Грязное мамбо, или Потрошители

Через три дня после окончания войны я впервые попробовал африканскую кухню. Мы пробыли там почти два года, следовательно, не считая приемов пищи во время маневров, у нас было примерно двести двенадцать шансов попробовать местную еду, но я ни разу не отваживался на это до тех первых послевоенных дней.

Мы добрались до Виндхука, столицы Намибии, уже за полночь, въехав на танках на узкие мощеные улочки, приветственно махая руками удивленным горожанам, пока наши гусеницы превращали их дороги в щебень. Мне и нескольким парням, проехавшим последние километры до Виндхука, дали сорок восемь часов на разграб… в смысле повеселиться в городе, который не видывал дискотеки за всю тысячелетнюю историю своего существования. Но мы поставили себе задачу найти способ развлечься и должным образом отметить окончание африканского конфликта.

Квартала красных фонарей там не оказалось, что я воспринял с облегчением. Мне не нужна была еще одна жена.

Зато мы нашли круглосуточный ресторан, тесный, с портьерами, где подавали огромные миски дымящегося мяса, щедро политого густым соусом. В этом море плавали какие-то шишковатые овощи вроде картофеля, их несрезанные коричневые корешки царапали горло, когда я глотал угощение. Мясо было жесткое и с душком, но неплохое, и даже когда один из наших стрелков, немного говоривший на африкаанс, выяснил, что это козлятина, я продолжал жевать и глотать, жевать и глотать. «Вот чем следовало заниматься все эти ночи в маленьких берберских поселениях», — думал я, набивая живот жарким, согревавшим меня изнутри. Официанты суетливо сновали, поднося тарелку за тарелкой, и я, вдруг устыдившись своей пищевой этнофобии за время войны, уминал все не жуя, как отчаявшийся сиделец на диете, получивший последнюю отсрочку.

Двенадцать часов спустя я сгибался пополам над старым добрым американским унитазом, вторично разглядывая жаркое из козла, вместе с остальными парнями, откушавшими в том богопротивном заведении. Мы стерли с лица земли их родные города, а они в отместку захватили наши пищеварительные тракты.

Бонни тоже рассталась со своим при неизвестных обстоятельствах. По пути из кафе я уломал ее позволить мне угадать еще три органа и на этот раз копнул глубже, назвав желудок, печень и почки.

— Мой желудок, — вздохнула Бонни, словно возвращаясь к давно надоевшей теме, — «Кентон ЕС-18», модель «Таинственная леди», емкость три целых две десятых чашки. В свое время это была лучшая модель, но у нее нет регулятора расширения-сокращения, как у новых. Когда я съем достаточно пищи, чтобы наполнить искорган, он посылает сигнал пищеводу — тоже «Кентон», кстати, — который эффективно блокирует глотательный рефлекс. Цвет мой любимый — «яйцо зарянки». Когда я легла на операцию, на желудки была распродажа, поэтому ставка прямого кредита у «Кентона» составляет двадцать два и шесть десятых процента.

Печень от «Гекса-Тан», специализированной датской фирмы, умеет только выводить токсины из моей системы. Кредит получен через несколько международных посредников, работающих с Кредитным союзом, поэтому годовая ставка — тридцать четыре и две десятых процента. При регулярных выплатах снижается на одну десятую процента в год.

А почки у меня двух разных моделей. Левая — дженерик Кредитного союза, под двадцать четыре процента годовых, в последнее время начала барахлить, но страховка закончилась, и я не могу лечь в больницу, чтобы ее проверили. Правая, которую я имплантировала через полгода после первой, — это лучшая модель «Таихицу» со всеми дополнительными функциями — от встроенного кентонового монитора для диабетиков до маленького устройства, которое добавляет в мочу нетоксичный краситель, чтобы можно было приколоть друзей — дескать, я писаю кровью, или черничным соком, или еще чем-нибудь. Я этой функцией еще не пользовалась. Кредит брали под восемнадцать и две десятых процента, самый дешевый во всем теле.

У меня создалось впечатление, что она может продолжать до бесконечности.

Водители такси широко известны своей привычкой стучать в Кредитный союз; некоторые больше девяноста процентов заработка делают на вознаграждениях. У меня тоже была своя сеть осведомителей, не возражавших прибавить пару баксов к дневной выручке, подняв трубку и сообщив, где они только что высадили клиента, который числится в розыске. А некоторые особо умные таксисты, узнав лицо с объявления и почуяв, что дело пахнет баксами, «срезали путь», доставляя клиента тепленьким прямо к служебному входу Кредитного союза. Я приближался к бровке тротуара с тазером ближнего действия прежде, чем тот успевал понять, что пора улепетывать, как испуганная газель.

Однажды, буквально за пару дней до конца, когда Венди дожала-таки меня со своей идеей перехода в отдел продаж, мы устроили барбекю перед домом. Я, Джейк, Фрэнк и еще пара наших биокредитчиков перебрасывались мячом и дурацкими репликами. К услугам гостей были пиво, хот-доги, стейки и приятное времяпрепровождение на любой вкус. Даже Питер был с нами — к тому времени он уже ходил в школу, а Мелинда уехала в одну из своих поездок и еще не вернулась. Мы с Питером уже начали волноваться, но у Мелинды и раньше случались закидоны. Через несколько недель она объявлялась, взахлеб рассказывая об увлекательной поездке в Перу или помощи семье аборигенов в Луизиане.

Словом, мы отдыхали и резвились на заднем дворе, когда мне позвонили. Я ответил. Это оказался таксист, ходивший у меня в осведомителях; он сказал, что у него мотор немного перегрелся — кодовое выражение, обозначающее желание привезти кого-то в Кредитный союз.

— Я не на работе, — объяснил я, помахав Венди, болтавшей с Питером. — Сейчас неудачное время…

— Мне кажется, выше нормы раз в шесть или семь, — сказал таксист. Стало быть, просрочка платежа — шесть-семь месяцев, согласно нелицензированному сканеру, который я дал бомбиле несколько лет назад. Такой заказ принес бы серьезные деньги союзу, даже если официальное изъятие поручат не мне. Я не нуждался в деньгах, но трудно отказаться от наличных, когда они сами плывут в руки.

— У калитки через пять минут. — И я назвал ему свой домашний адрес.

Повесив трубку, я вернулся к Венди и Питеру и чмокнул жену в щеку:

— Мне нужно отъехать, взять еще пива. Я быстро.

Я кивнул Джейку, тусовавшемуся на другом конце двора. Он с полувзгляда усек ситуацию и пошел за мной через дом к калитке, прихватив с мангала нож для филе с лезвием, запачканным говяжьим соком.

— Разве это гигиенично? — не удержался я.

— А мы ему антибиотиков вколем. — Джейк никогда не лез за словом в карман. — Выше нос, вон они едут.

Пролетев по подъездной аллее, такси затормозило с душераздирающим визгом. Пассажир уже что-то заподозрил и начал скандалить. Он едва успел вякнуть «нет», когда мы открыли дверцу машины и вырубили его тазером. Пока мы с Джейком работали, находя и вынимая почку с полугодовой просрочкой взносов по кредиту, таксист подглядывал в зеркало заднего вида.

Я бросил ему двести баксов за доставку и еще пятьдесят, чтобы избавиться от тела. Но когда вылез из такси в домашнем фартуке, окровавленном и испятнанном, то увидел, что в дверях стоит Венди и смотрит на нас с самым разочарованным видом. Заметив мой взгляд, она круто повернулась и ушла в дом.

— Брось, малышка, — окликнул я ее. — Не надо дуться. Это всего лишь почка.

— Ну, — поддержал меня Джейк. — У него другая осталась.

Ни Бонни, ни я не желали рисковать жизнью и ловить такси, но ее приятель жил на другом конце города, а идти сотню кварталов со спортивной сумкой-арсеналом, понятное дело, не хотелось. В результате мы остановились на общественном транспорте как на единственной альтернативе. Одно из первых правил, которому нас научили на семинарах, гласило: метро — излюбленное убежище неисправных должников, поскольку толпы людей затрудняют сканирование — невозможно выделить один искорган из массы других. Высокая плотность окружающей среды — вот что нам требовалось. Мы направились под землю.

Я предложил перепрыгнуть через турникет на входе, но Бонни снова заплатила за нас обоих и мы вышли на платформу как приличные граждане. Я не знал, сколько у нее карманных денег, но понимал — это наверняка гроши, иначе она оплатила бы свои органы давным-давно.

На шестом году карьеры я получил заказ от корпорации «Бритхелт» съездить в пригород и изъять пару неоплаченных легких. В то время «Бритхелт» была еще новичком на рынке. Ходили слухи, что большая часть их капитала получена в обход закона, из дополнительных источников, заинтересованных в отмывании денег до золотого блеска, но мне было все равно — они платили комиссию на шесть процентов выше стандартной ставки союза, поэтому я охотно заткнулся и с улыбкой взял заказ.

Я бывал в пригородах по всей стране. В силу специфики профессии биокредитчик всю смену кочует из одной вонючей дыры в другую, но Рейган-Хайтс, кишевший ордами грызунов и паразитов, вызвал отвращение даже у меня. Казалось, это крысы арендовали район, зараженный людьми. Я припарковался вторым рядом на кладбище самодвижущихся одров: сорокалетние ржавые развалюхи отечественного производства догнивали на улице, и после смерти их ожидал трехколесный рай.

Федеральное министерство жилищного строительства и городского развития давно почило в бозе, а пришедшие ему на смену госдепартаменты не сумели быстро внедрить в пригородные гетто функциональную эстетику. Я прошел мимо многоэтажных башен, теснивших и подавлявших маленькие низенькие строения, заслоняя им свет и лишая застройку последнего подобия целостности. Розовые, зеленые и желтые фасады, все выцветшие, облупленные, развязавшие настоящую войну против газонов, гниющих и нестриженых. Номера домов и названия улиц давно обвалились вместе со штукатуркой, затрудняя и даже делая невозможным ориентирование.

Но я знал, куда иду. Мне нужен был человек из дома с порномагазином.

Я не стал пускать эфир — несколько зданий соединялись общим воздуховодом и отчетливо слышался визгливый детский гам. Меньше всего новой компании вроде «Бритхелта» требовалось появиться в вечернем эфире в связи с усыпленными эфиром невинными крошками. Я сковырнул замок, неслышно вошел в квартиру и увидел клиента, рассевшегося в шезлонге с намерением поразвлечься.

Я ждал в тени, глядя, как он положил раскрытый порножурнал на хлипкий журнальный столик, расстегнул засаленные джинсы и спустил их до щиколоток. О, даже обездвиживать не придется.

— Как дышится? — спросил я, выходя на свет. Клиент рухнул в шезлонг, его плечи задрожали. Лучом фонарика я посветил ему в глаза, заставив зажмуриться. Без штанов, дрожащий, ослепленный — да, это был не лучший момент его жизни.

— Я… я полицию вызову, — забормотал он, делая слабые попытки дотянуться до телефона через полкомнаты. Я вынул «люггер», которому в то время отдавал предпочтение, с длинным навинченным глушителем и трижды выстрелил в телефон. Задымившийся аппарат грохнулся на пол.

— У вас есть кое-какая собственность, которая вам не принадлежит, — пояснил я, спокойно доставая бумаги из внутреннего кармана своей кожаной куртки. — Я пришел ее забрать.

Раз уж обошлись без эфира, всегда лучше заставить клиента расписаться на бланке об изъятии неоплаченного товара — так выйдет меньше канцелярских заморочек, но вообще это редкость.

Однако либо клиент был на наркоте, либо в ту ночь я выглядел менее внушительно, чем обычно, но сукин сын реально попытался навязать мне бой. Когда я подошел к этому трясущемуся желе с желтой квитанцией и ручкой в одной руке и «люггером» в другой, он откинулся на спинку шезлонга и отчаянно брыкнул голыми ногами, попав мне под ложечку. От удара я согнулся. Всего на секунду, но клиент каким-то образом выкарабкался из шезлонга и запрыгал в спальню. Я выхватил тазер и выстрелил; стрелы, пролетев по комнате, вонзились в дверной косяк, где только что был этот тип. Вздохнув, я неторопливо пошел к спальне, на ходу перезарядив тазер новыми элементами.

Клиент так и не натянул штаны и сидел на полу в трусах, торопливо открывая банку за банкой, наполненные мелкими монетами. На полу уже образовался бассейн из пяти- и десятицентовиков, и новые водопады шуршащими каскадами обтекали его ноги.

— У меня есть, есть деньги, — заикаясь, бормотал он. — Все здесь, вот здесь…

— В мои функции не входит считать мелочь.

— Я сам все посчитаю, — канючил он.

— И я тебе не доверяю. — Я уже хотел применить тазер, но меня остановила одна мыслишка. Я не очень хорошо помнил политику «Бритхелта» в отношении просроченных платежей. «Кентон», например, скорее предпочтет, чтобы биокредитчик взял деньги — если там полная сумма, — нежели изъял орган. Я не хотел запороть первое поручение от новой фирмы, но гордость не позволяла звонить в офис и расписываться в собственном невежестве, поэтому я решил подстраховаться.

Часом позже мы были в местном банке. Я украл несколько наволочек у рассеянных обитателей Рейган-Хайтс и заставил клиента пересыпать туда монеты. Получилось шестнадцать застиранных мешков, и я держал должника на мушке, когда он подтаскивал свою мелочь к банковскому окошку, защищенному пуленепробиваемым стеклом. Кассир плохо умел считать деньги, не сложенные в бумажные пачки, но после любезной беседы с управляющим и раздачи пары бесплатных кредитов на искорганы все уладилось: нам дали в помощь заместительницу директора и посадили в служебное помещение.

Согласно квитанции, вместе с пенями за просрочку с клиента причиталось чуть больше шестнадцати тысяч долларов. Весь прикол в том, что у него почти хватило.

— Пятнадцать тысяч восемьсот двенадцать долларов, — подвела итог добрая женщина с высоким начесом. — И сорок пять центов.

Клиент пришел в восторг. На его физиономию, прежде бледную до синевы, вернулись нормальные краски, и на мгновение мне показалось, что он хочет меня обнять.

— Забирайте, — сказал он, подвигая ко мне сияющие горы. — Забирайте все, и я обещаю платить каждый месяц.

— У вас не хватает двух сотен, — покачал я головой. — Сумма неполная.

Тогда он взвыл, завопил пожарной сиреной, умоляя кассиршу его выручить, но та благоразумно вымелась из комнаты, и я применил тазер на полную мощность. Банковские клерки мне любезно не мешали, и когда пятнадцать минут спустя я выходил из банка с легкими «Бритхелт», еще трепетавшими у меня в руках, просили ни о чем не беспокоиться, обещая все подтереть.

В принципе я сам мог занять ему двести долларов, но у меня возникло ощущение, что этот тип того не стоил.

Иногда я забываю о трезвом расчете и позволяю доверию перепрыгнуть через бортик и сыграть за мою команду. Я доверял женам — расчудесный результат. Доверял старшему сержанту — сработала природная интуиция. Доверял боссу и сослуживцам в Кредитном союзе — присяжные до сих пор неплохо живут за счет последнего.

— Ты хочешь знать, как я оказалась в таком положении, — сказала Бонни, когда мы спустились в метро. Она говорила скорее утвердительно — и была права.

— Я расскажу про себя, если ты поделишься своей историей.

Это дело мы скрепили поцелуем. Нашим первым. Легкое прикосновение губ, электрическое жужжание ее языка, остановившегося в миллиметре от моего. В том конце вагона ехали только мы — номер один и номер двенадцать из ста самых разыскиваемых неплательщиков Кредитного союза, целое состояние из плоти и металла для какого-нибудь глазастого стукача, однако пока ничто не мешало нам расслабиться, улечься на сиденьях и выложить свои секреты.

Бонни начала первая.

Она была простой домохозяйкой, обыкновенной хранительницей домашнего очага, любящей супругой хирурга, работавшего на Кредитный союз, специалиста по внутренним заболеваниям и быстрой, почти безболезненной имплантации почек и поджелудочной. У них имелась прелестная вилла в горах и зимний коттедж в Парк-сити, ни большой, ни маленький, идеально подходящий для лыжных вылазок с друзьями. Они с мужем обладали тремя импортными авто и одним американским внедорожником с большим количеством лошадей под капотом, чтобы ездить на уик-энды, а еще маленькой яхтой, которую держали на арендованной стоянке в Веро-Бич. Детей у них не было, и они обожали многочисленных племянниц и племянников, устраивая им пышные праздники, дни рождения и каникулы, покупая игрушки и одежду в ожидании того дня, когда маленький красный минус на раннем детекторе беременности превратится в плюс. Гинеколог говорил — зачатие может произойти в любой день, если не падать духом и стараться. «Побольше занимайтесь сексом», — советовал он, и супруги радостно соблюдали рекомендации врача.

Прошло два года, три, и хотя они с мужем занимались сексом до отвращения, ничего не случилось. Начались тесты, сложные, длительные процедуры с пробирками, кровью и иглами.

— Я была как печеная картошка, — усмехнулась Бонни, — которую то и дело прокалывают, чтобы посмотреть, готова или нет.

И вот на третий год, отправившись в магазин за продуктами, Бонни почувствовала, как что-то горячее течет у нее по ногам. Первой ее мыслью было, что это кровь, слизь — словом, свидетельства выкидыша, которых за последние годы она перенесла достаточно, но, взглянув на брюки, Бонни с ужасом увидела мочу и не смогла остановить процесс.

После углубленного обследования и анализов врачи выяснили причину. Рак начался не в мочевом пузыре, а в матке, и единственным способом прервать развитие болезни являлась замена пораженных органов новейшими моделями от «Кентона». Муж Бонни, богатый человек с безупречной кредитной историей, любил жену и убедил ее — это здравый и рациональный выход из ситуации.

— Они меня вскрыли, — рассказывала Бонни, — и вставили искорганы. Сказали, так гораздо лучше прежнего, поскольку в искусственной матке есть специальный стимулирующий генератор и теперь я забеременею, не успев и глазом моргнуть. Но я чувствовала, что все только началось.

Так и вышло. Появились метастазы.

Когда она пришла на плановый осмотр после операции, врач обнаружил новообразования в яичниках. Срочная овариотомия. «Уж теперь-то мы ваш рак победили, — сказали ей, — и хотя яичников у вас нет, мы можем скомбинировать вашу ДНК со спермой мужа и подобрать подходящего донора, и уж тогда-то вы станете настоящими родителями».

Так говорили, пока не пришлось удалить ей желудок. И печень. И поджелудочную. И селезенку, и почки, и…

Врачи сказали, что впервые сталкиваются с подобным течением болезни. Рак устроил настоящий блицкриг, поочередно захватывая органы и нигде не встречая сопротивления.

Но чем быстрее появлялись метастазы, тем активнее муж заказывал новые искорганы для своей любимой умирающей жены, подписывая кредит за кредитом. Два года Бонни не вылезала из больниц и фирм-производителей. Ее естественные органы постепенно заменили превосходно сделанными копиями, не хуже, а то и лучше оригиналов.

К тому времени, когда рак действительно отступил — или лучше сказать, отступился? — Бонни на семьдесят четыре процента состояла из металла и полимеров.

— Кожа у меня своя, — перечисляла она. — И большая часть жировых тканей, к счастью. Одну грудь удалось сохранить, в другую имплантировали «Кватрофил», в точности скопировав форму первой. В ней есть пополняемый карман для молока, чтобы я могла кормить как можно естественнее. Ха-ха. Большая часть костей свои, но мне сказали, что с возрастом начнется остеопороз и нужно будет их тоже заменить или вставить для прочности титановые спицы, чтобы вес искорганов не стал лишней нагрузкой для опорно-двигательного аппарата. Череп мой, но большая часть сенсорных участков мозга армированы проводящими путями «Призрака», а половина тактильных ощущений хранится в гелевой суспензии с полупроводниковым процессором. Стоит мне крепко задуматься, и я слышу, как теснятся мои воспоминания, которым не хватает места. Инфраструктура сохранилась, но потребовала значительного укрепления. В общем, — подвела она итог, — меня реконструировали к жизни.

А вот и лучшая часть монолога.

— Значит, твои органы… — решился я спросить. — Ну, основные…

— Все искусственные, за одним исключением. Рак прокатился по телу, убивая все, до чего смог дотянуться, но по какой-то причине обошел сердце. Всякий раз, делая полостную операцию, хирурги собирались вставить мне заодно и «Джарвик», но сердце оставалось чистым. Врачи убеждали меня в преимуществах имплантата, доказывая, что при наличии такого тюнинга я проживу до ста пятидесяти лет, но я отказалась. Если нет метастаз, значит, пусть бьется. Доктора ворчали, но не могли пойти против моей воли. Муж пытался меня уговорить, мол, одним искорганом больше, какая разница в моем положении, но я уперлась как сто ослов, и разговор закончился, не начавшись. Так и живу — настоящее сердце в искусственном организме.

Тут я невольно захохотал, искренне, как в детстве, впервые за много месяцев. Смех начался глубоким утробным урчаньем и вырвался наружу оглушительным взрывом, отчего Бонни вздрогнула, а немногочисленные пассажиры посмотрели в нашу сторону. Но мне было наплевать — я смеялся, пока бока не заболели, не в силах объяснить Бонни, что тут такого веселого.

У меня искусственное сердце. У нее имплантированы все остальные органы. Неудивительно, что мы так скорешились с самого начала. Ты, да я, да мы с тобой — один большой картонный пазл.

XIV

Первые два месяца после возвращения из Африки я в основном сидел дома. Часами валялся в постели, свернувшись в привычную для кресла управления позу, ковырялся с кроссвордами, читал юмористические газеты, чем беспокоил мать до безумия. Напрасно она заставляла меня одеться, принять душ и поискать работу: мне было неинтересно. Я сказал, что пытаюсь осмыслить военные впечатления и разобраться, как на меня повлиял опыт. Это, конечно, чистейшее вранье — меня просто обуяла лень.

Я наведался в полулегальную местную автомастерскую, где требовались механики, но работа показалась мне слишком честной и чересчур однообразной. Они хотели, чтобы я возился с моторами, перекалибровывал детали не больше собственного ногтя, тогда как мой опыт общения с машинами измерялся по макрошкале — гусеницы, башенное орудие, десять тонн металла, ползущего по пескам пустыни. Работа автомеханика показалась мне слишком ювелирной.

Компании, имеющие дело с высокими технологиями, тоже не были во мне заинтересованы, и я их понимаю. За исключением складских подработок в старших классах, вождение танка явилось единственной профессией в моем куцем резюме, и это не способствовало быстрой карьере. И не особенно хотелось мне туда влезать. Да и вообще куда бы то ни было. Черт, я не знал, к чему стремиться.

Пока не встретил Джейка Фрейволда. Он прослужил на несколько месяцев дольше, заканчивая какие-то разведывательные дела и зачищая следы, чтобы не мешали заключению мира, и все это время у меня не было возможности с ним поговорить. Я случайно забрел в местный бар — одинокий, подавленный, согласный почти на любую компанию — и неожиданно узнал, что Джейк в городе.

Я зашел в кабак, присел у барной стойки, и музыкальный автомат тут же заиграл «Ты маленький кусок дерьма». За моей спиной, явно для меня. Я приготовился к драке. У меня в общем-то не было настроения махаться, но я обрадовался возможности в кои-то веки с толком использовать свое время. «Ты чертов-страшный-сраный-дремучий сукин сын не той мамаши».

Я обернулся, слегка сжав кулаки, но это оказался Джейк, старина Джейк, хохочущий во все горло с какой-то красоткой студенткой, виснувшей у него на плече. Вскоре он оставил девицу и пересел к лучшему другу.

Мы выпили, потом повторили и подробно поведали друг другу все, чем занимались в последние месяцы. Мой рассказ был простой, как тост; нудные дни слиплись в один большой ком. Джейк поучаствовал в какой-то акции на заключительной фазе операции по наведению порядка, но с тех пор, как вернулся в Штаты, ему все опротивело.

— Не пойми меня неправильно, — втолковывал он мне после четвертой или пятой кружки пива. — Я могу жить и на военную пенсию. Грех жаловаться на халявную тыщу, которая сама падает в руки раз в месяц.

— Грех, грех, это точно.

— Вот я и говорю — грех. — Джейк допил пиво и заказал еще. — Но ведь тогда не хватит на хобби.

— Легальные, — вставил я.

— И скучно до озверения. Вон, по тебе сразу видать. Ты ж усрешься от радости, если на улице кто-нибудь пальнет из пулемета!

Спорить я не стал.

— И какой выход?

— Выход… Не знаю. Ты сидишь, я сижу, потом находим какую-нибудь Богом проклятую канцелярскую работу и живем как все, — предложил Джейк, и в голосе его прозвучала неудовлетворенность собственной концепцией.

— Я не вижу тебя членом племени белых воротничков, — сказал я.