле надо думать, а не о воротниках для своих любовниц.

— Вот именно, о деле! — вспыхнул возмутившийся Слава и, остановив направляющегося к оперативной машине Степу, сообщил ему, кивая в сторону Игоря Баркалова: — Одна чернобурка на уме у парня.

— Что? — не понял Степа, с недоумением глядя на Савоева.

— Чернобурка, — объяснил ему Слава и, заметив подъехавшую «Волгу» Миронова, сообщил: — Прокурор приехал, одним словом…

Увидев выходящего из черной «Волги» Миронова, Самсонов оглядел свой костюм и подумал: «Интеллигенция нагрянула».

Не обращая внимания на прокурора, он подозвал к себе Степу, Игоря и Славу, оглядел их и задал нетрадиционный вопрос:

— Как вы думаете, Миронов в этом деле не может быть замешанным?

Сыщики переглянулись между собой и чуть не хором ответили:

— Может.

— О чем это вы? — вежливо спросил Миронов, подходя к Самсонову. Ермаков крутился возле криминалистов-экспертов и не подошел вместе с ним.

— О судьбе, — вяло и слегка грустно ответил Самсонов, указывая на место, где недавно лежало тело Светы Баландиной, уже увезенное в ставший для него привычным морг. — Есть что-то в этих выкапываниях вызывающее, какая-то театральная подоплека и крик души, эдакий поэтический вызов…

Миронов, продолжая стоять в позе идиота, с силой захлопнул портсигар и прищемил себе палец, что в какой-то мере повлияло на выражение его лица. Оно стало более осмысленным.

— А девчонка красавица была! — заметил Ермаков.