Помоги проекту - поделись книгой:
Нами оставлена засада в квартире Кернау и в его мастерской».
«Кто не бывал в Гринциге, тот не заглядывал в душу Вены, не слышал биения ее сердца» — так вам скажет любой коренной житель столицы на берегу Дуная.
Длинными террасами ласково жмутся к подножью холмов знаменитого Венского леса тихие улочки одноэтажных домов. Словно белыми руками соединились они нескончаемыми каменными заборами. К вечернему часу улицы сберегают для венцев прохладу и аромат, настоянный дубовыми рощами Венского леса и виноградниками, завившими холмы причудливыми локонами зеленой листвы. Они спускаются и на плечи Гринцига, простираются над двориками бархатистыми париками.
Спускается за холмы Венского леса солнце, Послав прощальный огненный поцелуй Дунаю, и тогда оживают доселе дремотно-спокойные улицы, дома, дворы бесчисленных гастхаузов и погребков. Светлячками вспыхивают под виноградными «крышами» фонари, окруженные разноцветным хороводом бабочек и мотыльков. Словно хор цикад, стучат смычки настраиваемых скрипок. И венцы спешат в Гринциг насладиться песнями Вены, простыми и прекрасными, как соловьиные трели, что подстерег где-то здесь, неподалеку, король вальсов Штраус, охотясь за мелодиями своих «Сказок Венского леса».
Мари часто приходила сюда со своими университетскими друзьями. Они любили сидеть за грубо сколоченными деревянными столами под звездным небом, слушать винер-лидер[10] которые, будто полевые венки, сплетало из нот и слов трио музыкантов. Музыканты переходили от стола к столу маленького, уютного гастхауза, и часто сами гости подпевали солисту, размахивали в такт песни гранеными кружками с добрым вином, которое хозяин и его домочадцы приготовили из собственного винограда.
Бломберг давно мечтал побывать в знаменитом Гринциге, но приехать сюда удалось лишь теперь. Не та Вена. Но Гринциг, словно в знак протеста, пытался сохранить некоторые свои обычаи.
Они оставили «штайер» на одной из улочек и вошли в калитку того гастхауза, где раньше так часто бывала Мари.
Мари и Бломберг заняли небольшой столик в самой глубине двора. С трех сторон их окружали виноградные лозы, и они сидели, будто в беседке. За их спиной тут же начинался виноградник. Он круто взбегал на холм, теряясь в вечерней мгле Венского леса.
Хозяйка гастхауза узнала Мари и приветливо ей кивнула. Она подозвала одну из своих дочерей, выполнявших обязанности официанток, и вскоре миловидная девушка принесла Бломбергу и Мари по кружке белого вина.
Зоркий глаз хозяйки, должно быть, заметил на лице Мари следы усталости и перенесенного напряжения. Она знала, чем лучше всего помочь гостю в своем доме. Хозяйка подошла к музыкантам, которые настраивали свои инструменты, и что-то им шепнула. Они тут же поднялись и направились к столику Мари.
Впереди с аккордеоном шел среднего роста, чуть грузный седой музыкант. Ворот белой рубахи у него был распахнут. Кисти рук спокойно лежали на клавиатуре, но длинные пальцы уже беззвучно перебегали по черным и белым перламутровым кнопкам и клавишам, словно в последний раз репетируя песню, которую еще держали в плену молчания инструменты.
Лицо Мари слегка порозовело. Огромное нервное напряжение, в котором она находилась весь этот день, теперь разжало свои страшные тиски. Взгляд девушки смягчился. Улыбка тронула ее пухлые, красиво очерченные губы.
Бломберг положил свою руку на руку Мари. Глаза их встретились. И ему сразу передалось ее настроение, переполнило сердце огромным, ни с чем не сравнимым счастьем. Он увидел в глазах любимой и волшебный отблеск далеких звезд, и задорный танец ночных светлячков. Бломберг хотел сказать, как бесконечно дорога ему Мари, но не мог произнести ни слова, так много их готово было сорваться с уст.
Музыканты полукругом встали у их столика. И вдруг птицами вспорхнули к скрипкам смычки, развернул свои перламутровые плечи аккордеон, вздохнул, словно певец, готовясь взять высокую ноту, и зазвенела улетая к самым вершинам Венского леса, мелодия первого куплета…
Мари вздрогнула и невольно оглянулась. Ей почудилось, будто кто-то пристально и неотрывно смотрит на нее. Но в ту же секунду все вокруг дружно подхватили припев и увлекли Мари в стремительный хоровод песни.
Бломберг любовался и восторгался Мари. Это о ней пели сейчас скрипки! О ее молодости, красоте, любви к жизни…
И снова над Гринцигом голубиной стаей взлетали слова припева, не пугаясь ночи, смело бросались навстречу неведомому.
«…Ты слышишь, Мари? Эти строки рождены и моим сердцем. Я только не знал, как тебе все это сказать…» Бломберг не пел, а шептал вслед за музыкантами слова песни, радостно чувствуя в своей руке нежную и сильную руку Мари. А песня все дальше и дальше увлекала слушателей за собой на крыльях грез и мечты о счастье…
Бломберг вел машину по пустынному ночному шоссе, возвращаясь в Линц. На щитке приборов бледно фосфоресцировали цифры. Инженер опасался сделать лишнее, неосторожное движение: к его плечу прислонилась головой заснувшая Мари.
Время от времени Бломберг бросал взгляд на ее лицо и с болью ловил отблески каких-то глубоких и бурных переживаний. Они настигли Мари и во сне, несмотря на то, что она заснула с легкой, как у ребенка, улыбкой.
Давно уже позади скрылись холмы Венского леса, виноградники Гринцига… Несколько часов, которые судьба подарила им, оставив наедине в оазисе песен и улыбок, показались бы сейчас Бломбергу волшебным мгновенным сновидением, если бы рядом с ним не была Мари, если бы он не ощущал тепло ее дыхания, ставшего вдруг таким порывистым и тревожным…
«…Голубой Дунай! Руку мне подай, закружим с тобою в вихре вальса… А потом домой принеси волной голубой туман воспоминаний…» — повторял и повторял про себя запавший ему в душу куплет Бломберг. Он содрогнулся при мысли, что столько лет был вольным или невольным пособником чудовищной и бесчеловечной машины угнетения и свирепого нацистского террора. Но теперь с этим было покончено! Раз и навсегда! И этим он был обязан прежде всего Мари…
Не знал только майор Бломберг, что очень скоро ему придется пройти сквозь огненную купель жестокого испытания, из которого люди выходят либо героями, либо подлецами и предателями, живыми или мертвыми — все равно…
Брезжил рассвет, когда запыленный «штайер» поравнялся с мостом через Дунай. Бломберг забыл поднять стекло, и предутренний, сырой речной воздух ворвался в кабину.
Мари вздрогнула, открыла глаза и зябко поежилась. Бломберг торопливо набросил ей на плечи свой плащ. Мари благодарно улыбнулась.
Взошло солнце. Его лучи осветили лицо Мари, затрепетали золотыми искрами на кончиках длинных ресниц, заскользили по локонам чуть примятой прически.
Неподалеку от деревни Маутхаузен «штайер» обогнал колонну узников концентрационного лагеря, которая шла под эсэсовской охраной. На плечах людей в полосатых куртках качались лопаты.
Мари знала: к вечеру кто-то из кацетников уже не вернется в лагерь. Его столкнет в бездну карьера заскучавший эсэсовец, скосит костлявая рука голода или пуля охранника…
Мари глубже закуталась в офицерский плащ и подняла воротник. Ее бил нервный озноб. Она боялась оглянуться на колонну. Ей пришлось бы встретиться с глазами кацетников, а ведь на ее плечах серебрились погоны, рядом сидел немецкий офицер… Ей не хотелось, чтобы на нее сейчас упала хотя бы тень презрения и ненависти пленников фашизма.
Простившись с Мари на пороге ее дома, Бломберг поехал к себе в пригородный служебный поселок, где жил весь инженерный персонал металлургического завода. Он завел «штайер» в гараж и поднялся к парадной двери виллы. Инженер-майор никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Сказывалась, должно быть, навалившаяся сразу усталость, волнение за Мари, пережитые опасности поездки. Наконец он открыл дверь и прошел в гостиную. В комнате было совсем темно. Только узкие полоски дневного света проскальзывали через плотно закрытые шторы.
Бломберг подошел к окну, поднял шторы и распахнул створки окна. Из сада пахнуло свежестью, запахом только что политых цветов.
«…Фрау Вендель, наверное, ушла в молочную, — решил Бломберг, все еще глядя в сад. — Она наверняка поладит с Мари, когда та войдет сюда молодой хозяйкой», — с теплотой подумал Бломберг о своей старой няне, которой теперь мать поручила вести хозяйство своего сына.
— Гутен морген, господин майор! — внезапно раздался за спиной Бломберга насмешливый голос. — С благополучным возвращением, а мы тут вас, признаться, заждались…
Бломберг вздрогнул и порывисто обернулся, узнав голос Эйхенау. При всем своем хладнокровии инженер не смог скрыть замешательства. Слишком уж неожиданным и зловещим оказался сюрприз, подготовленный гестапо в его собственном доме.
— Понимаю, вы удивлены и, признайтесь, возмущены! Без приглашения, без уведомления к вам пожаловали незваные гости, — все тем же насмешливым, развязным тоном говорил Эйхенау, покачиваясь в кресле, в котором по вечерам любил отдыхать инженер, встречая ночь у открытого окна с книгой в руках. — Но гестапо не спрашивает ни у кого разрешения, даже у самого господа бога! — Эйхенау резко поднялся с кресла и вплотную подошел к Бломбергу.
— Ваше оружие, господин майор!
В ту же секунду Бломберг услышал чьи-то шаги. Он оглянулся и увидел в дверях еще одного гестаповца. Из кухни донесся приглушенный плач старой экономки.
— Пистолет висит в спальне в кобуре.
— Какая неосторожность и легкомыслие, господин майор. Вашим пистолетом могли воспользоваться…
— Вы сюда проникли не для того, чтобы читать мне нравоучения, господин обер-лейтенант! — с яростью сказал Бломберг.
— Яволь, господин майор! Мы продолжим нашу беседу в другом месте.
«…Что с Мари? Если арестовали меня, то ее наверняка постигла та же участь… О подлые, гнусные шакалы! Как я вас теперь ненавижу!»
…Бломберг сидел в машине, стиснутый с обеих сторон двумя рослыми гестаповцами с угрюмыми, враждебными физиономиями. Эйхенау сидел впереди, рядом с шофером. Он молчал, и это помогло инженеру взять себя в руки, приготовиться к тому, что его ожидало там, куда его везла машина тайной полиции.
Но, к удивлению Бломберга, Эйхенау приказал шоферу ехать не в гестапо, а на завод концерна. У проходной машина миновала решетчатые ворота с впаянными огромными буквами «Герман Геринг» и направилась к темному кирпичному зданию дирекции.
Привычная картина заводских корпусов, наполненных грохотом тяжелых машин, прокатного стана, ревом огня в домнах, металлическим звоном и сигналами паровозных и корабельных гудков, вернула Бломбергу хладнокровие и веру в собственные силы.
Выйдя из машины, гестаповцы повели Бломберга на второй этаж, в кабинет генерального директора. Служащие концерна с удивлением провожали взглядом инженер-майора, который появился на работе с гестаповским эскортом.
Бломберга уже поджидал Ратенау. Сам генеральный директор поручил коммерческому директору «разобраться в происшествии», которое бросало «зловещую тень» на репутацию руководства завода, и потребовал от Ратенау любым способом замять скандал.
— Позор, Бломберг! Какое бесчестье! — обрушил на инженера поток ругательств Ратенау.
Бломберг спокойно наблюдал за неистовой яростной вспышкой Ратенау. Тот явно взвинчивал себя, пытаясь психически ошеломить, обезоружить инженера.
Бломберг окинул взглядом просторный кабинет. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как он в последний раз, перед командировкой на Восток, получил инструкцию от генерального директора. На стене висел огромный схематический план всей территории металлургического комбината с расположенными на ней производственными объектами. Рядом с письменным столом в витрине стоял — макет комбината.
— Невероятно, Бломберг! — снова выкрикнул Ратенау. — Вы, офицер рейха, связаны с подпольщиками, похитившими бюст Ленина!
«Теперь ясно, почему Дальбрюгге и Вольт так настойчиво расспрашивали меня, что я знаю о бюсте Ленина, — мгновенно сопоставил Бломберг то, что сейчас услышал из уст Ратенау, с настойчивыми вопросами эсэсовцев там, в казино. — Бюст не переплавлен. Его кто-то спас… Они подозревают в этом и меня…»
— Господин Ратенау, — сказал Бломберг спокойно, — я не понимаю, почему придается такое большое значение пропаже каких-то шестидесяти килограммов бронзы и в чем, собственно, обвиняют меня.
— Не прикидывайтесь наивным, Бломберг! — грубо оборвал инженера Эйхенау. — Вы отлично понимаете, почему враги рейха похитили именно бюст большевистского вождя. Они же не стали спасать другие памятники, которые находились в том же вагоне…
— Я еще раз повторяю, господа, политические мотивы всей этой истории меня совершенно не интересуют. К ней я не имею никакого отношения. Я инженер, металлург и хорошо разбираюсь только в том, что касается моей профессии.
— Там, в автобусе, вы, Бломберг, придерживались иной точки зрения! — Эйхенау обошел Бломберга и встал рядом с Ратенау. — Помогать внутренним врагам рейха, подпольщикам, коммунистам — это что, тоже элементы вашей профессии?
— Господин обер-лейтенант предъявляет мне совершенно необоснованные обвинения. Я удивлен, как вы, господин Ратенау, зная меня уже не один год, позволяете вести Эйхенау разговор в таком неуважительном тоне.
— Вам нужны факты, доказательства? Пожалуйста!
Обер-лейтенант раскрыл портфель и высыпал на стол пачку фотографий.
— Подойдите поближе, Бломберг. Смотрите внимательно. Здесь зафиксирована вся ваша воскресная прогулка от Линца до Вены. Вот остановка под Мельком. Дом на Пратер-штрассе, восемнадцать. «Штайер» въезжает в ворота и снова выезжает. Наконец, приятное времяпрепровождение в Гринциге. Эти фотографии, так сказать, предварительная заготовка для тюремного архива…
— Ну и что? — Бломберг в упор посмотрел на обер-лейтенанта. — Обычная воскресная поездка и столь же обычная работа гестапо. Не вижу ничего инкриминирующего.
— Кто он? — Эйхенау схватил фотографию Кернау.
— Отец моей невесты.
— А этот господин?
Обер-лейтенант извлек из портфеля еще один снимок. Бломберг сразу заметил, как схожи черты Мари с лицом этого незнакомого ему человека. И понял: своим ответом он сам загнал себя в угол. Бломберг не винил Мари за то, что она раньше не показала ему свой семейный фотоальбом. Но эта оплошность могла привести к тяжелым последствиям.
— Вы доставили в Вену на своем «штайере» двух членов подпольной организации Сопротивления — Мари Клекнер и часового мастера Кернау, — резко отчеканил Эйхенау. — Он-то и выдавал себя за «отца» фрейлейн Клекнер. В багажнике вашей машины был ящик, в котором преступники спрятали, быть может, взрывчатку, оружие, печатный станок, гектограф, типографский шрифт или — не исключено — даже похищенный ими бюст Ленина.
Обер-лейтенант заметил, как изменилось, посерело лицо инженера, но истолковал это по-своему, надеясь все новыми и новыми подробностями гестаповской слежки бросить строптивого майора на лопатки.
— Во дворе дома номер восемнадцать этот ящик был перенесен с помощью других подпольщиков в кузов грузовика и вывезен из Вены в неизвестном пока направлении.
— Что вы от меня хотите? Я ничего не знаю. Мы действительно поехали с моей невестой в Вену, провести вечер в Гринциге. Ее отца (Бломберг не хотел отказываться от первоначальной версии подпольщиков) по ее просьбе я просто подбросил в Вену по пути. В ящике же находился станок для его часовой мастерской. Вот и все…
Бломберг устало опустился на стул и на мгновение закрыл лицо ладонью.
— Мы охотно допускаем, дорогой Бломберг, — Ратенау неожиданно перешел на фамильярный, дружелюбный тон, — что вы стали жертвой циничного, расчетливого обмана, так сказать, слепым орудием в руках врагов рейха. Подпольщики бессовестно злоупотребили вашим чувством, страстной любовью к Мари Клекнер, ради осуществления своих преступных целей.
Речь коммерческого директора доходила до сознания Бломберга словно издалека, будто его отделяла стеклянная стена. Теперь Бломберг понял все до конца. «…Ты поступила правильно, Мари. Вы словно предугадали, что возникнет такая опасная ситуация, когда излишняя осведомленность могла бы привести к роковым последствиям. И ты, и Кернау выполнили свою задачу! Ошибку допустил я, не предупредив тебя заранее и откровенно об этой гестаповской слежке… Прости меня, родная…»
— Вы еще можете, Бломберг, искупить свою вину и смыть позорное пятно с мундира офицера фюрера, — быстро заговорил Эйхенау.
Бломберг вовремя погасил вспыхнувшую было в его глазах откровенную ненависть. Он не имел права упускать свой последний шанс спасти от грозной опасности Мари.
— Каким же образом я это смогу сделать? — сокрушенно развел руками Бломберг. Всем своим видом он сейчас подчеркивал охватившее его «отчаяние».
— О, вам, господин майор, не придется менять привычного образа жизни, — снова стал любезным Эйхенау. — Все остается по-прежнему. Хотите — женитесь на Мари. Она действительно очень красива! О нашем разговоре ведь никто, кроме господина Ратенау и гестапо, не будет знать. А гестапо умеет держать язык за зубами!
— И это все? — недоверчиво спросил Бломберг.
— Да, все, за исключением одной маленькой детали: начиная с сегодняшнего дня вы будете обо всем, что узнаете, подробно информировать гестапо. Как именно, мы вам подскажем.
— А если я откажусь принять ваше предложение? — нерешительно, словно колеблясь и преодолевая внутреннее душевное сопротивление, спросил Бломберг.
— Военный трибунал, отправка на фронт, штрафная рота! Это в лучшем случае. Скорее всего вам придется расстаться с мундиром майора вермахта и облачиться в каторжную робу кацетника. Не исключены расстрел или петля…
— Хорошо, я согласен, — глухо проговорил Бломберг.
— Вот и отлично, будем считать, что этого неприятного инцидента вообще не было, — явно довольный исходом дела, оживился коммерческий директор. — Желаю вам удачи, господин инженер-майор! Хайль Гитлер!
…И все же Бломбергу пришлось в этот день побывать в гестапо. Сразу после того, как инженер-майор вышел из дирекции концерна, обер-лейтенант предложил ему снова занять место в гестаповской машине.
— Необходимо проделать еще одну незначительную формальность, и тогда мы вас не будем дольше задерживать, — пояснил он Бломбергу.
В последний момент, когда в гестапо Эйхенау предложил Бломбергу дать расписку о «своем добровольном согласии» сотрудничать с ним, инженер заколебался. Этот документ, оформлявший предательство, узнай о нем антифашисты, мог навсегда отрезать для Бломберга дорогу к их доверию. «Расписка» могла породить такие подозрения, опровергнуть которые было бы невероятно трудно, почти невозможно…
И все же Бломберг поставил свою роспись и дал снять отпечатки пальцев. Десять черных пятен легли на том же гестаповском документе.
Эйхенау торжествовал.
— В первую очередь, Бломберг, выясните, куда подпольщики направили грузовик с ящиком, что в нем находилось и кто были те двое, во дворе дома номер восемнадцать. Нам крайне важно это установить. Только не вздумайте повести двойную игру, майор. Иначе ваша расписка, — Эйхенау угрожающе потряс документом, — будет сразу же передана тем, против кого вы начали работу с гестапо. Подпольщики беспощадны с предателями!
Когда Бломберг входил в казино, в главном зале погас свет. В ту же секунду вспыхнул прожектор и вырезал из темноты белый, курившийся голубоватыми дымками круг. Он пополз по стенам, потом дрогнул и метнулся на паркет, где зацепил кусок каната. Издали казалось, будто с пола поднялась, раскачиваясь в такт музыке, вытянулась к потолку змея; верхняя часть каната, прикрепленного к потолку, исчезла во мраке…
Поделиться книгой: