Помоги проекту - поделись книгой:
Питера, моего сына, я не видел шесть лет. Последний раз мы встречались возле «Снэк шэк» в западной части города, недалеко от очереди за картофельными чипсами и пивом, и он бил меня в грудь кулаками. Это было безболезненно, по крайней мере физически, но я притворялся, что корчусь от боли. Подыгрывал. Питер всегда немного робел от моих габаритов и силы — сухой массы во мне добрых девяносто пять кило, почти сплошь мышцы, а он пошел в мать — тонкая кость, ангельски нежные черты. Мы словно из магазина игрушек: он — фарфоровая кукла, а я — бешеный горилла. Он выглядит аристократом в эпоху, когда аристократия рушится под грузом собственных предрассудков. «Это Питер, — говорю я всем, — мой мальчик, красивый, одинокий и безнадежно не вписывающийся в современную реальность».
Питер мой единственный сын и вообще единственный ребенок. Его мать — моя третья жена Мелинда, но рос он при моих четвертой и пятой женах, Кэрол и Венди, у которых хватало доброты и сердечности обращаться с ним как с родным. Замечательный ребенок. Не знаю, каким образом мне это удалось, но Питер получился хорошим мальчиком. Мелинда исчезла из моей жизни через год после рождения сына. С тех пор я видел ее только раз, и этого оказалось достаточно для нас обоих.
Договорившись о совместной опеке, мы передавали сына друг другу на неделю, всячески избегая личного общения. В таких случаях из собственного опыта могу посоветовать эсэмэс-сообщения. Я набирал Мелинде коротенькую записку, информируя, где она может забрать Питера в конце дня, а она отвечала. Мы оставляли сына с друзьями, с коллегами — с любым, кто соглашался побыть временным опекуном и перевалочным пунктом, откуда тот или другой родитель забирал пацана.
Я не был в этом виноват. По крайней мере вначале. Я был бы счастлив, зайди Мелинда посидеть, попить кофе, поговорить о том, как прошла неделя, но экс-супруга не желала иметь со мной ничего общего. Она предпочитала передать сына сложным кружным путем, как шифровку в фильме о шпионах времен холодной войны, чем переброситься словечком с бывшим мужем.
Подав на развод, Мелинда в качестве причины написала всего два слова: «Патологический эгоцентризм». Я так и не понял, кого она имела в виду — меня или себя?
Причины разводов, указанные моими пятью женами:
Жена номер один, Бет: «Препятствует моей карьере своей неумеренной ревностью».
Жена номер два, Мэри-Эллен: «Невнимание, частое отсутствие, неисполнение сексуальных обязанностей».
Жена номер три, Мелинда: «Патологический эгоцентризм».
Жена номер четыре, Кэрол: «Супружеская неверность».
Жена номер пять, Венди: «Непреодолимые противоречия».
Венди единственная повела себя тактично. Она могла написать любую причину по своему выбору, и я не стал бы возражать, поскольку сам ее бросил, хотя наш брак был крепким и стабильным — лучшая семья, которую мне удалось создать. Венди могла прицепиться к любой части моего «наследства» (очень скромного), но предпочла развестись без обвинений, не возлагая бремя вины на кого-то из нас — или сразу на обоих.
Остальные причины — либо ложь, либо преувеличение, особенно фраза насчет неисполнения сексуальных обязанностей. Да, было время… вернее, момент в моей жизни, когда старый барсук не желал быстро вылезать из своей норы, но неисполнение — слишком сильно сказано. И Кэрол я не изменял. Я вообще ни разу не изменил ни одной из своих жен. Кэрол требовалась причина для развода в ее родной Алабаме, и супружеская неверность, видимо, первой пришла ей на ум. Она всегда была импульсивной.
В большинстве моих разводов был огромный плюс — не страдали дети. Никакой нервотрепки по поводу опеки, никаких бурных ночных ссор, когда ребенок в другой комнате, накрыв голову подушкой, ждет, скоро ли мама с папой начнут наконец целоваться и помирятся.
А вот с Мелиндой у нас был Питер, и этот стресс тяжело отразился на обоих. Соответственно, досталось и пацану. Нам хотелось, так или иначе, закончить то, что вообще не следовало начинать, но это неожиданно повлекло за собой слишком болезненные последствия.
И все же, насколько я знаю, Питер не в претензии. Он вообще не винит меня в своих детских переживаниях, в нашем разводе и во всех моих грехах перед Мелиндой, кроме самого последнего. И я на него за это не обижаюсь.
Мы с Джейком любили поговорить о чувстве вины. О доверии. Обо всем на свете. У нас была масса времени. Мы теоретизировали на тему, есть ли Бог, и если да, то что Он думает о наших искорганах, о вызывающем привыкание препарате «кью», предупреждающем отторжение, или о людях, приписывающих крупные спортивные победы или поражения Его Божественному вмешательству. Не стану утверждать, будто нас терзал интеллектуальный или духовный голод; скорее, хотелось просто поболтать.
Как правило, мы выбирались из кровати и топали на работу часов в шесть-семь вечера, иногда успевая перекусить в помещении для персонала с кем-нибудь из коллег. В комнате умещались два покерных стола и несколько расшатанных складных стульев, стены были оклеены дешевыми обоями десятилетней давности, которые никто не озаботился обновить, и висела гигантская школьная доска, расчерченная на таблицу с указанием клиентов, искорганов, просрочки и ответственного исполнителя (или исполнителей). Здесь можно было выпить кофе, поболтать, изредка устроить мальчишник с приглашенной стриптизершей.
Но это было наше место, и мы сидели там, когда хотели. У сотрудников отдела возврата биокредитов ненормально узкий круг общения. Трудно, знаете ли, дружить, если людям кажется, будто ты только и ждешь момента вытащить у них печенку-селезенку. Длительные романы тоже редкость. Примерно из ста специалистов по возврату биокредитов, которых я знал в свое время, женаты были меньше половины, и лишь десятая часть жили в браке достаточно долго. Мне иногда казалось, что я работаю сверхурочно, выполняя брачный план за остальных.
Присвоение пятого уровня давало нам с Джейком определенные льготы: мы снимали сливки с заказов, забирая лучшие, пользовались уважением коллег в любой части света и получали надбавку за квалификацию. В качестве бесплатного приложения полагалось неизбежное нытье и мелкое дерьмо, подбрасываемое сослуживцами других уровней.
Бобби Ромен, вечный второй уровень, добросовестный биокредитчик с соответствующей внешностью — шесть футов два дюйма, тощий, как гончая, немногословный и трудолюбивый, — буквально на каждом заказе непонятно куда засовывал свой сканер и умолял нас достать ему новый, пока начальство не заметило.
Висенте Салазар каким-то образом получил четвертый уровень, хотя отказывался от заказов чаще, чем можно было понять и стерпеть. Он, видите ли, не ходил в определенные районы города и отклонял поручения, если требовалось применять эфир. Когда фамилия клиента начиналась с «К» или «В», Висенте отмахивался, даже не взглянув. Четвертый уровень он получил по единственной причине: снизойдя до работы, делал ее настолько быстро и аккуратно, как не умел никто, кроме нас с Джейком. Одно время Фрэнк подумывал присвоить ему и пятый уровень, но мы с Джейком зарубили это дело на корню. Пусть отлынивает, если хочет, но нам-то зачем по пять дополнительных заказов каждые выходные.
Еще был Тони Парк, вечная заноза у меня под ногтем. Настоящее чудовище — сто десять килограммов мышц и сухожилий и череп неандертальца. Широкий лоб простирался, казалось, на целые мили и уходил под густой, как шерсть, бобрик с ярко-зелеными прядями. Вопреки правилам Кредитного союза и нравственным законам, навязанным обществом, Тони Парк сделал фирменную татуировку не на шее, как остальные, а в центре своего слоновьего лба, почти между глаз, ну, чуть повыше. Знак действовал на людей не хуже динамитного взрыва. Тони вычитал это в сборнике комиксов и решил — раз пропечатано в разделе юмора, значит, ему в самый раз.
Кроме сомнительного вкуса, Тони обладал еще и удручающе тонкой нервной организацией. Что бы ни думал читатель, это не самое лучшее качество специалиста по возврату биокредитов. В нашей работе нужно уметь орать, принуждать, иногда стрелять и наносить удар ножом, но психовать и терять над собой контроль — последнее дело. Тони, должно быть, прослушал эту часть на семинаре.
В результате Тони Парк крутился на вечной орбите между вторым и третьим уровнями — его то повышали, то понижали. Он хватался за ответственные заказы, возвращал фирме целые системы, выслеживал богатенького должника и становился работником месяца и специалистом третьего уровня, а через неделю выдирал селезенку у какой-нибудь престарелой леди прямо на вечеринке в честь ее сто десятого дня рождения в ресторане «Деннис», забрызгав кровью французские тосты с яйцом и беконом, и — привет, добро пожаловать на старый добрый второй уровень.
Он вечно ходил за мной с какой-нибудь просьбой.
— Слушай, мой племянник хочет у нас работать, — заводил он. — Дай ему рекомендацию, чтобы его приняли в программу!
— Сам и вводи его в программу, Тони.
— Да, я тоже мог бы, — ныл он, — но если словечко замолвит специалист пятого уровня, это будет авторитетнее для вонючих снобов из начальства…
Когда я говорил «нет», он переключался на Джейка — ходил за ним хвостом и канючил о том же, как пацан, упрашивающий родителей отпустить его в торговый центр с друзьями. Тони нельзя было остановить. Это его лучшее качество и одновременно злейший враг.
В результате в комнате для персонала мы с Джейком уже не чувствовали себя вольготно, как раньше. К восьми вечера, когда люди укладывают своих мальцов в кровать, мы отправлялись в кабинет Фрэнка за розовыми листками. Иногда мы выполняли тот же заказ, что и накануне, но чаще всего нас ждала новая работа.
Фрэнк — человек старой закалки, руководитель до мозга костей — не привык тратить время на болтовню о заданиях или нашей специфике. Он ведет бизнес и не понимает, для чего об этом трепаться, пока язык не распухнет.
— Взять бы все эти треп-шоу, теленовости и моралистов, мелющих вздор о нашем Кредитном союзе, и направить их энергию на что-то стоящее, так у нас давно было бы по личному самолету и мир во всем мире!
Таков наш Фрэнк — вечно в заботах о своих сотрудниках.
По какой-то причине босс терпеть не мог, когда мы с Джейком околачивались в комнате для персонала.
— Я уважаю вашу маленькую дружбу и все такое, — говорил он, — но вы мои лучшие специалисты. Работа в паре вас тормозит. Разделитесь — и сможете обрабатывать двойную территорию и гораздо больше успевать.
— Мы и так все время разделяемся, — возражал я Фрэнку. — Я делаю семьдесят, а то и семьдесят пять процентов работы.
— Что ни групповой выезд — вы всякий раз вместе, как сладкая парочка или чего похуже.
Джейк презрительно фыркал:
— Будь мы сладкой парочкой, думаешь, ходили бы вдвоем на заказы?
Джейк и мои жены никогда не ладили. Он затаил обиду на мою первую супругу Бет из-за того, что наш роман в письмах подогрел мою паранойю до неприличия. Другие мои жены недолюбливали Джейка либо в связи с характером нашей работы, либо из-за особенностей нашей дружбы.
Кэрол, моя экс-супруга номер четыре, Джейка просто на дух не переносила, и я не сомневаюсь — одной из причин нашего развода стало ее упорное желание воспрепятствовать моему общению со старым приятелем. Лучше всего с Джейком ладила Венди, настоявшая на моем переходе из возврата биокредитов в продажи.
— Отдел продаж? — изумился Джейк, когда однажды вечером я поделился своими планами. — Ты меня за дурака держишь?
— Венди просит, — объяснил я. — По-моему, это разумно. Моложе я не становлюсь, а вонючие клиенты по-прежнему стреляют как нанятые. На прошлой неделе один тип направил на меня базуку и…
— Да какие, к матери, продажи? Ты хоть представляешь себя в отгороженной клетушке в общем зале? — Таким высоким резким голосом Джейк любил передразнивать немногих продавцов, с которыми мы общались: — «Мистер Джонсон, мы можем предложить вам эту селезенку по цене гораздо ниже, чем другие корпорации. Этим вы обязаны своей семье и самому себе…» — Он покачал головой. — Ты же подавишься собственной блевотиной!
— Да ладно, — отмахнулся я. — Работа есть работа.
— Брехня. Иди копай канавы, если решил выйти из дела. Или клепай номерные знаки на машины. Нельзя переходить из возврата кредитов в продажи. Это же все равно что обратная эволюция — так просто не бывает!
Конечно, он был прав. В глубине души я признавал: работа, которой я занимаюсь, — единственное, что умею и к чему лежит душа, хотя биокредитчику приходится убивать людей, делать их инвалидами или, еще хуже, заставлять отдаваться за искорган, хотя я никогда на это не велся.
К моменту выезда мы с Джейком уже часа два-три были на работе, на всю катушку используя оставшееся светлое время, болтая и балуясь пивком. Мы катили по улицам; я вел машину, а Джейк сканировал толпу, распугивая к чертям пешеходов. Ничто не вселяло большей паники в сердца людей, чем тонкий писк сканера, и Джейку это доставляло безмерное удовольствие.
— Так, проверим толстячка, — указал он на ожиревшего мужчину, грузно переваливающегося прямо перед нашей машиной. — Его органы вышли из строя давным-давно.
— На что спорим?
— На выпивку, — предложил Джейк. — Проигравший ставит пиво.
Заключив пари, Джейк тронул пальцем кнопку сканера, и на дисплее почти мгновенно высветилось: «Почка „Кентон ПК-5“, просрочка платежа 172 дня».
— Восемь дней еще осталось, — разочарованно сказал Джейк. — Все равно надо его прищучить.
— Заметано, босс. — Я повернул руль, подъехал к корпулентному клиенту и высунулся в окно: — Прекрасный вечер, чтобы растрясти жиры!
Не повернув головы, толстяк бросил:
— Пошел на хрен.
Ну, не хам?
— Как там почка поживает? — осведомился я и выставил татуировку Кредитного союза во всей ее красе.
Мельком глянув на мою шею, мужчина побелел, словно из него выкачали кровь, и попятился с помертвевшим лицом, бормоча:
— Я… я выслал чек вчера.
— Ты уж проверь, дядя, выслал или нет, — посоветовал я. — Восемь дней, и почка наша.
Толстяк ровно за три секунды развернулся на месте и на предельной скорости покатился в ближайший переулок, стараясь по мере сил максимально увеличить расстояние между нами.
— Гляди, как припустил, — засмеялся Джейк.
Он выставил большой палец, и я приложил к нему свой, как мы делали последние десять лет.
— Так ему скоро новое сердце понадобится, — заметил я.
Джейк взглянул на меня со странным блеском в глазах, и долгую секунду я не знал, собирается он меня ударить или расцеловать или и то и другое сразу.
— В чем дело? — насторожился я.
— Брателло, — сказал Джейк, — ты всегда будешь работать в возврате кредитов.
На улице пятью этажами ниже играют три маленькие девочки — прыгают через скакалку и распевают песенку:
Если они не заткнутся, я их придушу.
Сто пятнадцатый день на нелегальном положении. Дом, машина, имущество конфискованы в счет накопившихся процентов и пеней. Ну и прекрасно: дом разваливается, машина — жестяная коробка для самоубийц на лысых покрышках, а имущество в основном состоит из разнообразных финтифлюшек, бесполезных, но очень популярных на блошиных рынках. Финансовые средства, арестованные на всех счетах, давно сократились до нуля — алименты пяти бывшим женам быстренько об этом позаботились. Но это пустяки, мне уже не нужные. Все, что требуется, — верная двустволка и мой разношерстный мини-арсенал. Ну и ума чуток, чтобы прожить лишний день.
Мой номер, или клиентский шифр, по осторожному определению Кредитного союза, К029Й66ВЛ. Я никогда не видел свой файл, несмотря на так называемый закон об открытых кредитах, принятый больше десяти лет назад. Всякий раз заявление с просьбой об ознакомлении с моим кредитным досье, которое я подавал работнику архива, терялось, уничтожалось, помещалось не туда или неправильно понималось, и вместо реальных документов мне доставалось ведро крокодиловых слез и куча извинений. Можно было коллекционировать эти прекрасные образцы высокой литературы, клятвенно заверявшие, что информация, несмотря на непредвиденную задержку, вот-вот придет, как Армагеддон, о приближении которого орет какой-то тип на углу.
К сведению опекунов моего несуществующего имущества: в связи с высокой вероятностью того, что я закончу жизнь в лапах сотрудника по возврату биокредитов из нашего же отдела, а тело будет слишком искромсано, чтобы выставлять его для прощания, предлагаю кремировать мой труп, обложив официальными отписками Кредитного союза. Смешать пепел с искусной ложью тех, кто дал мне жизнь и одновременно приблизил смерть, — вряд ли существует более подходящий погребальный обряд.
Биокредитчиками не рождаются, что бы ни болтали по ящику и радио. Старый слоган «Помоги миру помочь себе» в их рекламе звучит так, словно каждый человек рожден убивать. А ведь это искажение истины. Как в любом творчестве, в нашем ремесле можно совершенствоваться. У кого-то действительно есть природный талант, другие, вроде Тони Парка, чересчур поверхностны, но и в нашем деле существует масса нюансов и приемов, которых хватит на толстый учебник.
И все же союз настаивает на мифе «Рожден, чтобы восстановить кредитную справедливость». Буквально вчера я мельком видел газетное объявление, где говорилось: «Освой профессию. Вступай в союз. Следуй собственной судьбе!» Ей-богу, черным по белому — следуй собственной судьбе. Они со своими проповедями прочно обосновались на полпути между духовностью и техницизмом, делая религии точно выверенные реверансы в святилище инжиниринга и кредитов. Дешевый, но эффективный способ привлечь рекрутов. Поддался я. Попался на удочку Джейк. Повелись многие наши товарищи. Причины самые банальные — мы были молоды, глупы и устали от нескончаемой, всех доставшей войны. Хотелось встряхнуться, попробовать что-нибудь новое. Мы и не подозревали, что наступаем на те же грабли, или, точнее, погружаемся в то же самое дерьмо.
III
Короткий тест на знание природы войны.
Солдаты:
а) готовы умереть;
б) хотят умереть;
в) жаждут умереть;
г) все вышеперечисленное;
д) ничего из вышеперечисленного.
В методичке, используемой сегодня в армии, сказано, что правильный ответ — «д». Солдат — всего лишь беспризорник-переросток, призванный выполнять патриотический долг, которого не в состоянии ни постичь, ни оценить своим незрелым мозгом зеленого юнца, а посему не может быть готовым хотеть или даже жаждать сделать что-нибудь со своей ничего не значащей жизнью. Солдат, сказано там, знает о потенциальной возможности погибнуть и верит, что с ним такого никогда не случится. Это священный Грааль вооруженных сил. Готовность, желание и жажда бледнеют рядом с мощью иррациональной, ничем не подкрепленной веры.
Война обошлась с нами как сука.
Мне очень хотелось напечатать эти слова без улыбки, но я не могу. Война не была такой уж сукой, несмотря на то что вы о ней, возможно, слышали. В худшем случае ее можно обозвать охрененной скукотенью, в лучшем — кратковременным выпадением из реальности. Два года жизни в темноте, скрючившись в неестественной, как у йога, позе, впившись глазами в инфракрасный дисплей, изредка подающий признаки жизни — постороннее движение или хоть что-нибудь, выходящее за рамки гребаного порядка. Неудивительно, что мое зрение упало до нижней среднестатистической границы. Знай я наперед, где окажусь сегодня, вставил бы себе искусственные глазные яблоки от «Маршодин» — последней модели, с двухсоткратным увеличением и идеальной цветопередачей, такие милые маленькие шарики.
Поделиться книгой: