Россия: точка 2010, образ будущего и путь к нему

Россия и в облике Российской империи, и в облике СССР, была обществом, где Y-матрица вызрела в наиболее чистом виде, представляя наглядную альтернативу жизнеустройству согласно X-матрице. Стремление защитить свою институциональную матрицу в ходе вторжения западного капитализма и было общей причиной русской революции (а затем и волны революций в других незападных, «крестьянских» странах).

В ходе экспансии западного капитализма в период империализма («второй волны» глобализации) было много попыток политическими и экономическими средствами изменить институциональные матрицы зависимых стран по западному образцу. Ни одна из этих попыток не удалась — слабые культуры погибали (с массовой гибелью или полным «угасанием» населения), сильные закрывались культурными барьерами и вели «молекулярное» сопротивление или открытую борьбу под социалистическими или националистическими знаменами.

Кирдина цитирует слова одного из основоположников неоинституционализма Дугласа Норта: «Наличие механизмов самоподдержания институциональной матрицы… свидетельствует о том, что, несмотря на непредсказуемость конкретных краткосрочных тенденций развития, общее направление развития в долгосрочной перспективе является более предсказуемым и с трудом поддается возвращению вспять».

В России же мы имеем еще более сложный случай: реформа означала не попытку возвращения вспять (к общинному землевладению или старообрядческому капитализму Саввы Морозова), а переделку Y-матрицы в X. Рассмотрим кратко один из множества примеров таких попыток.

Промышленное предприятие как институциональная матрица. Подавляющее большинство промышленных предприятий нынешней России создано в советский период. Они представляют собой особый, возникший в русской культуре в ее советский период общественный институт, ставший одной из важнейших матриц в хозяйстве России. Те предприятия, что были унаследованы от России дореволюционной, были трансформированы в соответствии с той же матрицей (этот процесс начался сразу же после Февральской революции 1917 г. и создал организованную социальную базу для Советов и Октябрьской революции в рабочей среде).

Эта матрица была достроена в процессах индустриализации, перестройки промышленности в годы Отечественной войны и послевоенного восстановления (30-50-е годы).

Как и в Японии, индустриализация в СССР проводилась не через возникновение свободного рынка рабочей силы, а в рамках государственной программы. После революции 1917 г. в селе была возрождена община (мир), лишь частично подорванная в 1906–1913 гг. реформами Столыпина. Необходимые для индустриализации трудовые ресурсы были получены посредством коллективизации. Вытесненные из села крестьяне не «атомизировались» (как в Англии в ходе «огораживаний»). Они были направлены на учебу и на стройки промышленности, после чего стали рабочими, техниками и инженерами. Жили они в общежитиях, бараках и коммунальных квартирах, а потом в рабочих кварталах, построенных предприятиями. Это был процесс переноса общины из села на промышленное предприятие. Получилось так, что основные черты общинного уклада на предприятии проявились даже сильнее, чем в оставшемся в селе колхозе.[14]

Промышленное предприятие в СССР не стало чисто производственным образованием. Оно было, как и община в деревне, центром жизнеустройства. Уже на первом этапе «шоковой терапии» после 1991 г. обнаружилась «аномалия» промышленных предприятий России, которая до сих пор не дает возможности создать рынок рабочей силы.[15]

Вполне естественным процессом, вытекающим из культурного генотипа и опыта трудового коллектива стало создание на самом предприятии и вокруг него обширной системы социальных служб — жилищно-коммунального хозяйства, учреждений здравоохранения, объектов культурного назначения, детских дошкольных учреждений и пионерских лагерей, подсобных хозяйств и рабочих столовых. Через эту систему работники предприятия получали значительный объем благ на нерыночной основе.

Начиная реформу, Правительство России и международные организации, которые консультировали его при разработке программы реформ, выразили резко отрицательное отношение к практике предприятий предоставлять социальные услуги своим работникам и местному населению. Эта практика справедливо рассматривалась как противоречащая принципам рыночной экономики («патология нерыночной системы»). Советский завод был производственным организмом, неизвестным на Западе. Эксперты ОЭСР, работавшие в РФ в начале 90-х годов, не могли понять, как устроено это предприятие, почему на него замыкаются очистные сооружения или отопление целого города, почему у него на балансе поликлиника, «подсобное хозяйство» в деревне и жилые дома.

Действительно, одним из важных принципов рыночной экономики является максимально полное разделение производства и быта. Вебер писал о промышленном капитализме Нового времени: «Современная рациональная организация капиталистического предприятия немыслима без двух важных компонентов: без господствующего в современной экономике отделения предприятия от домашнего хозяйства и без тесно связанной с этим рациональной бухгалтерской отчетности». На предприятии как центре жизнеустройства нарушались оба эти условия — элементы «быта» находились в порах «производства» и не вполне отражались в рациональной бухгалтерской отчетности.[16]

С 1992 г. стали предприниматься политические действия по изменению самой структуры предприятия как институциональной матрицы России — у предприятий стали изымать социальные службы. Речь шла об изменении всего жизнеустройства предприятия и окружающей его местности (часто целого города). При этом эксперты признавали, что в реальной экономической ситуации это будет означать резкое ухудшение жизни большинства местного населения.

После 1993 г. произошло резкое снижение расходов предприятий на социальные нужды. Однако гораздо более важен тот факт, что, несмотря на тяжелейшее финансовое положение, предприятия даже после приватизации продолжали сохранять ядро социальной инфраструктуры. В неблагоприятных условиях предприятия «ушли в оборону», лишь сократив свою социальную инфраструктуру на второстепенных участках.

Именно во взаимоотношениях рабочих с предприятием (независимо от того, государственное ли оно или частное) наблюдалась уникальная черта экономической реформы в России. Производство упало вдвое, а рабочих не увольняли (практически после приватизации не было случаев массовых увольнений работников; 70 % покинувших предприятия работников ушли по собственному желанию). Зарплату рабочим не платили по полгода — а люди приходили на предприятие и работали. Не было не только ожидаемого социального взрыва — не было даже социальных протестов. По оценкам экспертов Всемирного экономического форума в Давосе, в 1994 г. Россия была самой нестабильной страной, но забастовок на душу населения в ней произошло в десять раз меньше, чем в стабильной Испании.

Вот выводы «Мониторинга состояния и поведения предприятий» (конец 1995 г.), в ходе которого было обследовано 433 предприятия:

«Институциональные изменения. На абсолютном большинстве предприятий институциональных изменений в социальной инфраструктуре не происходит. В отношении детских дошкольных и оздоровительных учреждений не принимали никаких действий 61 % предприятий, объектов жилищно-коммунального хозяйства — 65 %, культурного назначения — 81 %, здравоохранения — 86 %, образовательных учреждений — 91 %…

Преобразование социальных объектов в юридические лица протекает довольно вяло. В 3 % случаев из состава предприятий с приобретением статуса самостоятельного юридического лица вышли детские дошкольные учреждения, в 4,5 % — объекты жилищно-коммунальной сферы, в 5 % — объекты культурного назначения, в 3 % — объекты здравоохранения.

Изменение затрат на содержание объектов социальной инфраструктуры в 1995 г. Затраты на содержание объектов социальной инфраструктуры, находящихся на балансе промышленных предприятий, в 1995 г. в большинстве случаев не снижались… Наибольшая доля предприятий (68 %) увеличила эти затраты по объектам социальной инфраструктуры, имеющим жизненно важное значение для работников, а именно жилищно-коммунальному хозяйству и медицинским учреждениям. Почти на 2/3 предприятий увеличились затраты и на содержание детских дошкольных и оздоровительных учреждений… Что касается культурных и образовательных учреждений, потребность в услугах которых не носит витального, то есть жизненно важного, характера для работников, то доля предприятий, где затраты на их содержание увеличились, меньше (соответственно 56,2 и 46,8 %).

При передаче на баланс других предприятий детских дошкольных и оздоровительных учреждений затраты на содержание последних увеличились у 46,4 % предприятий — первоначальных их собственников, снизились у 42,9 % и не изменились — у 10,7 % предприятий. Аналогичные показатели по объектам жилищно-коммунального хозяйства составили соответственно 57,4 %, 38,9 % и 3,7 %, социально-культурного назначения — 31,3 %, 37,5 % и 32,3 %, здравоохранения — 44,4 % и 55,6 %. Таким образом, передача объектов социальной инфраструктуры на балансы других предприятий не может рассматриваться в качестве фактора уменьшения социальных затрат предприятий — их первоначальных собственников».

Наиболее значимыми были и остаются жилищно-коммунальные услуги предприятия. В СССР промышленным предприятиям принадлежало около 20 % всей жилой площади. В целом население высоко оценивало деятельность предприятий в этой сфере. В опросе 1990 г. в РСФСР 50,4 % опрошенных считали, что услуги по предоставлению и содержанию жилья следует развивать предприятиям, а 28,3 % — что их следует развивать местным органам власти.

Согласно Указу Президента РФ от 10.01.1993, ведомственное жилье не подлежало приватизации и должно было быть передано на баланс местных органов власти. Средств на содержание этого жилья у местной власти не было. В результате местные органы власти очень неохотно принимали жилье на свой баланс или требовали, чтобы предприятия продолжали оплачивать его содержание и после муниципализации. Это ставило убыточные предприятия в тяжелейшее положение — на грань банкротства. У некоторых предприятий затраты на жилищную сферу в 1995 г. превысили годовой фонд оплаты труда.

Таким образом, даже неустойчивое социальное равновесие в России поддерживалось в 90-е годы за счет сохранения важных черт советского жизнеустройства — предприятия продолжали оплачивать из своих средств значительную долю расходов на содержание жилья и коммунальной инфраструктуры. Именно в этой сфере нагляднее всего проявилась социальная эффективность сращивания производства и быта работников в условиях России.

Вот конкретный случай: текстильное предприятие АО «Фатекс» в Курской области имело свой жилищный фонд — 64 дома. В 1996 г. расходы на его содержание составили для предприятия 7 млрд. руб. В сентябре 1996 г. городской комитет по управлению имуществом потребовал передать жилищный фонд в муниципальную собственность (городу). При этом за обслуживание жилья работников предприятия муниципальная специализированная фирма потребовала с АО «Фатекс» плату 26 млрд. руб. ежегодно. Это почти в четыре раза больше себестоимости обслуживания жилья собственной службой предприятия. Иными словами, соединение социальных служб с основным производством дает крупный кооперативный эффект.

«Мониторинг предприятий» показал, что к 1996 г. на 86 % предприятий институциональных изменений в службе здравоохранения не произошло, а 9 % предприятий передали свои медицинские учреждения на баланс других организаций. В большинстве случаев руководство предприятий относило медицинские услуги к категории витальных и стремилось их сохранить. Согласно обследованиям, поликлинику или медсанчасть имели в тот момент 55,6 % предприятий, медицинский стационар 11,3 % (а раньше они были на 19 % предприятий), дом отдыха, санаторий или профилакторий имели 42,3 % предприятий. Около 20 % предприятий в 1996 г. осуществляли дополнительное (помимо предусмотренного законом) медицинское страхование работников. Около 70 % предприятий оплачивали своим работникам путевки в санатории, 45,8 % предприятий оплачивали амбулаторное и стационарное обслуживание.

Какова была политика приватизированных предприятий в отношении детских оздоровительных лагерей? К концу 1995 г. 61 % предприятий сохранили свои лагеря, если они имелись. В другом обследовании было установлено, что в 1996 г. детские оздоровительные лагеря имели 42 % предприятий, а еще 10 % ранее ими располагало и утратило. Однако на 70 % предприятий работникам оплачивали путевки, чтобы отправить детей в оздоровительный лагерь — свой или другого предприятия.

Каково поведение предприятий в отношении детских садов? В советское время около 80 % предприятий имело свои детские сады. Тогда 87 % расходов по содержанию ребенка в детских дошкольных учреждениях оплачивалось из бюджета государством, остальное — родителями. Поэтому финансовых затруднений у предприятий при обслуживании «чужих» жителей города их детскими садами не возникало. В ходе реформы положение резко изменилось, и детские сады вынуждены взимать за пребывание детей существенную плату. В этой ситуации предприятия перешли на оказание целевой помощи своим работникам: 63,4 % обследованных предприятий оплачивали своим работникам услуги детских садов.

Из «мониторинга», проведенного Министерством экономики, видно, во-первых, что предприятия (в том числе приватизированные!) не считали возможным прекратить предоставление работникам (и бывшим работникам, пенсионерам) жизненно важных социальных услуг — даже несмотря на тяжелый спад главного производства. Они продолжали оплачивать эти услуги даже в том случае, если объекты социальной сферы выводились из состава предприятия — превращались в самостоятельное коммерческое предприятие или передавались на баланс муниципальных властей.

Таким образом, социальная инфраструктура предприятий в России составляет их поистине неотъемлемую часть. Такой части не содержат западные капиталистические предприятия, из чего следует вывод, что советские предприятия представляли иной социальный организм. Приватизация нанесла этому организму тяжелую травму, но она не смогла изменить саму «анатомию и физиологию» этого организма. Первые пять лет радикальноэкономической реформы не привели к созданию условий, которые способствовали бы органичному изменению социально-культурного генотипа предприятий промышленности России. Сейчас «общинная» компонента предприятия мимикрирует под «рыночные» формы, отражается в коллективных договорах, формализуется профсоюзами, «страхованием», бонусами. Однако можно предположить, что эти новые формы лишь скрывают сохранившийся в «обычном праве» микросоциума патернализм российского предприятия. Стоит немного изменить идеологические установки, и эта «общинная» компонента снова станет важным ресурсом развития предприятий.

Из всего этого следует, что советский строй породил необычный тип промышленного предприятия, в котором производство было неразрывно (и незаметно!) переплетено с поддержанием важнейших условий жизни работников, членов их семей и вообще «земляков». Это переплетение, идущее от традиции общинной жизни, настолько прочно вошло в коллективную память и массовое сознание, что казалось естественным. На самом деле это — особенность России.

Наблюдение за попытками разорвать это переплетение, отделить производство от создания условий жизни позволило увидеть исключительно важную вещь, о которой мы раньше не думали. Соединение, кооперация производства с «жизнью» является источником очень большой и не вполне объяснимой экономии. Стоит только передать коммунальные и другие социальные службы из состава предприятия специализированным организациям, работающим на рыночных основаниях, как себестоимость жизненных благ очень сильно возрастает.

Из сказанного в этой главе мы делаем вывод:

Проект имитации в России рыночных систем, сложившихся на Западе, — следствие фундаментальной ошибки (здесь мы не говорим об отягчающих эту ошибку обстоятельствах). Продолжать практическую линию, вытекающую из ошибочной концепции, неразумно. К успеху она привести не может.

Глава 3

Состояние в точке «Россия-2010». Масштабы изъятий ресурсов за 1991–2009 годы

Результаты реформы 90-х годов и «выхода» из них в 2000–2009 годы накладывают новые ресурсные и культурные ограничения на выбор образа будущей хозяйственной системы.

Хозяйство относится к категории больших систем. Такие системы не создаются доктринально, методами социальной инженерии. Они складываются исторически. Большие массы людей и большое число организаций в течение длительного времени ведут испытание и перебор большого числа вариантов. Этот процесс подвергается непрерывной рефлексии и служит предметом непрерывного диалога на всех уровнях общества. Огромное количество проб и ошибок сопряжено и с применением жестоких «экспериментов» (кризисы, разорение, бедствия, стагнация), из которых извлекаются уроки.

Такими экспериментами были в России реформа 1861 года, революция 1905–1907 годов, столыпинская реформа, I Мировая война и две альтернативные революции 1917 года с Гражданской войной, НЭП, коллективизация и индустриализация, Отечественная война и восстановительный проект, попытки «десталинизации» Хрущева и «реформы Косыгина», «застой» и «перестройка».

Таким экспериментом стала для России и реформа 90-х годов. Это — самый радикальный проект, который, в отличие от реформы Столыпина, смог произвести демонтаж прежней системы на большую глубину.

В Послании Президента РФ Федеральному Собранию 2004 г. В.В. Путин говорит: "С начала 90-х годов Россия в своем развитии прошла условно несколько этапов. Первый этап был связан с демонтажем прежней экономической системы… Второй этап был временем расчистки завалов, образовавшихся от разрушения "старого здания"… Напомню, за время длительного экономического кризиса Россия потеряла почти половину своего экономического потенциала".

Это важное утверждение, которое указывает на суть той социокультурной ситуации, которую породила реформа. Ведь она представлялась обществу как модернизация отечественной экономики, а на деле это был ее демонтаж, причем грубый, в виде разрушения "старого здания". Так создано глубокое противостояние в обществе: на демонтаж хозяйства согласия общества не спрашивали, а общество не дало бы такого согласия. Движение к любому устойчивому образу будущего не начнется до установления мира в этом противостоянии.

Здесь мы лишь вскользь затрагиваем проблемы общественного сознания и конфликт ценностей как фактор, влияющий на выбор проекта восстановления хозяйственной системы, однако имеем этот фактор в виду.

Итак, по оценке В.В. Путина, «Россия потеряла почти половину своего экономического потенциала».

Это — второе фундаментальное утверждение. Потенциал — это база хозяйства, его основные фонды и кадры. Напротив, валовой внутренний продукт (ВВП) — это «текучий», краткосрочный результат экономики, показатель потока произведенных благ, причем показатель, зависящий от внешней конъюнктуры (например, цен на нефть). Из факта роста ВВП, в принципе, не следует вывод о росте экономического потенциала. Массивные, инерционные процессы деградации базы хозяйства могут сопровождаться ростом ВВП и потребления. В этой главе оценим приблизительно, как реформа повлияла на состояние базы хозяйства.

Главный тезис состоит в том, что в 90-е годы были запущены неумолимые массивные процессы деиндустриализации и износа основных фондов. Государство и бизнес оказались неспособны остановить эти процессы в 2000–2009 годы, хотя они и были приторможены.

Деиндустриализация. В 90-е годы ХХ века частным собственникам была передана огромная промышленность, которая изначально была практически вся построена как единая государственная система. В экономическом, технологическом и социальном отношении расчленение этой системы означало катастрофу, размеров и окончательных результатов которой мы еще не можем полностью осознать. Но уже сейчас в мировой науке зафиксировано как факт: в России приватизация привела к небывалому в истории по своей продолжительности и глубине экономическому кризису, которого не может удовлетворительно объяснить теория.

Неизбежное в ходе приватизации разрушение системы предприятий уже само по себе должно было привести к огромным потерям в результате утраты кооперативного эффекта, которым обладало советское хозяйство. Но даже в отношении отдельных предприятий в конце 80-х годов в экономической науке был уже развеян миф о якобы более высокой эффективности частных предприятий в сравнении с государственными.[17]

Сама постановка вопроса была признана неверной — эффективность частного собственника и эффективность государства несоизмеримы, поскольку их деятельность преследует разные цели и оценивается по разным критериям. У частника критерий — прибыль, а у государства — жизнеспособность целого (страны). В капиталистической экономике государственные предприятия создаются именно в неприбыльных отраслях, из которых уходит капитал. При диктате рынка это привело бы к опасной деформации всей структуры производственной системы, и государство корректирует положение или путем национализации убыточных предприятий, или путем бюджетных инвестиций для создания новых.

Но еще важнее тот факт, что с самого начала приватизация промышленности в России сопровождалась принятием небывалой в истории доктрины деиндустриализации. В своем предисловии к «Черной книге коммунизма» А.Н. Яковлев предложил свою доктрину Семь «Д», те семь магических действий, которые надо совершить в ходе реформы. Четвертым «Д» у него стоит деиндустриализация. Он прибавил к обозначению этой цели стыдливую, но бессмысленную оговорку — «экологическая». Мол, ликвидировать промышленность РФ надо из любви к природе.

Идея демонтажа отечественной промышленности возникла уже во время перестройки. В важной книге 1989 года В. А. Найшуль пишет: «Чтобы перейти к использованию современной технологии, необходимо не ускорить этот дефектный научно-технический прогресс, а произвести почти полное замещение технологии по образцам стран Запада и Юго-Восточной Азии. Это возможно достичь только переходом к открытой экономике, в которой основная масса технологий образует короткие цепочки, замкнутые на внешний рынок. Первым шагом в этом направлении может стать привлечение иностранного капитала для создания инфраструктуры для зарубежного предпринимательства, а затем — сборочных производств, работающих на иностранных комплектующих».[18]

Академик Н.П. Шмелев в важной статье 1995 г. так трактует задачу экономической реформы: «Наиболее важная экономическая проблема России — необходимость избавления от значительной части промышленного потенциала, которая, как оказалось, либо вообще не нужна стране, либо нежизнеспособна в нормальных, то есть конкурентных, условиях. Большинство экспертов сходятся во мнении, что речь идет о необходимости закрытия или радикальной модернизации от 1/3 до 2/3 промышленных мощностей…

Если, по существующим оценкам, через 20 лет в наиболее развитой части мира в чисто материальном производстве будет занято не более 5 % трудоспособного населения (2–3 % в традиционной промышленности и 1–1,5 % в сельском хозяйстве) — значит, это и наша перспектива».[19]

Надо внимательно вчитаться в каждое из этих утверждений. Во-первых, черным по белому написано, что деиндустриализация — «наиболее важная экономическая проблема России». К 1995 г. стало очевидно уже и из практического опыта, что ни о какой «радикальной модернизации» промышленности речи не шло — происходила именно ликвидация «от 1/3 до 2/3 промышленных мощностей». Даже напротив, в первую очередь ликвидировались самые современные производства (машиностроение и электроника).

Никакого экономического смысла в уничтожении отечественных промышленных предприятий быть не может — даже если они в данный момент неконкурентоспособны. Создать их стоило стране огромных усилий, и решение в момент кризиса раскрыть страну для ликвидации ее промышленности иностранными конкурентами следует считать разновидностью государственной измены. Д.И. Менделеев в похожей ситуации в конце ХIХ века предупреждал о необходимости защитить промышленное развитие народов России «против экономического порабощения их теми, которые уже успели развиться в промышленном отношении».

Для оправдания деиндустриализации политики и СМИ использовали абсурдный миф о том, что «весь мир» переходит к постиндустриальной цивилизации, в которой промышленное производство резко сокращается. Это совершенно ложное и не согласующееся с мировой экономической реальностью утверждение могло быть предложено общественному сознанию только в условиях тотального контроля над СМИ. Эта нелепая концепция постиндустриализма сопровождается тяжелым нарушением логики. Вдумаемся в приведенное выше умозаключение Н.П. Шмелева: «Если через 20 лет в наиболее развитой части мира в материальном производстве будет занято не более 5 % трудоспособного населения — значит, это и наша перспектива».

Утопия «постиндустриализма», при котором, якобы, человечество будет обходиться без материального производства, включена в доктрину российских реформ. Ей, например, был подвержен глава Минэкономразвития Г. Греф. В апреле 2004 г. он изложил такие тезисы: «Призвание России состоит в том, чтобы стать в первую очередь не руками, а мозгами мировой экономики!.. Этого нельзя сделать ни за десять, ни за пять лет, но мы должны последовательно идти в эту сторону… Могу поспорить, что через 200–250 лет промышленный сектор будет свернут за ненадобностью так же, как во всем мире уменьшается сектор сельского хозяйства».

Никто с Грефом не стал спорить о том, что будет через 250 лет, а вчера под его руководством продолжался демонтаж российской промышленности. Технологию этой операции здесь рассматривать не будем, заметим лишь, что посредством приватизации мощные советские заводы прежде всего раздробили, чем угробили единую технологическую базу, и вытолкали с них почти половину рабочих. Реформа привела к беспрецедентному технологическому регрессу. Спад производства произошел даже до того, как началась деградация материально-технической базы — из-за ухудшения организации производства (она также составляет элемент технологии). Примером служит самая рентабельная отрасль — нефтедобыча. После приватизации отрасли новые собственники получили обустроенные месторождения на пике их продуктивности, укомплектованные квалифицированными кадрами. Отрасль не имела финансовых проблем и затруднений со сбытом продукции. Однако в новых экономических условиях было почти полностью свернуто разведочное бурение на нефть, а производительность труда в нефтедобыче упала почти в четыре раза (см. рис. 3–1, 3–2).

Рис. 3–1. Глубокое разведочное бурение на нефть и газ в России, тыс. м.

Рис. 3–2. Производительность труда в нефтедобывающей промышленности России, т добытой нефти на 1 занятого.

Сходное положение в электроэнергетике. В этой высокотехнологичной и хорошо организованной отрасли производительность труда упала в два раза и сейчас остается ниже уровня 1970 г., хотя никаких неблагоприятных воздействий природного или техногенного характера отрасль не испытала. В 1970 г. на одного работника приходилось 1,30 млн. кВт-часов отпущенной электроэнергии, в 1989 г. 2,11 млн. кВт-часов, а в 2004 г. 1,07 млн. кВт-часов (см. рис. 3–3).

Рис. 3–3. Производительность труда в электроэнергетике РСФСР и РФ (выработка электроэнергии в млн. кВт-час на 1 работника промышленно-производственного персонала).

Демонтаж промышленности продолжается. Это видно из темпа, в котором промышленность продолжает терять работников. Число занятых в обрабатывающей промышленности только за 2003–2006 гг. сократилось на 1,1 млн. человек (на 10 %). Самый тяжелый ущерб понесло ядро промышленности — машиностроение. Индекс производства стал после 1999 года расти, однако стоимостные показатели производства скрывают продолжающийся процесс сокращения производственного потенциала отрасли. Этот процесс выражается в динамике утраты кадров машиностроения как большой системы (рис. 3–4).

Рис. 3–4. Среднегодовая численность работников организаций в машиностроении (сумма подотраслей «производство машин и оборудования», «производство электрооборудования, электронного и оптического оборудования», «производство транспортных средств и оборудования») в России, млн. человек.

Система профессионального обучения готовит в основном персонал для сферы обслуживания. В 2005 г. в РФ было подготовлено всего 600 рабочих для химической промышленности. К тому же идеологическое воздействие на молодежь сделало статус промышленного рабочего для молодых людей почти неприемлемым — сегодня лишь 3–4 % старшеклассников ориентированы на получение рабочих профессий.

Надо заметить, что деиндустриализация происходит не только в промышленности. Все хозяйство РФ теряет важные черты индустриального уклада. Этот процесс особенно затронул вторую по масштабам сферу экономики — сельское хозяйство. В ходе реформы «село отступило на подворья» — демонтаж колхозно-совхозной системы выбросил из крупных механизированных предприятий огромную массу работников. Большая их часть занялась низкопродуктивным ручным трудом в «хозяйствах населения».

Этот массивный процесс характеризуется быстрым сокращением энергетических мощностей сельского хозяйства, резким снижением использования электроэнергии для производственных целей, катастрофическим уменьшением тракторного парка и сокращением числа работников сельскохозяйственных предприятий. Эти предприятия уже в 2001–2006 гг. потеряли 2,5 млн. работников (30 % от уровня 1990 года).

Динамика процесса представлена на рис. 3–5…3-8.

Рис. 3–5. Число работников в сельскохозяйственных организациях России, млн.

Рис. 3–6. Энергетические мощности сельскохозяйственных организаций России, млн. л.с.

Рис. 3–7. Потребление электроэнергии на производственные цели в сельскохозяйственных предприятиях России, млрд. кВт-ч. (после 2005 г. показатель включает в себя потребление электроэнергии также в отраслях «охота и лесное хозяйство», так что вычленить собственно сельское хозяйство невозможно).

Рис. 3–8. Парк тракторов в сельскохозяйственных организациях России, тыс.

Регресс продолжается и приобретает черты архаизации. В 15 раз сократилось известкование кислых почв, в 265 раз гипсование солонцовых почв, в 8 раз уменьшилось внесение минеральных удобрений под посевы в сельскохозяйственных организациях.

Износ основных фондов страны. Износ основных фондов больших технических систем России представляет собой массивный неумолимый процесс, запущенный в 1991–1992 годах. Он до сих пор не только не остановлен, но даже не замедлен в заметной степени. Тот факт, что блокировать его не удалось даже при чрезвычайно благоприятной для РФ конъюнктуре на нефтяном рынке, говорит о фундаментальном характере этой угрозы.

Вплоть до 1991 г. в РСФСР производились крупные и возрастающие капиталовложения в основные фонды всех отраслей хозяйства. В 1991 г. они резко сократились и падали вплоть до 1999 года. Затем начался подъем примерно в том же темпе, как в 1975–1985 гг., и в 2006 г. размеры капиталовложений приблизились к уровню 1975 года (рис. 3–9).

Рис. 3–9. Капитальные вложения в РСФСР и РФ (в сопоставимых ценах, 1975 = 100).

Однако за годы реформы произошло колоссальное «недовложение» средств в основные фонды страны. Исходя из данных ЦСУ РСФСР (признанных Госкомстатом РФ) и данных Росстата, можно представить динамику капиталовложений за 1975–2006 годы и сделать такой расчет. Если принять за стандарт инвестиции в основные фонды РФ 1990 года, — так, чтобы они до 2006 г. оставались неизменными, — то недовложение инвестиций за 1991–2006 гг. (серая зона над кривой) составило бы 86230 млрд. руб. в ценах 2005 года. Это следует из того, что капиталовложения 2005 г. в РФ составили 3534 млрд. руб., а площадь «серой зоны» в 24,4 раза больше капиталовложений 2005 года.

Таким образом, даже если бы после 1990 года инвестиции не росли, как в 80-е годы, а были заморожены на этом уровне, недостача инвестиций за 1991–2006 годы составляет около 3519 млрд. долларов по курсу начала 2008 года. Три с половиной триллиона долларов!

Таковы изъятия из хозяйства средств, которые были предназначены для содержания (воспроизводства) и развития материально-технической базы России. Вследствие этих изъятий резко снизился темп обновления основных фондов, динамику которого за 1980–2006 годы можно посчитать исходя из данных тех же источников (рис. 3-10). В результате резко ускорился износ основных фондов — как из-за плохого содержания, так и вследствие морального старения техники.

Рис. 3-10. Ввод в действие основных фондов (в сопоставимых ценах, 1980 = 100).

Здесь надо сделать отступление общего характера. Жизнь страны требует деятельности, в которой неразрывно связаны два разных вида — создание и сохранение. В нашем обществе уже за годы перестройки из сознания была изъята категория сохранения. Много и конкретно говорилось о разрушении, туманно — о созидании. Ничего — о сохранении. Этот провал — тяжелое поражение сознания, реформа 90-х годов его закрепила и усугубила. Оно касается, в общем, всех классов объектов, которые общество создает, а ныне действующее поколение обязано сохранять.

Разрушается все культурное пространство России. Изъято из оборота 42 млн. га посевных площадей (рис. 3-11). Треть земли, которую возделывали много поколений наших предков, продукт нашей культуры, на глазах дичает. Год за годом превращается в пустырь культурное поле, с необъяснимым равнодушием смотрят на это государство и общество.

Рис. 3-11. Посевные площади всех сельскохозяйственных культур в России в хозяйствах всех категорий, млн. га.

В рамках национального проекта фермерам дают кредиты на покупку телят, за год поставили 50 тысяч голов. Это 0,5 % от ежегодной убыли крупного рогатого скота в РФ (рис. 3-12). Реформа создала условия, не позволяющие содержать племенной скот. Скот — одна из главных составляющих основных фондов сельского хозяйства. Это огромное национальное достояние. Надо же разобраться в причинах его неуклонного разрушения! Но об этом гласно вообще никто вопроса не поднимал.