Помоги проекту - поделись книгой:
Устойчивое и обладающее большим потенциалом развития общество сложится в России, если оно не приобретет характер классового антагонистического общества, состоящего из собственников капитала и наемных работников. В рамках солидарного и оздоровленного общества будет возможно обеспечить всем не только жизнь по совести и без страха, но и достаток, существенно больший, чем был в советское время. Но это — после выхода из кризиса к стабильному развитию.
Однако наша культура преодолела механицизм социально-инженерных утопий первой половины ХХ века, и солидарное общество будет строиться без «больших скачков». Ослабленная, но сохранившаяся органическая (общинная) солидарность традиционного общества России будет дополнена рациональной (социал-демократической) солидарностью современного городского общества. Эксплуатация человека человеком — зло. Но в реальной жизни она может быть меньшим злом, чем ее запрет политическими средствами. Эксплуатация будет преодолеваться путем создания таких условий, при которых она невыгодна ни обществу, ни личности.
Государство будет менее патерналистским, чем поздний СССР. Как уже говорилось, избыточный патернализм государства в благополучный период жизни ведет к инфантилизации общественного сознания. Слабость советского государства в конце ХХ века была во многом обусловлена недостаточной гражданственностью населения, которое стало принимать наличные социальные условия как данность, которая не может быть устранена. Это свойственно «семейным» патерналистским отношениям на разных уровнях общности, от отдельной семьи до государства, несмотря на достоинства такого социального порядка в стабильный период.
В статье о роли «семейных» отношений на уровне государства сказано: «Система государственного патернализма подменяла гражданские отношения принципами организации домохозяйства. В семье любят не за высокие знания, а за уважение к другим членам домохозяйства; «глава» семьи стоит вне критики. Наличие формальных конституционных гарантий на отдых и образование при условии, если индивид вел себя «по правилам», обеспечивало стабильность жизни большинства домохозяйств».
В будущем постсоветском устройстве, на наш взгляд, изменятся не столько количественные параметры государственного патернализма, сколько его приоритеты. Людям будет предоставляться больше ресурсов для их развития, но от них будут требовать большей мобилизации.
В отношении
Каждый гражданин России имеет право на некоторый минимум жизненных благ, которые даются на уравнительной основе. За это с него и спрашивается «по способности». Принцип «каждому — по труду» действует лишь за пределами этого минимума. Пропорции распределения по труду и по едокам нащупываются эмпирически, но чем беднее общество, тем относительно большая часть плодов общего труда расходуется на уравнительное распределение благ. Вероятно, по сравнению с концом 70-х годов будет меньше уравнительности в доходах, но больше — в доступе к образованию и здравоохранению.
Уравнительное распределение должно касаться именно минимума благ. Будет существовать рынок товаров и услуг (в том числе образования и медицины) для тех, кто хотел бы получить специальные блага согласно своим личным предпочтениям. Единообразие несправедливо.
В будущем, вероятно, будет возможно вернуться к советскому типу пенсий — не через пенсионные фонды, а из госбюджета. Обеспечение старости — обязанность всего народа (представленного государством), а не когорты нынешних налогоплательщиков. При этом сохранятся и накопительные пенсионные фонды для желающих накопить прибавку.
Важные точки напряженности вытекают из многонациональной природы России — по ним и били, когда ломали СССР. До 90-х годов ХХ века Россия никогда не сбрасывала кризисы в «слабые» регионы и не создавала зоны внутреннего «третьего мира». Поэтому она имела крепкий национальный тыл. Жить в едином сильном государстве — в интересах большинства населения всех народов. Связывающие их идеалы и интересы сильнее противоречий, они будут способствовать возрождению наднациональной солидарной общности того типа, который складывался в Российской империи и был достроен в СССР. В среднесрочной перспективе приоритетная задача российского общества и государства — строительство российской гражданской нации. С большой долей уверенности можно предположить, что оно будет следовать тем же принципам, что и незавершенное строительство нации в Российской империи, а затем в СССР (то есть без насильственной ассимиляции, без создания «этнического плавильного котла» и без апартеида).
Государственность и идеология. Советский тип государства — самодержавный, он основан не на разделении и равновесии «ветвей власти» в их противостоянии (сдержки и противовесы), а на их согласии под надзором безусловного авторитета (идеологии). Советы, в отличие от парламента, ищут единогласия, а не выясняют силу политических конкурентов через голосование. В такой сложной по составу стране, как Россия, только сильное самодержавие или сильная советская власть рождали механизм автоматического гашения конфликтов. Переход к политическому устройству западного типа привел к автоматическому разгоранию конфликтов.
Пока что мышление большинства граждан (в том числе и тех, кто занял антисоветскую позицию) тяготеет к государству советского типа (отсюда абсурдные с точки зрения парламентаризма обвинения Госдумы в «политизированности»). Однако восстановление такого государства невозможно (хотя не исключено, что оно будет строиться постепенно через «молекулярные» механизмы). Причина в том, что утрачен авторитетный арбитр, легитимирующий большие политические решения (как в начале ХХ века был утрачен авторитет Православия через образ Царя, без которого иссякла сила монархии). Общество расколото, при этом расколотые части склонны к тоталитаризму (желают единогласия). В этих условиях, на переходный период, требуется создание «шунтирующих» структур для ведения общественного диалога. Создание Общественной палаты по ряду причин оказалось неудачной попыткой, но, видимо, эти усилия продолжатся.
Устойчивые тенденции показывают, что в среднесрочной перспективе государство будет более рациональным и бесстрастным, менее патерналистским и идеократическим, нежели советское. Однако оба эти последних качества не исчезнут, и в России не возникнет «холодного» (технократического) «государства принятия решений».
В обозримом будущем государство России, видимо, не сможет опереться на общепринятую «тотализирующую» идеологию типа советской. Культурные и социальные различия в обществе резко усилились, Россия переживает волну этногенеза с бурным всплеском национального мифотворчества — все это исключает возможность морально-политического единства, необходимого для укоренения тотальной идеологии. Кроме того, индустриальная цивилизация в целом переживает кризис своих идеологий, связанный с глубоким изменением научной картины мира. Перестройка картины мира означает этап идеологического хаоса и нового большого идеологического строительства.
Нельзя ожидать в ближайшем будущем появления сильной идеологии, способной сплотить общество, задав ему ясные ориентиры на целый исторический период — такой идеологии, какой был марксизм в течение целого столетия. Однако можно найти общее «ядро» множества идеологических и культурных течений и договориться о союзе или сотрудничестве в рамках этого «ядра». Это и будет необходимый для преодоления кризиса общественный договор на основе многостороннего диалога. Это — «шунтирующий» механизм в сфере идеологии. Условия для его создания благоприятны.
Сегодня у граждан России накоплен достаточный жизненный опыт («опыт реформ»), а в интеллектуальной среде накоплены (хотя и не систематизированы) достаточные знания, чтобы выработать близкую и понятную людям идеологию нового типа — идущую не от абстрактных понятий, а от «абсолютных» категорий реальной жизни. Это — «идеология здравого смысла» с добавкой научного мышления. Но в то же время это идеология «исторического выбора», так что здравый смысл в ней должен быть возвышен до осознания того выбора, перед которым стоит не только Россия, но и все человечество.
Мессианизм советского типа (создание мирового лагеря социализма как «своей» цивилизации) будет заменен духовным участием в судьбе мира: спасти Россию — значит проложить одну из троп к выходу из общего кризиса. Это идеология, сопряженная с большим социальным проектом, но более «хладнокровная», чем общинный коммунизм. Она должна помочь освоить нестабильную реальность и вести дела в «переходные периоды» с необычными и плохо изученными угрозами.
Это идеология, включающая фундаментальные ценности русского культурно-исторического типа, позволяющая восстановить способность к логическому мышлению с опорой на здравый смысл и достоверное знание, а не на фантазии или догмы из учебника, которые в условиях кризиса ничего не объясняют. Она поможет выработать новый язык, адекватно выражающий реальность — взамен навязанного СМИ «рваного» набора ложных понятий, метафор и штампов. Она поможет снять разрушительные мифы, изгнать «идолов общественного сознания», сформулировать главные проблемы, стоящие перед обществом, описать возможные альтернативы их решения и задать критерии выбора тех или иных альтернатив.
Это — общий фон, на котором российское общество должно решить особые проблемы момента. Отсутствие общепринятой идеологии вовсе не означает, что общество и государство могут существовать без ядра коллективных представлений о Добре и Зле, о человеке и государстве, об их взаимных правах и обязанностях и т. д. — без всей той системы идей и «универсума символов», которые лишь жестче увязываются и прикрываются пленкой идеологии. Вся эта конструкция в нашем обществе потрясена и полуразрушена. Необходимо провести основательную расчистку, чтобы начать ремонт и новое строительство.
Глава 6
Социальная база строительства новой хозяйственной системы
Согласие населения (хотя бы пассивное) на отказ от советских хозяйственных систем было получено реформаторами ссылкой на неоспоримый факт существования и воспроизводства в ряде стран
Поэтому растущий эвристический потенциал демонстрирует тот столь же неоспоримый факт, что советские хозяйственные системы существовали и воспроизводились. При этом то же самое (по своему культурному типу) российское население, в тех же самых природных условиях, в тяжелых условиях противостояния с Западом имело в целом более высокий и непрерывно растущий уровень потребления материальных и культурных благ и было лучше защищено от опасностей и источников массовых страданий, чем при нынешнем альтернативном типе жизнеустройства.
Этот эвристический потенциал усиливается тем, что поражение советского строя вовсе не привело к демонтажу всех его несущих конструкций. Прочность их оказалась намного выше теоретически предсказанной. Целый ряд систем советского типа переживут переходный период и останутся в основе нового хозяйственного порядка. Ценность их стала для большинства населения очевидной, и их демонтаж вызывает сопротивление.
Изучению, пониманию и восстановлению хозяйственных систем советского типа препятствует созданный за последние три десятилетия идеологический барьер, для укрепления которого имелись реальные предпосылки. Эти предпосылки могут быть основательно устранены в ходе разработки нового проекта, а идеологический эффект антисоветизма разрушается самой практикой реформы.
Из этого следует прагматический вывод: выход на траекторию развития с использованием систем советского типа возможен через создание исторического блока всех сил, которые согласны на использование таких систем в хозяйстве. Иными словами, от участников такого блока не требуется быть фундаментально просоветскими в иных сферах, непосредственно не связанных с хозяйством (например, с идеологией и политическим устройством). Исторически блок сил с разными политическими векторами вполне возможен при взаимном договоре о перемирии по таким вопросам. Реально в России в данный момент это был бы блок той трети общества, которая сегодня тяготеет к «лево-патриотическому» флангу, с третью общества, состоящей из "демократов", отпавших от проекта Горбачева и Ельцина. Назовем условно такой исторический блок союзом "красных, патриотов и демократов".
Из оставшейся трети населения часть отнесется к проекту нейтрально, а часть будет к нему в оппозиции, которая, однако, не сможет объединиться. Небольшое, но влиятельное меньшинство этой части составят «продолжатели» программы 90-х годов по превращению РФ в зону периферийного капитализма под полным контролем Запада (условно, «неолибералы»). Их союзниками, исходя из чисто прагматических конъюнктурных соображений, будет часть криминализованных предпринимателей и коррумпированных чиновников, которые пока что заинтересованы в затягивании хаоса как среды для получения теневых доходов. Другой отряд оппозиции составят радикальные группы «оранжевого» толка, которые по разным основаниям стремятся дестабилизировать государственный и социальный порядок в стране, исходя из принципа «чем хуже, тем лучше».
Таким образом, молекулярную (и потому без шума, но эффективную) поддержку проекту окажет идеологически рыхлое большинство населения, которое именно в данном случае окажется достаточно консолидированным «ядром» общества. В этом ядре находятся люди здравого смысла, их не удовлетворяет неопределенность и внутренняя противоречивость всех нынешних политических программ.
Из исследований, вызывающих доверие приемлемого для нашей задачи уровня, можно создать следующий, конечно, весьма грубый, образ этой части населения:
— Она не сосредоточена в определенном социальном слое или поколении, но обладает общими культурными основаниями (языком, набором значимых показателей и критериев, типом мышления).
— Она не увлечена антисоветизмом, высоко оценивает советский социальный порядок (идеологическая ругань не в счет), однако скептически относится к идее реставрации советского строя, а тем более СССР. В целом, она ощущает, что советский проект представлял нечто очень значительное, но плохо понятое. Это непонимание беспокоит людей этой категории.
— Она уже не верит в либеральную утопию и не является «прозападной». Западнические иллюзии сменились сильным скептицизмом в отношении Запада и его притязаний к России. Она отвергает сословное деление общества, но не тяготеет и к классовому устройству с демократией западного типа.
— Она не является «антизападной» и равнодушна к державной российской риторике. Ее патриотизм избегает экзальтации, поэтому патриотическая патетика оппозиции вызывает у нее чувство неудобства. Она поддерживает установки гражданского русского национализма, но скептически относится к любым этнонационализмам, включая русский.
— Она, в отличие от нынешней оппозиции, осознает или хотя бы чувствует, что политическая борьба сегодня идет в специфических условиях «побежденной» страны. Поэтому она не оказывает активной поддержки оппозиции, стоящей на «традиционной» платформе (например, КПРФ), считая ее неадекватной реальности.
Могут ли люди, чья культура обладает указанными признаками, быть соединены общей идеологией, или речь идет о множестве несовместимых по отдельным признакам групп как неорганизованных «эшелонов» конфликтующих политических сил? Победит ли тенденция к растаскиванию этого ядра или оно склонно к укреплению через обретение своей программной базы? Ответ в огромной степени зависит от того, какой проект предложит государство как реально единственная в данный момент организующая сила. Проект восстановления советских хозяйственных систем должен оказать сильное объединяющее воздействие именно потому, что будет воспринят как большая восстановительная программа на приемлемых для большинства принципах.
На наш взгляд, объединение этой части общества возможно, ибо пронизывающие ее культурные связи сильны и многообразны. На ней держался на последнем этапе советский строй — уже вопреки официальной идеологии КПСС и давлению антисоветизма в конце 80-х годов. Как это ни покажется парадоксальным, на ней же держалась и перестройка — как ее воспринимало общество (пусть и ошибочно). На этом ядре держится и сегодня Россия, хотя, согласно теоретическим расчетам, в нынешних социальных условиях общество уже должно было бы рассыпаться.
Атомизирующее действие политических доктрин, «растягивающих» это ядро, будет преодолено, если возникнет политическая организация (партия, движение) с духовным и социальным проектом, а также типом мышления и языка, отвечающими приведенным выше признакам. Иными словами, дать потенциальному «ядру» самосознание сможет партия или движение, чья идеология не будет ни либеральной, ни марксистской, ни антисоветской, ни «прозападной», ни «ура-патриотической». Можно было бы сказать, что это — «идеология здравого смысла» с добавкой научного мышления. Но здравый смысл должен быть возвышен до осознания того выбора, перед которым стоит не только Россия, но и все человечество. Большие задачи решаются только в том случае, если ставится задача еще более крупная (высшего порядка). Мессианизм советского типа должен быть не отброшен, а заменен духовным участием в судьбе мира: спасти Россию — значит проложить одну из троп к выходу из общего кризиса.
Пока такой партии нет, ее роль выполняет «центристская» часть государственной власти.
Из приведенных выше признаков вытекает, что речь идет о партии с большим социальным проектом, но хладнокровной, способной на разумное и практичное ведение дел в «переходные периоды» с необычными и плохо изученными угрозами.
Прибегая к грубой аналогии, можно сказать, что России сегодня нужен Сунь Ят Сен, предложивший большой проект новой «сборки народа» и нового жизнеустройства для Китая, а не Мао Цзе Дун или Чан Кай Ши, воплотившие в жизнь два разных варианта этого проекта, и даже не Дэн Сяо Пин, чье время у нас упущено — им вполне мог быть Андропов, уже не мог быть Горбачев, совершенно не мог быть Ельцин. Теперь надо выполнять задачу собирания из более сложного положения.
Современная партия, которая привлечет образованную часть общества, сможет восстановить в среде своих сторонников способность к логическому мышлению с опорой на здравый смысл и изучение реальности, а не на фантазии или догмы из учебников, которые в нынешних условиях ничего не объясняют. Такая партия сможет выработать и предложить обществу новый язык, адекватно выражающий реальность — взамен навязанного СМИ «рваного» набора ложных понятий, метафор и штампов. Она сможет снять или хотя бы пошатнуть мифы, внедренные в сознание — сначала «узловые» мифы, а затем всю их систему. Через общественный диалог, последовательно изгоняя «идолов массового сознания», такая партия сможет сформулировать главные проблемы, стоящие перед обществом, описать возможные альтернативы их решения и объяснить причины, по которым партия склоняется к выбору тех или иных альтернатив.
Срочная задача такой партии — соединить в рамках непротиворечивой системы взглядов потрепанную реформой интеллигенцию. Только через низовую интеллигенцию (инженеров и агрономов, врачей и учителей, чиновников и офицеров) в принципе возможно установить восстанавливающий общество диалог в критической массе граждан, способной на обсуждение и поддержку политического проекта.
Российский «средний класс», много передумавший в ходе исканий и заблуждений 70-80-х годов и потрясенный разрушениями последних двадцати лет, созрел и поднялся до того, чтобы на достаточно высоком уровне знания и этики поставить главные вопросы национальной повестки дня и выработать проект, отвечающий реальным условиям и соединяющий идеи справедливости и ответственности с идеей свободы. В России возникло уже множество малых центров кристаллизации такого проекта, задача — помочь им соединиться. Если это удастся, это вновь будет «партия нового типа», столь нужная сегодня в переживающем кризис мире.
Когда на очередном распутье нашего кризиса начнет работать этот новый проект, произойдет «пересборка» существующих партий и движений, и из всех них выделится одно большое движение тех людей, кто примет этот проект. В нем сотрутся усиленные расколом оттенки политических взглядов. Возникнет дееспособная политическая сила, обладающая обоими необходимыми качествами — устойчивостью и динамичностью.
Заключение
Основная идея этой работы — предложить некоторые принципы доктрины восстановления целостного народного хозяйства России, предполагающей «оживление» и модернизацию больших систем, которые были исторически развиты в России соответственно ее природным и культурным условиям.
Это — вариант консервативного проекта восстановления хозяйства, без революционного отказа от тех институтов и форм, которые сложились после 1991 года и показали свою жизнеспособность. Данная работа исходит из предположения, что в России возможен синтез части новых и «обновленных старых» хозяйственных структур, их взаимодействие на началах симбиоза, а не паразитизма. Таким образом, отвергается выдвинутая в начале 90-х годов идея слома старых структур и строительства новых на расчищенной от развалин площадке. Взамен выдвигается принцип надстраивания новых структур на сохранившийся костяк народного хозяйства.
Реализация предлагаемой доктрины возможна только в виде программы, принятой на основании сознательного решения. Ожидать «стихийного» восстановления систем, унаследованных от советского периода, не приходится. Целью данной работы и было обоснование принципиальной возможности совмещения этих систем с рыночными механизмами, с повышением общей эффективности хозяйственной деятельности.
Разумеется, если эта идея будет принята для дальнейшей разработки, для которой найдется достаточно политической воли, то потребуется решить целый ряд конкретных задач по определению методов синтеза и «надстраивания» существенно различных структур. Сейчас изложение возможных подходов и методов было бы преждевременным. Стоит привести лишь пару примеров, показывающих возможность таких подходов и методов.
Первой крупной сферой их применения может стать сельское хозяйство. Как известно, к 1998 г. в результате реформы физический объем продукции сельского хозяйства РФ сократился в два раза (в сопоставимых ценах). Восстановление идет медленно, и в 2007 г. вышли на уровень производства, составляющий 90 % от уровня 1980 г. Потеряны 27 лет, за которые научно-технический прогресс в сельском хозяйстве сделал крупные шаги. Если бы после 1990 г. был сохранен тот же самый темп роста сельскохозяйственного производства, который поддерживался в 1980–1989 годы, то в 2007 г. объем продукции отечественного сельского хозяйства РФ был бы вдвое больше нынешнего. Это было вполне возможно, поскольку в 1989 г. темп роста сельскохозяйственного производства считался неприемлемо низким — настолько, что казалась разумной идея кардинально переделать эту производственную систему, даже посредством ее слома.
Сельское хозяйство — это та сфера экономики, которая почти всегда первой преодолевает затяжной кризис. Причина этого носит фундаментальный и общий характер. Она заключается в том, что основные средства производства сельского хозяйства гораздо более устойчивы к воздействию кризиса, нежели другие сферы хозяйства (промышленность, транспорт и др.). Это, прежде всего, средства производства, данные природой (почва, солнечная энергия, воздух и вода). Хотя и они частично деградируют при простое и плохом уходе (плодородие почвы, системы ирригации), их восстановление требует меньше времени и капиталовложений. Активная составляющая основных фондов сельского хозяйства (машины и оборудование, скот) также восстанавливается с меньшими затратами, чем в промышленности. Меньше здесь и пороговая величина эффективных затрат.
Наконец, в условиях тяжелого кризиса в сельском жизнеустройстве лучше сохраняется и рабочая сила, особенно в культурологическом отношении (сохранение трудовой мотивации, здравого смысла, навыков производственной самоорганизации и социальной солидарности).
Это мы наблюдали в ходе кризиса 90-х годов в России. С начала реформ прекратился отток сельского населения в города. Даже при глубоком обеднении сельского населения не произошло его пауперизации в тех же масштабах, как в городе. В тяжелых условиях, но большинство продолжало интенсивно трудиться, в том числе вручную, на приусадебных участках. При этом восстановление своего нормального образа жизни большинство опрошенных связывало с возрождением крупных сельскохозяйственных предприятий типа колхозов и совхозов, а не с работой у фермеров.
Реально строительство целостной хозяйственной системы на селе должно опираться на принцип оптимального разнообразия, то есть исходить из очень широкого набора альтернатив, из которого каждая хозяйственная единица могла бы производить отбор и замены, «выращивая» наиболее подходящую для конкретных условий структуру. Высокая экономическая эффективность этой программы возможна потому, что вплоть до настоящего момента речь идет не о создании новых массивных элементов системы, а о создании или восстановлении связей между ними. Таким образом оживляются «омертвленные» во время кризиса бесплатные ресурсы.
Важно подчеркнуть, что самопроизвольно, «снизу» такая программа запущена быть не может — сельское население не обладает для этого достаточным потенциалом самоорганизации. Мало надежд и на то, что частный капитал станет организующим агентом. Единственным в данный момент дееспособным субъектом запуска такой программы может быть лишь государство. Затем на созданную им матрицу могут быть надстроены ресурсы частного капитала.
В промышленности основой для подобной программы могло бы стать восстановление того способа «соединения» ресурсов, который существовал в артельном русском хозяйстве, а затем был развит в советской системе. Приложений этого способа было много, главное — понять суть этого принципа. Выше, в гл. 4, говорилось об одном типе такого соединения — о совмещении на советском промышленном предприятии производства и быта. Здесь скажем о совмещении на одной производственной базе выпуска гражданской и военной продукции. Это — важная особенность советского ВПК, которая сделала этот комплекс одной из важных институциональных матриц России ХХ века.
Видный российский эксперт по проблеме военных расходов, бывший заместитель председателя Госкомитета РФ по оборонным вопросам В.В. Шлыков пишет на основании заявлений руководства ЦРУ США: "Только на решение сравнительно узкой задачи — определение реальной величины советских военных расходов и их доли в валовом национальном продукте — США, по оценке американских экспертов, затратили с середины 50-х годов до 1991 года от 5 до 10 млрд. долларов (в ценах 1990 года), в среднем от 200 до 500 млн. долларов в год.
Приведенные выше огромные цифры затрат объясняются тем, что еще полвека назад, когда на ЦРУ была возложена задача вскрытия масштабов расходов СССР на военные цели, оно решило не полагаться на скудную и недостоверную советскую статистику, а разработать свой собственный альтернативный метод подсчета советских военных расходов [программа SCAM].
В рамках программы SCАМ проводились также расчеты ВНП СССР, с тем, чтобы выяснить долю военных расходов в ВНП. Один из руководителей влиятельного Американского Предпринимательского Института Николас Эберштадт заявил на слушаниях в Сенате США 16 июля 1990 года, что "попытка правительства США оценить советскую экономику является, возможно, самым крупным исследовательским проектом из всех, которые когда-либо осуществлялись в социальной области".[36]
Из этой истории следует, что советское хозяйство — явление сложное и трудно поддающееся анализу с помощью инструментов западной экономической науки. В советской промышленности мы имели предмет, к которому образованный человек просто обязан был подойти с вниманием и осторожностью. Но этого не случилось в 80-е годы, этого нет и сейчас. Отличие советского хозяйства от того, что мы видим сегодня, составляет загадку, которую в интеллигентной среде избегают даже формулировать. Сейчас все, кроме денег, у нас оказалось "лишним" — рабочие руки и даже само население, пашня и удобрения, скот и электрическая энергия, металл и квартиры. Все это или простаивает, или продается за рубеж, или уничтожается. Даже переспелые леса перестали рубить — вывозить лес невыгодно.
В. В. Шлыков дает такое объяснение тому факту, что ЦРУ не могло, даже затратив миллиарды долларов, установить реальную величину советского ВПК: «За пределами внимания американского аналитического сообщества и гигантского арсенала технических средств разведки осталась огромная "мертвая зона", не увидев и не изучив которую невозможно разобраться в особенностях функционирования советской экономики на различных этапах развития СССР. В этой "мертвой зоне" оказалась уникальная советская система мобилизационной подготовки страны к войне. Эта система, созданная в конце 20-х — начале 30-х годов, оказалась настолько живучей, что её влияние и сейчас сказывается на развитии российской экономики сильнее, чем пресловутая "невидимая рука рынка" Адама Смита.
Чтобы понять эту систему, следует вспомнить, что рожденный в результате первой мировой и гражданской войн Советский Союз был готов с первых дней своего существования платить любую цену за свою военную безопасность… Начавшаяся в конце 20-х годов индустриализация с самых первых шагов осуществлялась таким образом, чтобы вся промышленность, без разделения на гражданскую и военную, была в состоянии перейти к выпуску вооружения по единому мобилизационному плану, тесно сопряженному с графиком мобилизационного развертывания Красной Армии.
В отличие от царской России, опиравшейся при оснащении своей армии преимущественно на специализированные государственные "казенные" заводы, не связанные технологически с находившейся в частной собственности гражданской промышленностью, советское руководство сделало ставку на оснащение Красной Армии таким вооружением (прежде всего авиацией и бронетанковой техникой), производство которого базировалось бы на использовании двойных (дуальных) технологий, пригодных для выпуска как военной, так и гражданской продукции.
Были построены огромные, самые современные для того времени тракторные и автомобильные заводы, а производимые на них тракторы и автомобили конструировались таким образом, чтобы их основные узлы и детали можно было использовать при выпуске танков и авиационной техники. Равным образом химические заводы и предприятия по выпуску удобрений ориентировались с самого начала на производство в случае необходимости взрывчатых и отравляющих веществ. Создание же чисто военных предприятий с резервированием мощностей на случай войны многие специалисты Госплана считали расточительным омертвлением капитала,
Основные усилия советского руководства в эти [30-е] годы направлялись не на развертывание военного производства и ускоренное переоснащение армии на новую технику, а на развитие базовых отраслей экономики (металлургия, топливная промышленность, электроэнергетика и т. д.) как основы развертывания военного производства в случае войны… Именно созданная в 30-х годах система мобилизационной подготовки обеспечила победу СССР в годы второй мировой войны.
После второй мировой войны довоенная мобилизационная система, столь эффективно проявившая себя в годы войны, была воссоздана практически в неизменном виде. Это позволяло правительству при жестко регулируемой заработной плате не только практически бесплатно снабжать население теплом, газом, электричеством, взимать чисто символическую плату на всех видах городского транспорта, но и регулярно, начиная с 1947 г. и вплоть до 1953 г., снижать цены на потребительские товары и реально повышать жизненный уровень населения. Фактически это свелось к постепенному бесплатному распределению продуктов и товаров первой необходимости, исключая одновременно расточительное потребление в обществе.
Совершенно очевидно, что капитализм с его рыночной экономикой не мог, не отказываясь от своей сущности, создать и поддерживать в мирное время подобную систему мобилизационной готовности».
Придание хозяйственным системам гибкости за счет увеличения разнообразия — отдельная задача, которой здесь не касаемся.
В заключение следует только подчеркнуть, что многие технологически ценные стороны прежних и, казалось бы, хорошо известных систем будет очень трудно или даже невозможно воспроизвести в новых условиях. Культурно-исторические типы являются гораздо более пластичными и изменчивыми, чем мы обычно полагаем. Технология и организация хозяйственной деятельности — часть культуры. Ими владеют и их развивают работники и организаторы соответствующего культурно-исторического типа. Если этот тип ушел в прошлое, подавлен или рассеян социальными условиями, далеко не всегда можно его «оживить» и его неявному знанию научить людей другого типа.
Стаханов и люди его типа, совместившие космическое чувство и «гениальный глаз» средневекового мастера с промышленной коллективной организацией труда, дали важный импульс советскому хозяйству периода его становления в 30-40-е годы. Но редкостные качества работников этого культурного типа ушли в тень при господстве развитого индустриализма 60-70-х годов. Сельская молодежь, оканчивающая школу в настоящее время, похоже, сможет очень эффективно работать в новых кооперативах — если они будут организованы существенно иначе, чем в 40-60-е годы.
Реализация программы «оживления» и модернизации созданных и испытанных в советское время хозяйственных систем требует составления достаточно подробных социокультурных карт российского общества.
Поделиться книгой: