Грязное мамбо, или Потрошители

Очнувшись в отделении интенсивной терапии, я увидел у своей койки собственного босса и закадычного дружка Джейка — с подарками, цветами и потоком отборной ругани, из которой уразумел, что между нами все по-прежнему и новое сердце не станет препятствием для нашей дружбы.

— И действительно не стало? — спросила Бонни.

— Да как тебе сказать? Сейчас скорее стало.

Всего через день они принесли мне на подпись бумаги — легендарные желтые листки. Я расписался где положено, и уполномоченный союзом продавец оторвал мне желтую квитанцию, под ней оказался розовый листок, который он быстро сложил и убрал в портфель. Розовый листок будет храниться в магазине, пока я не расплачусь за «Джарвик» или пока его не отдадут специалисту-биокредитчику вместе с поручением изъять искорган.

Ясное дело, я попытался отделаться от этой мысли. К сожалению, не думать о розовом листке — все равно что алкашу не видеть зеленых чертиков или… Сравнение подберите сами.

Венди пришлось перезаложить дом на озере, которым владели несколько поколений ее семьи. Авансовый платеж за меня внесли, поэтому беспокоиться требовалось всего о нескольких тысячах долларов в месяц, за которые мое сердце будет биться, а кредитная история останется чистой. Переход в отдел продаж ни под каким видом не позволил бы мне выплачивать алименты всем моим супругам, сохранить дом, который мы с Венди только-только выкупили, и продолжать платить за новое сердце. Канцелярская работа закончилась, не начавшись.

Мне предстояло вернуться к изъятию биокредитов.

На больничной койке я пробыл недолго: через день после подписания договора о займе с Кредитным союзом меня привезли домой — трудиться над окончательным выздоровлением. Сказали, что через неделю мне разрешат ходить, а на работу можно выйти через месяц. Через четырнадцать дней смотрения в телевизор я решил послать эскулапов подальше и поехал в офис.

В союзе все были рады меня видеть: дружеские тумаки сыпались на мою спину со всех сторон. Но по дороге в кабинет директора я улавливал изменившуюся интонацию, иные взгляды, которые бросали на меня коллеги, и скрытый поганый интерес, не стану ли я еще одним клиентом, чье имя кто-нибудь из них прочтет на розовом листке. Словно я уже сдался.

Фрэнк удивился, увидев меня так скоро, ожидая минимум через неделю.

— Не знаю, что тебе дать, — развел он руками. — Все заказы пятого уровня уже распределены.

— Тогда давай четвертый, — сказал я. — Теперь во мне товар союза, нужны наличные.

Через час препираний я вытряс из него простейший заказ на изъятие протеза ноги. Со мной послали двух молодых специалистов, девятнадцатилетних выпускников, делающих первые шаги на новом поприще. Этот заказ мог выполнить любой уличный бандит, с той разницей, что у нас была татуха на шее и правовая защита.

Один из пацанов, долговязый Йен, боялся меня до судорог. Он получил повышение совсем недавно, а раньше потешал людей в костюме Ларри-Легкого и много раз видел, как я возвращаюсь в магазин с окровавленными руками и свежими ссадинами. У Йена было романтическое и возвышенное представление о нашей работе, и в глубине души он верил, что она поможет ему стать лучше.

Вторым оказался отморозок по имени Гаррет, который не говорил, а бухтел, и не смеялся, а ревел, как осел. В профессии его в первую очередь привлекала возможность марать руки. Честно говоря, многие парни из биокредитов любят именно кровавый аспект нашей деятельности, к которому я всегда был равнодушен, так что данная карьера, несомненно, привлекает людей определенного психологического склада, среди которых Гаррет скорее мелкая сошка.

Заказ заключался в изъятии искусственных руки и ноги — оба протеза с левой стороны — у мужчины, проигравшего схватку с товарным поездом. Что-то там переходил, не сработал аварийный затвор, округ выплатил одну пятую суммы за биопротезы, клиент пять лет переводил проценты, но теперь все пошло к чертям.

Я показал Йену и Гаррету, как наполнять помещение эфиром — Йен ловил каждое движение с фанатичным интересом, Гаррет явно жалел, что нельзя вынести дверь и устроить потасовку, — и мы вошли внутрь.

Мистера Ивена, нашего клиента, мы нашли за столом, уткнувшегося лицом в миску тофу, а его миловидную жену — лежащей на спине. Пока мы с Йеном подготавливали клиента, Гаррет жадно разглядывал миссис, и я оттащил его за шиворот за секунду до того, как он перешел к активным действиям.

— На невинных разевай пасть в свободное время, — сказал я. — Союз платит тебе не за то, чтобы ты лапал дамочек.

По-моему, у меня нет педагогической жилки, но я как нанятой вбивал свои знания, накопленные за годы работы, в этих пацанов, показывая, где лучше резать и доставать имплантаты, чтобы максимально ускорить процедуру и пролить меньше крови.

Но когда настало время делать первый надрез, рука затряслась, пробитая отчетливой дрожью. Вместо уверенных быстрых движений получалось черт-те что. Я решил не обращать внимания, нажал на скальпель, надрез стал нужной глубины, и мы сделали свою работу. Но пока я резал и изымал бок о бок с юнцами, которые однажды сменят меня на посту, эта мысль не давала мне покоя. Моя рука дрогнула. Вот и все. Начало конца.

— И тогда?.. — спросил аутсайдер. — Тебе перекрыли кислород?

Я покачал головой, раскаиваясь, что рассказал слишком много.

— Нет, заказов было достаточно.

— Так в чем проблема? Хватай квитки, греби наличные!

— Да как бы отвращение наступило, что ли. Не нужно мне это стало, и все тут.

Эсбери хотел спросить что-то еще, но Бонни — дорогая Бонни, которая сидит рядом со мной, пока я печатаю эти строки, и листает мудреную инструкцию к какому-то искоргану, — бросила на него предостерегающий взгляд, и он замолчал, ушел в кухню и принялся рыться в выдвижном ящике — бумаги так и летали. Отыскав карандаш, аутсайдер что-то настрочил на чистом листке блокнота.

Это был адрес, который он отдал Бонни.

— Идите туда. Найдите девку по имени Родезия, она вас спрячет.

Я взглянул на бумажку: этот дом на улице Гриндейл я помнил из прошлой жизни.

— Это же магазин Гейблмана, — сказал я. — Ты что, чокнулся?

Эсбери заржал и кинул мне печень. «Таихицу», последняя модель.

— У аутсайдера есть свои инсайдеры, биокредитчик. Склады фирм-производителей — идеальное убежище. Весь товар с серийными номерами, поэтому сканер там бесполезен.

Он был прав. Как печень, которую я держал в руке, каждый искорган на складе магазина снабжен чипом, отзывающимся на считывающий луч; на любой сканер придут тысячи сигналов. Даже Джейк со своим до небес навороченным агрегатом вряд ли сможет отыскать меня на складе Гейблмана — легче найти иголку в стоге сена.

Однако склад сотрудничающей с союзом фирмы не может служить постоянным убежищем нелегалам, и Эсбери это понимал. Повернувшись к Бонни, он сказал:

— Не вылезайте оттуда несколько дней, затем свалите и найдите меня. Я подыщу другое место.

Бонни обняла его — целомудренно, не прижимаясь — и твердой походкой вышла. Я хотел пожать Эсбери руку, но он заключил меня в объятия, крепко стиснув плечи, и произнес, неожиданно избавившись от своего жаргона:

— Ты ее береги. Отнесись по-человечески. Тогда и мы с тобой поладим.

— Заметано, Эсбери.

Венди знала, что я ухожу. Я не хотел оглушать ее новостью, как поступили мои четыре бывшенькие, поэтому сел рядом и сказал прямо. Счета копились, карьера в биокредитах ожидала лишь официального завершения, и за «Джарвиком» неминуемо придут, как только истечет тридцатидневный льготный срок и выйдет последнее уведомление.

— Ты найдешь другую работу, — запротестовала она. — В иной сфере.

— У меня нет квалификации, — ответил я. — А начинать сначала слишком поздно.

— А ты не можешь… Не можешь вернуться в союз? Ты им нужен, я знаю. Станешь брать больше заказов, будем меньше есть, скорее выплатим за сердце…

Она была права, союз действительно не хотел меня отпускать. Когда я выздоровел, Фрэнк сдержал слово и снова начал давать мне заказы пятого уровня. Он был бы просто счастлив, продолжай я делать то, что у меня прекрасно получается, и платил бы мне отличные бабки, как все эти годы. Вероятно, даже присвоил бы шестой уровень. Но я не мог больше этим заниматься.

Да, жизнь полна сюрпризов: потерял сердце, обрел душу.

XVI

Время позднее.

Компания «Гейблман» — крупнейший промышленный комплекс, конгломерат нескольких производителей под одной крышей, работающих в одних и тех же производственных помещениях, на одном и том же оборудовании, нередко объединяя усилия, чтобы снизить общие расходы. Большинство американских специализированных производителей действуют под протекторатом «Гейблмана», включая «Стратерс», «Томпсон» и «Воком». «Стратерс», например, много лет противилась расширению производства, несмотря на свою знаменитую серию надгортанников. Всякий раз, когда «Стратерсу» присуждали премию Рэкмена за дизайн, заказы текли рекой, и энергичные инвесторы требовали, чтобы компания выпустила акции и превратилась из частной фирмы в акционерное общество. Однако Стратерсы, потомственные производители детской деревянной мебели, уже двадцать лет поставляющие на рынок эксклюзивные искорганы ручной работы, считали, что расширение лишь повредит бизнесу. То же самое с «Томпсоном», «Вокомом» и остальными; они не желали расширяться, но в то же время хотели иметь широкую систему сбыта, чтобы конкурировать с гигантами вроде «Таихицу» и «Маршодин».

Тут и появился «Гейблман», своеобразный посредник, сделавший эксклюзивные органы доступными для широких масс и кредитных домов вроде «Кентона» и Кредитного союза (обе организации имеют собственные заводы по производству искусственных органов, но охотно дают кредиты на чужую продукцию, если клиент вносит авансовый платеж и проценты).

Сложно, запутанно, но так они работают. Если деловые схемы современной индустрии искусственных органов перевести в систему координат, получится паутина, сплетенная пьяным пауком. Это не более чем корпоративный инцест кровных родственников делового мира.

Но зато здесь чертовски хорошо прятаться. Бесчисленные ряды складских стеллажей двадцать футов высотой тянутся вправо и влево от прохода на тридцать ярдов. Стеллажи трехъярусные, каждая полка шириной шесть футов — просто ложись и валяйся, двуспальная кровать, раскинувшаяся насколько хватает немодифицированного человеческого взора. Эти непомерно огромные склады, отражающие дизайнерские вкусы оптовиков, — бывшие самолетные ангары, и если байки, циркулирующие в союзе, не лгут, то в теперешнем складском помещении «Гейблмана» в двадцатом веке строили самолеты по технологии «стеллс» для ВВС США.

Может, и правда, наверняка не скажу. Зато я точно знаю: третий ярус четвертой полки слева от прохода — отличное место, чтобы печатать на машинке. Эхо сразу глохнет в этой твердыне искорганов, гасится стеной из печеней, сердец, глазных яблок и селезенок, возводить которую целый час, а обрушить раз плюнуть, достаточно потянуть не за ту поджелудочную. Это не игрушки. Бонни уже получила от меня выговор, и не однажды.

Мы подошли к служебному входу Гейблманова комплекса через час после ухода от Эсбери. Его знакомая, можно сказать, ждала нас с красной ковровой дорожкой и прочей помпой. Охранница — ничего интересного — выполняла свои обязанности, сидя в будке три на три фута.

— Заходите внутрь, — прошипела Родезия, когда мы приблизились. — Не бегите.

— Мы и не собирались, — отозвалась Бонни.

— Вот и не вздумайте.

Она почти втолкнула нас в дверь и повела по длинному коридору, мимо полок, заставленных новейшими искорганами современных корпораций.

— Это резервный склад, — пояснила Родезия. — Сюда не заходят, разве что в магазине полностью закончится товар, но тогда они заранее звонят.

— Неужели никто все это не проверяет? — не поверил я.

— Здесь работаю только я. А я не проверяю. На пару дней вы в безопасности.

Вот здесь мы и устроились. Я печатаю, а Бонни увлеченно читает инструкции к искорганам, то и дело поглядывая на листок из-за моего плеча. Я не против. После каждого взгляда мы целуемся. Сегодня, надеюсь, дело не ограничится только поцелуями.

Бонни видела, как я напечатал последнюю фразу. На ее лице изобразилось удивление — нежный рот приоткрылся буквой «О», но это все игра на публику. Бонни медленно кивнула, придвинулась поближе, и теперь я знаю, каков на вкус искусственный язык — он медовый.

Силикон, правда, тоже чувствуется, но в основном — мед.

Из всех моих экс-супружниц самая насыщенная сексуальная жизнь была у меня с Мелиндой. Порой она становилась просто ненасытной, загораясь чаще, чем я мог ее охладить, и даже когда я буквально приползал домой с работы, в постели меня ожидал сущий тайфун. Или в машине. Или в парке. Или в универсаме.

После рождения Питера стало потише, но я приписываю это скорее растущему взаимонепониманию, чем появлению сына. Мы могли завести щенка и тем не менее развестись через два года. Мелинда все больше проникалась убеждением, что я эгоист и не прислушиваюсь к ее желаниям. А я все чаще думал, что она слишком любит ныть и жаловаться.

Но я не могу забыть некоторые ее слова. Когда Питеру исполнился годик и наша семейная лодка на полной скорости неслась к водопаду, Мелинда предложила мне брать уроки танцев, чтобы улучшить взаимопонимание. Я не увидел в этом логики, но спорить не имел сил. Поэтому дважды в неделю перед работой я тащился в ближайшую танцевальную студию и подчинялся командам женщины, с восторгом ухватившейся за возможность научить настоящего биокредитчика искусству красиво двигаться.

Мелинда, при всех ее талантах, так и не выучилась танцевать. Она была бойкой, старательной, но в целом на уровне «очень мило». Понимала музыку и обладала врожденным чувством ритма, но танцевальные па ей не давались — пределом Мелинды так и остались несколько ритмических движений.

Напротив, я схватывал все моментально, словно давно знал, и легко осваивал танцевальную науку. Танго, вальс, мамбо оказались легкими, как дыхание. Вращения, движения, повороты я выполнял с хирургической точностью.

Но когда мы перешли собственно к танцам, толку от меня оказалось не больше, чем от Мелинды. Отдельные шаги получались прекрасно, но танец целиком, от начала до конца, мне не давался.

— Нет ощущения единства, — пояснила инструктор в тот вечер, после которого я перестал к ней ходить. — Все у вас как-то кусками. Хорошо двигаетесь, прекрасно справляетесь с фрагментами, но если нет связи, то нет и танца.

Больше я не появлялся. Мелинда сказала инструкторше, что я слег с гриппом, но я чувствовал — она инстинктивно поняла правду. Зачем упражняться в том, что противоречит моим принципам?

Обвиняя меня в развале семьи, Мелинда приводила танцы в качестве примера моей неорганизованности.

— Ты не умеешь жить нормально, как все порядочные люди, — кричала она мне одним осенним вечером за ужином, когда Питер играл в гостиной. — У тебя все кусками! Тебе бы только расчленять!

У меня было двенадцать аргументов, чтобы отмести это обвинение, но в тот момент в запальчивости я не смог бы изложить их в единой логической последовательности. Не желая лишний раз подтверждать правоту супруги, я промолчал, жуя свою картошку.

* * *

Психотерапевт Кэрол нудил о том же:

— Тесты показывают, что у вас есть деструктивные наклонности.

Я не понял, поэтому кивнул.

— Вы не считаете это проблемой? — поинтересовался мозговед.

— Нет, если Кэрол все устраивает, — постарался я угодить жене.

— Кэрол, — спросил знаток человеческих душ, — вы считаете это проблемой?

— Да нет, — вздохнула она. — Я лишь хочу, чтобы он не был таким козлиной.

Из пяти моих жен четверо называли меня этим словом — если кому-то захочется сосчитать. Я ношу это звание как знак отличия.

С Кэрол я познакомился на пожаре, когда дотла сгорел ресторан ее родственника. Я зашел перекусить между заказами — экстракцией печени, которую только что провел, и какой-то, помню, очень простой работой в спальном районе. В этом заведении я прежде не бывал, но в отношении кафе у меня один критерий: если не вырвало, значит, еда нормальная.

Однако чистота — приборов, продуктов, рук — для меня важна: не выношу неряшества. Я уже умял половину равиоли, когда на зубах хрустнуло что-то твердое. Подавив рвотные позывы, я вытащил кусок изо рта и разглядел в своих пальцах обломанный женский ноготь. Швырнув салфетку, я поднялся из-за стола.

— Что-нибудь не так, сэр? — суетливо подбежал официант.

— Кухня, — сказал я сквозь стиснутые зубы. — Где у вас кухня?

— Если что-нибудь не так…

Я схватил его за большой палец, а другой рукой — за запястье и выкрутил в разные стороны. Он страдальчески сморщился, колени подогнулись.

— Где кухня? — повторил я.

Шеф-повар пришел в ярость от появления посторонних в его святая святых, но вскоре на него снизошло такое же озарение, как и на официанта, и он вызвал владельца заведения.

Чет рассыпался в извинениях, всячески мел хвостом, и мы вдвоем пошли по кухне искать владелицу аксессуара. Мы проверили руки официанток, посудомоек и помощниц шеф-повара, когда в глазах Чета появился огонек: ему в голову пришла какая-то мысль. Он повел меня в служебное помещение, где с учетными книгами работала его свояченица, и потребовал: