Помоги проекту - поделись книгой:
— Нужно объединяться. И чем быстрее, тем лучше. Единство коммунистов — непременное условие деятельности партии. Это архиважно. Обе партии стоят на позициях Коминтерна. Значит, разногласия могут и должны быть преодолены.
Он говорил доходчиво и понятно.
Ленин дружелюбно улыбнулся, сощурил в лукавой усмешке глаза и стал расспрашивать о недавней схватке американских коммунистов с социалистами.
Потом были еще встречи с Лениным. Владимир Ильич всегда был рад американскому коммунисту. Они говорили о многом: о мировом рабочем движении, о международном империализме, о Шаляпине, о волне судебных процессов над коммунистами, прокатившейся по многим странам Европы и Америки. По просьбе Ленина Рид написал для него записку о рабочем и коммунистическом движении в Америке. Затем большую статью об этом же в журнал «Коммунистический Интернационал».
Джон Рид решил пробыть в России еще несколько месяцев. Он настойчиво изучал самую необычную в мире страну. У него возник замысел еще двух книг о русской революции.[4]
Рид ездил на Волгу, в города Подмосковья, знакомился с молодежью. Он жил бедами и радостями советских людей. Как все, ел жидкую овсяную кашу, пил морковный «чай» без сахара, мерз и простужался. К нему привыкли у нас и считали своим.
Перед отъездом на родину Рид снова побывал в гостях у Ленина и получил от него предисловие к своей книге «Десять дней…».
Владимир Ильич писал: «…Эту книгу я желал бы видеть распространенной в миллионах экземпляров и переведенной на все языки, так как она дает правдивое и необыкновенно живо написанное изложение событий, столь важных для понимания того, что такое пролетарская революция…»
Вначале Рид хотел перейти северо-западный фронт, попасть в Латвию и оттуда морем пробираться в Америку. Он проехал на поезде до прифронтовой полосы, несколько километров прошел пешком и вынужден был вернуться обратно: впереди находились белогвардейские заставы.
Не добившись успеха, Рид решил пробираться на родину прежним путем — через Финляндию. На Карельском перешейке он беспрепятственно перешел границу, добрался до Або и пытался устроиться на пароход, уходивший в Швецию.
Его арестовали.
В камере финской каталажки задержанный числился под № 42. Тюремной администрации было известно, что он американский гражданин и коммунист Джон Сайлас Рид.
Узника содержали в сырой и грязной камере. Кормили тухлой солониной и сырой рыбой. На его теле стали появляться язвы и гнойники. Закровоточили десны, расшатались зубы.
Арестанта не трогали, не вызывали на допросы. А время шло… Он понял, что его не расстреляют финские белогвардейцы, а дадут возможность умереть «собственной смертью».
Рид догадывался, что чиновники из госдепартамента знают о его местопребывании и лишь делают вид, что им ничего не известно об аресте гражданина Соединенных Штатов в чужой стране.
В Финляндии и на этот раз нашлись верные друзья — среди них все та же леди Инкери. Они помогли спасти Рида.
По указанию Ленина через соответствующие органы было предложено обменять его на двух финских профессоров, арестованных за участие в антисоветском заговоре.
Говорят, что Ленин сказал так:
— За Джона Рида можно отдать целый университет…
Просидев несколько месяцев в финляндской каталажке, исхудалый, больной журналист через Эстонию вернулся в Советскую Россию. В Америке не нашлось места для «нежелательного» гражданина.
В Москве Рид с головой окунулся в работу. Он присутствовал на заседаниях Второго конгресса Коминтерна и был избран членом его Исполнительного комитета. Именно по инициативе Рида делегации обеих американских компартий уже на третьем заседании конгресса под аплодисменты всего зала сделали совместное заявление о своем объединении. И вместе с другими делегатами этому заявлению аплодировал Ленин.
Потом Рид ездил в Баку, на съезд народов Востока, а по возвращении в Москву он заболел брюшным тифом. В первое время он только отшучивался, не собираясь лечиться. Не предполагал, насколько серьезно его положение. По настоянию друзей журналиста положили в больницу.
17 октября 1920 года его не стало. Он умер в возрасте тридцати трех лет, так и не повидав больше Америки, «разлюбленной и любимой».
Джона Рида похоронили в Москве, на Красной площади, у кремлевской стены.
Станислав ГАГАРИН
ГОРИТ НЕБО
Когда уставали крылья, он любил сидеть на клокастом суку высохшей лиственницы, прикрыв глаза пленкой морщинистых век и спрятав голову в плечи. Его иссиня-черные перья топорщились, тяжелый клюв устало лежал на груди. Он был очень стар, этот большой черный ворон. Давно-давно перебрался он через ледяной пролив, и, забирая все дальше в сторону, откуда по утрам встает солнце, ворон добрался до этих мест, похожих на те, где он родился.
…Скрип снега. Еще и еще. Ворон медленно приоткрыл глаза. Из-за мохнатых снежистых лиственниц показался человек в меховой одежде. Он шел, покачиваясь, с трудом вытаскивая ноги из глубокого снега. Грудь пересекала широкая ременная петля.
Человек тащил за собой нарту. Рваные, неровные следы, оставленные человеком на снегу, зализывал гладкий след нартовых полозьев.
Человек упал. Перестал скрипеть снег. И тишина оглушила человека. Он вздрогнул, рывком поднялся. И снова заскрипел снег.
Ворон зашевелился. Ему захотелось взлететь, сделать круг, посмотреть поближе. Но он был слишком стар для праздного любопытства и остался сидеть неподвижно. Только глаза ворона долго смотрели в спину человека, а человек все шел и падал, поднимался и шел…
…Зимние полярные сумерки быстро затягивала темень. Из носика закопченного чайника выплеснулась вода и с шипением упала на угли.
От утонувшего в кружке куска рафинада бежали вверх пузырьки.
«Как шампанское», — подумал человек.
Он встал и подошел к нарте. Осторожно стал разворачивать шкуры. Показалось поросшее редкой щетиной, изможденное, худое лицо. Оно подернулось легкой гримасой, и на нем загорелись лихорадочные глаза. Больной зашептал. Сначала спокойно, потом нервничая и задыхаясь, судорожно дергая губами.
«Опять бредит».
Человек поднес ко рту лежавшего кружку с чаем.
— Выпей, Коля, выпей. Чай это, сладкий… Ты давно ничего не ел. Выпей…
Больной зашевелился, пытаясь привстать. Человек подложил ему руку под голову и стал осторожно поить чаем. На мгновение глаза больного стали осмысленными. Но он не допил чая, откинулся назад, и снова судорожно дернулись губы.
Человек наклонился над ним.
— Коля, что ты?
Еще ниже склонил голову. И услышал — в который раз!
— Потуши… небо… Небо… Небо потуши…
«Дорогая Майка!
Сегодня твой Яшка организовал каток. Собственно, устроил его мороз, а я только наладил свои старенькие коньки и страшно горжусь, что в полном одиночестве гоняю по замерзшему озеру, а ближайшее селение отсюда за сто километров. Впрочем, вру. Слыхал, что за двадцать живут двое парней на метеостанции. Но их я и в глаза не видел.
Да, сегодня пятое октября на исходе, у нас на Черном море еще купаются, поди, а мои подопечные реки замерзли. Валерку, помощника, две недели назад увез вертолет, а начальник Мейвеемского гидропоста — так я, кажется, пока именуюсь — остался до рекостава. Сейчас все работы свернуты, приборы уложены, жду, когда и меня заберут отсюда. Да вот письмо тебе решил написать. Правда, отправлю его только по возвращений на базу, но тогда и не до писем будет. Отчеты и отчеты, а потом к тебе побыстрее. С аэродрома на такси в институт. Удивлю всех, в том числе и тебя, своей рыжей бородой. Потом сбрею ее, сошью смокинг и отправимся с тобой, Майка, во Дворец бракосочетания с заявлением по всей форме положенной написанным, и снизойдет на нас благословение бож… то бишь регистраторшино.
Нет, Майка, соскучился я по тебе очень. Шутка ли — два года уже прошло. Скорее бы в отпуск! Если меня снимут дня через два, три недели на отчет, по двадцать часов стану работать, к Октябрьским праздникам буду в Одессе.
Что нового, спросишь?
Сейчас обеспечиваем научными прогнозами горняков. Главное здесь, на этой земле, золото. И вода. С помощью ее золото добывают. Нет воды — нет золота.
И геологи с горняками бьют челом нам, незаметным гидрологам, которые организуют им водичку.
Вот и сидим на гидропостах, определяя минимум и максимум уровня всех этих «веемов», как называются по-чукотски реки. А их тут — бог мой — легион!
А вообще работы, Майка, много, и интересной. Покинешь альма матер, поработаем вместе…
Утро 6 октября. Пишу после завтрака, устроенного из последних запасов. Умывался в проруби. Блеск! Кажется, я понимаю тех парней, что удивляют мир, ныряя в ледяную воду. Погода, Майка, отличная, и я надеюсь, что это письмо начнет сегодня длинный путь до Одессы…
Знаешь, мне сейчас в голову пришла интересная идея. Когда я… Стоп! Какой-то тип нарушает таежный покой. Точно! Летит! Извини, бегу…»
Машина скользнула над лесом и прошла слева от махавшего шапкой Якова. Сначала исчез за лиственницами самолет, потом затих гул мотора.
— Мне сделали ручкой, — сказал Яшка.
Он снял шапку и раскланялся вслед улетевшему АН-2.
«Наверно, на метеостанцию двинул», — с надеждой подумал Яшка.
Тайга молчала. Яшка вздохнул, надел шапку и поддал ногой пустую консервную банку. Она, разорвав тишину, со звоном ударилась в дверь дома.
— Хулиганишь, начальник? — сказал Яшка.
Говорить вслух было неловко. Угнетало сознание того, что уж очень небольшая плотность населения на этом куске планеты.
«А ведь людям надо бывать иногда там, где их совсем мало, — подумал он, — чтобы осмыслить свою сущность. Здесь этому никто не помешает…»
— Ты, философ с Молдаванки, — снова вслух сказал Яшка. — Взгляни лучше, все ли у тебя готово, да черкни пару строк Майке…
«…Видишь, как неприятно разочаровываться. Но я жду этот летающий примус на обратном пути. А сейчас — пока. Надо вещи уложить да перетащить их к площадке. Она рядом, на галечной косе моей главной речки. Значит, до встречи в родной Одессе. До свиданья, Майка, до свиданья. Прощаюсь в рабочем порядке с обычными для моих посланий атрибутами (см. «Руководство по написанию любовных писем»).
— Мы идем по Уругваю, ночь — хоть выколи глаза, — мурлыкал он, бережно собирая журналы наблюдений. Потом перевязал их шпагатом и сунул в большой, когда-то зеленый, рюкзак. Все остальные вещи Яшка уже перетаскал на площадку.
Выпрямился во весь рост и с грустью оглядел стены.
— Ну, будь здоровчик, гидрообитель, — сказал он.
Вскинул рюкзак на плечо… На пороге захотелось повернуться. Остановился. И упрямо потянул за собой дверь.
…Сразу удивило, когда самолет прошел очень низко и поперек полосы. Стрекотание мотора постепенно затихло справа и вновь стало набирать силу с другой стороны.
— Вам бы в ледовую разведку походить, пижоны, — ворчал Яшка, направляясь к вымпелу, сброшенному с самолета, который прошел второй круг.
Снова замирало стрекотанье. На этот раз, видно, совсем.
Неопытная рука второго пилота, прозевавшего нужный момент, заставила Яшку долго разыскивать вымпел в зарослях тальника.
Он развинтил металлический цилиндр и осторожно расправил свернутый в трубку листок.
«С получением сего вам надлежит прибыть на метеостанцию «Осиновая», находящуюся в двадцати километрах к юго-западу от Мейвеемского гидропоста, и временно исполнять обязанности заболевшего начальника станции».
— Зачем вы Яшку Водяно-о-го, ведь он ни в чем не виноват, — жалобно пропел он.
И добавил:
— Ну что ж, судьба сделала ход конем. Уступим ей одну пешку.
Он подошел к куче всякой всячины, которую он натаскал на площадку, надеясь увезти вместе одним «бортом».
Поделиться книгой: