Итальянская ночь

– Негодяй, – с обидой в голосе произнес Киселев. – Такие, как ты, в тридцать седьмом работали стукачами…

– Наталья Васильевна, – надулся Маймурин, – а можно взглянуть, когда этот… гражданин… настрочил на меня маляву? Ручаюсь, опередил меня по срокам.

– Граждане, прекратите, вы же взрослые люди, – сделала им замечание Наталья. – Довожу до вашего сведения, что заводить дела мы на вас не будем.

– Как – не будете? – вскочил Киселев. – Хотите, чтоб он (указал пальцем на противника) почувствовал полную безнаказанность?

– Ты мне не тычь! – осатанел Маймурин. – У меня те же претензии! Кто во всеуслышание обещал изничтожить и уконтропупить меня? Не ты ли?

– Это ответ на твои угрозы! – рассекая указательным пальцем воздух после каждого слова, выкрикнул Киселев.

– Прошу вас сесть на свои места! – рявкнула Наталья, хотя в их среде не принято употреблять слово «сидеть» до того момента, пока суд не посадит. Так или иначе, но оба врага расселись, отвернувшись друг от друга. – Поскольку не было ни покушений, ни каких-либо других фактов, подтверждающих, что один из вас имеет преступный умысел, мы посчитали, что заводить дела, тем более уголовные, нецелесообразно.

– Угу, значит, надо, чтоб на одного из нас покусились, да? – процедил Киселев. – И тогда вы заведете дело? А упредить не желаете?

– Понимайте, как хотите, – вынимая листочки из папки, сказала она.

– Буду жаловаться вашему начальству, – поднялся он.

– Я тоже, – встал Маймурин. – А уж если я пожалуюсь, вам, девушка, мало не покажется.

– Распишитесь здесь… – Она положила перед ними два листочка.

– Что это? – подозрительно заглянул в них Киселев.

– Повестки к следователю. Вас будут допрашивать по убийству Баграмяна пока как свидетелей.

– Что означает это ваше «пока»? – прорычал Маймурин.

– Означает, что вы оба состояли с гражданином Баграмяном в антагонистических отношениях, так записано в свидетельских показаниях, которые успели взять оперативники. А следователь выяснит, насколько далеко зашли ваши отношения.

– Этого только не хватало! – взмахнул руками Киселев. – Не понял, нас что, подозревают? Меня?!

– Да Баграмян должен мне хренову кучу денег! – взревел Маймурин.

– И мне! – взвыл Киселев. – Заметьте, взял деньги год назад, год! И не отдавал! А должен был вернуть долг через три месяца. Я их не рисую по ночам. Мне что прикажете, спасибо ему говорить? Или я должен был подарить их?

– Не могу знать, убийство Баграмяна не в моей компетенции, – сказала Наталья с добрейшей улыбкой. – Вы свободны.

Едва за ними захлопнулась дверь, она набрала номер и не без торжества сообщила:

– Игорь Игоревич, были только что у меня. Детский сад, честное слово! Думаю, теперь они больше озабочены тем, что попали в подозреваемые. Да, кстати! Вскользь оба обмолвились, что Баграмян им задолжал крупные суммы. Может, в этом причина его убийства?

– Брось, Наташка, – ответил Парафинов. – Кто же станет убивать должника? Вместе с его смертью пришлось бы распрощаться и с деньгами.

– А я так не думаю. Деньги – да, это серьезно, но за ними тянется длинный шлейф из других причин.

– Ладно, некогда. В качестве благодарности… хочешь анекдот?

– Давайте.

– Тогда приходи. Прямо сейчас.

5. Вот так главные свидетели!

Не заезжая во владения мужа своей матери, Ипполит припарковался у ограды, а то вдруг понадобится срочно куда-то ехать – пожалуйста, машина наготове. Правда, мама отечественный транспорт презирает, но ей простительно, она женщина избалованная, с другой стороны, у нее сейчас большие проблемы. Он вошел во двор и направился к дому, осматривая фасад.

Дом четы Баграмян был расположен не где-то на отшибе, а в самом городе, что неправильно (по мнению многих), за городом менее шумно и воздух чище – разве нет? Под строительство ушла значительная площадь, ее Арамис выкупал у нескольких владельцев вместе с одноэтажными халупами. Естественно, обитатели халуп заломили офигенные цены, но Арамис понтярщик еще тот, сказал: здесь моя территория, значит, она станет его. В общем, сумма на приобретение только земли потрачена была астрономическая.

Сам особняк, довольно необычной архитектуры, площадью около тысячи квадратных метров, мало кого восхищал, так ведь в бытность массового обнищания бессовестная роскошь вызывает злобу не только у нас, у них, за кордоном, тоже. На третий этаж никто не заходил, он оказался ненужным, про него попросту забыли. Вспомнили, когда стали искать источник странного запаха снаружи особняка и внутри, носы привели наверх. И вот источник вони найден: три собачки отчего-то выбрали последний этаж для своих делишек и в течение многих недель оставляли там лужицы и экскременты.

Разумеется, в этом доме есть сауна, бассейн… два бассейна, один в доме, второй под открытым небом. По последним данным зарубежных риелторов, на первом месте среди ненужной роскоши в частном доме – бассейн, такой дом чрезвычайно сложно продать. Дело в том, что оборудование и обслуживание аквакаприза стоят недешево, впрочем, дворец Баграмяна скорее станет памятником архитектуры новой эпохи, а памятники не продаются.

В провинции не отводят место под спортивные забавы, Баграмян первый (и пока единственный) ввел моду на спорт. Речь не о спортивном зале в особняке с тренажерами – этим уже никого не удивишь, речь идет о теннисном корте, сооруженном по всем правилам. Уимблдонский турнир здесь не проведешь – нет трибун, зрителей негде посадить, но чемпионаты можно проводить запросто (без большого числа болельщиков).

Тот же Маймурин поклялся перещеголять Баграмяна и сделать в своем новом доме площадку для гольфа! Сначала дал страшную клятву, а потом кинулся выяснять, что же такое этот самый гольф. Ну, все мы примерно знаем, что собой представляет данное развлечение для особо богатых, дескать, это клюшки такие тоненькие, шарик маленький, гоняешь его по травке часами… а куда гоняешь, какова цель и в чем суть удовольствия – без понятия. Когда Маймурину разъяснили принцип игры в гольф, он страшно разочаровался:

– И эту… (выразился нецензурно) обожают капиталисты?

А когда узнал, во что обойдется каприз, едва не рухнул с инфарктом, во всяком случае, давление подскочило до критической отметки. Ну, это, так сказать, мелкие радости местных олигархов, однако как пример показывают, что амбиции в городе стоят на первейшем месте и влетают в копеечку их обладателям.

– Вы Ипполит, – сказала незнакомка.

Незаметно ушел в себя, да так глубоко, что ничего не замечал вокруг. А находился в гостиной, где эффектная молодая женщина командовала домработницами и кухаркой, те старательно завешивали зеркала. С первого взгляда Ипполит определил, что она не заботится о том, чтоб производить впечатление на кого бы то ни было, включая его – мужчину в самом расцвете сил и выше среднего балла по оценочной шкале. Сказала утвердительно, видимо зная, что, кроме Ипполита, другие сюда так просто не войдут, и отвернулась, поставив руки на бедра. А бедра что надо, наверняка отточенные фитнесом, но сама незнакомка ни руки не подала, ни имени своего не назвала, словно Ипполит пустое место.

– Меня зовут Милена, – словно прочла его мысли она.

– Очень приятно, – рассеянно вымолвил Ипполит, подошел ближе, глянул на правую руку – обручального кольца нет, на левой тоже, значит, и не разведена. Просто так полюбопытствовал, без каких-либо намерений. – Зачем это?

Она кинула в него недоуменный взгляд, поняла, о чем он спросил:

– Так принято. Говорят, в зеркалах остается душа покойного.

– Ммм… – протянул Ипполит, покачиваясь вперед-назад на ступнях. – Из ваших слов следует, что родственники хотят навсегда избавиться от образа покойного.

Третий раз она кинула в него горячий взгляд, обжигающий дерзостью, но и только. То есть ни малейшего позыва разбудить в нем эфиопскую страсть, а Ипполит читает женщин неплохо. М-да, глазки огненные, губы порочные, грудь выпирает, и рука сама тянется потрогать выпуклости… Но, устыдившись похотливых мыслей в столь скорбный час, он спросил:

– Мама где?

– Нет-нет, поправьте справа! – кинулась Милена к зеркальной нише.

– Я предлагаю завесить всю нишу, – сказала кухарка. – Правда, так будет лучше, здесь полотно крепить не на что.

– Не эстетично, будет похоже на кладовку, которую закрыли тканью, – раздумывала Милена, но тут же сдалась: – Хорошо, делайте, как считаете лучше. – Она вернулась к Ипполиту. – Простите, вы что-то спросили?

– Да. Где мама?

– Где же ей быть! С Вито. У него в комнате.

Ипполит взлетел на второй этаж, однако, очутившись наверху, не забыл мимоходом посмотреть вниз на Милену. А она и не думала тайком подглядывать за ним, в смысле приглядеться, оценить со второго взгляда.

– Неплохо, – оценила! Но работу прислуги! – Теперь идите сюда, я уже отрезала нужный размер.

Руководила процессом, будто эстетично развешивать тряпки – главнейшая и жизненно необходимая ее обязанность. Это задело. Ипполит что, недоразвитый, с отклонениями? Но, идя в комнату брата, тихо рассмеялся: вот она – противоположность. Он Милене до фонаря, она ему тоже, а хочется, чтоб эта яркая женщина увидела распушенные перья и выпала в осадок. Смешно, черт возьми.

Переступив порог комнаты брата, он, с детства умеющий подчинять эмоции воле, попал в невыносимую атмосферу. Вито лежал на животе, спрятав лицо в подушки, и рыдал не хуже девчонки. Мама сидела на кровати, гладила младшего сына по спине и волосам, увидев старшего, приложила палец к губам, будто Вито младенец и всего секунду назад заснул. Ипполит человек, и человеческие чувства ему не чужды, но слюнтяйство, нетерпимость, патологический максимализм брата не переносил, потому сорвался. Нет, он не кричал, не позволил себе издевательского тона, а всего лишь хотел образумить брата:

– Что я вижу. Взрослый парень, а рыдает, как… Черт знает что! Встань сейчас же, умойся и приведи себя в порядок. Ты мужчина, а не баба.

Слова старшего брата задели Вито, он приподнялся на руках и раскричался с бесноватостью агрессивных молодчиков:

– Ты своего отца никогда не видел, поэтому не знаешь, что это такое – его смерть.

– Мам, слышала? Доказывая свою любовь к папе, наш малыш умудрился оскорбить и меня, и тебя. Ведь это ты не познакомила меня с моим отцом. Ну а я в глазах Вито безотцовщина, типа подкидыша. Но знаешь, Витенька (нарочно произнес имя, которое «малыш» не терпел), истеричность свойственна женщинам, только учти, это тяжелое заболевание, поэтому истеричек лечат врачи. Будь же ты, в конце концов, мужиком, тебе уже семнадцать!

– По-твоему, я не мужчина?.. – гневаясь, вскочил с кровати плод армяно-русской ассимиляции.

– Умоляю, – заплакала Раиса, – вы хоть не ссорьтесь!

Она ушла из комнаты, утирая слезы, Ипполит почувствовал угрызения совести, но, прежде чем догнать мать, прочел младшему братцу лекцию:

– Тебе даже мать не жаль… – Вито набрал полную грудь воздуха, но Ипполит выставил руку, упреждая бурный монолог. – Нет-нет, один раз твоя гордыня и спесь переживут, выслушав старшего брата. Мать пожалей. Она любит тебя, как любил Арамис, а ты этим пользуешься, ничего не давая взамен. Сейчас ты потерял отца, но у тебя есть мать. Что, если и ее потеряешь? Люди, Витька, умирают не только от старости. Как выяснилось, умирают от пули, от колес, которые давят их на дороге… от многих факторов. И от одиночества умирают. От непонимания. От страха за своих детей. Называется все банальным словом «стресс», но за этим словом стоит огромная человеческая боль, которую они не смогли пережить. Ты сейчас обеспечиваешь нашей маме лишь боль, а любовь дать ей не хочешь?

– Не называй меня Витькой, – процедил младший брат. – Мое имя Вито, понял? Ви-то!

– Не хочу думать, что ты безнадежен, поэтому твой ответ считаю порождением гордыни, которая исчезнет, когда ты повзрослеешь. Я ухожу, а ты посиди один, подумай. И повзрослей, очень тебя прошу. Пора, брат, пора.

Раису он нашел на диване в холле второго этажа, очевидно, она поджидала старшего сына. Стоило ему присесть рядом, как мать уткнулась лбом в его плечо, больше-то не к кому ей прислониться, а она всегда имела крепкую опору в лице мужа, тут уж Арамису надо отдать должное.

– Мама, прости своего старшего чурбана. – Ипполит обнял ее за плечи. – Я намного старше, а повелся, как лопух придорожный.

У нее своя боль, свое горе:

– Господи, все рухнуло, все, все… И главное, не вернуть ничего, хоть ты голову расшиби о стену, хоть разбейся. Какая-то бессмысленная пустота наступила… или нет… не пустота, хуже… Все стало другим. Незнакомым. Другой Вито… этот дом… улицы… Мне тут очень плохо, потому что все чужое…

– Ну, что ты, мама, так только кажется. Поверь, пройдет время, ты привыкнешь, что Арамиса больше нет.

– Никогда… никогда этого не произойдет. Об одном мечтаю: чтоб нашли убийцу. И тогда я сама, слышишь, сама расправлюсь с ним, чего бы мне это ни стоило. Проберусь в СИЗО, в суд и убью его. Даже если нечем будет, ногтями, пальцами вырву ему глаза, зубами в его глотку…

Ипполит прижал крепче к груди мать, не давая ей говорить:

– Не допускай подобных мыслей, ма, ненависть и месть плохие подруги. У тебя есть я, мама. Ты можешь на меня положиться.

– Спасибо, Ипполит. Спасибо.

Вообще-то у него на языке вертелся не один вопрос к матери, например: а ты не думала, мама, что твой Арамис кому-то досадил так, что у того человека остался только этот способ разрешения конфликта? А если тот человек был не один? Восточная мудрость гласит: кто сам убил, того убьют, как ты на это высказывание смотришь? Необязательно убивать пулей, есть и более изощренные методы уничтожения. Мудрость рождается опытом, потому Ипполит не задал вопросов, зная, что тень мужа висит над ними, победит она, а не он, родной сын.

– Ма, ты такая маленькая… – вздохнул сын.

– Господа, – появилась Милена, от неловкости мялась, – надо же все… м… оформлять… готовиться к ритуалу… Кто это будет делать?

– Не знаю, я никогда ритуалами не занималась, – пробормотала Раиса. – Понятия не имею, с чего начинать.

– Когда-то всем приходится столкнуться, этого ни один человек не минует…

Раиса взялась пальцами за виски и запротестовала:

– Не хочу никаких ритуалов, не хочу готовиться… Оставь меня.

Милена добровольно взяла на себя обязанности организатора:

– Ипполит, вы, кажется, единственный, кто адекватен в этой ситуации. Не могли бы помочь мне? Я ведь тоже не умею.

– С удовольствием… То есть… я хотел сказать…

– Да ладно, – махнула ручкой с маникюром на пальцах Милена, – мы поняли, что для вас это не удовольствие, но поможете. Что же вы сидите?

– А что надо делать? – отстранив мать, с готовностью поднялся он.

– Ехать, – с нажимом сказала она.

– Деньги возьми, Ипполит, в кабинете Арамиса, – бросила мать и горько заплакала. Он хотел остаться, но она замахала руками: мол, уходите.

– Заходи, заходи, – пригласил Парафинов Наталью жестом, пригласил радостно, словно ждал ее со вчерашнего дня. – Садись. Вот, знакомься, это свидетельницы. Настоящие. Которые общались с киллерами… С какого по какое время? – спросил он у старушек.

Наталья покосилась на него с опаской, тон у Парафинова странный, хотя физия нормальная, то есть обычная. То ли ерничает Игорь Игоревич, то ли нервничает – не понять. А напротив него сидели две пожилые женщины, одна – худая, в ярком платье с рисунком из крупных цветов и листьев, в соломенной шляпе и с накрашенными губами, бровками, веками, даже ресницами. Вторая – полная, в синем платье в белый горошек и с белым круглым воротничком, степенная, строгая и без косметики. Седые волосы слегка взбиты, сзади заколоты модной заколкой.

– Мы с утра приходим на точку, – принялась объяснять цветастая старушка исключительно Наталье. – Обычно в половине девятого уже на месте…

– Простите, – перебила та, – а что за точка?

– У центра «Табакерка» семачками торгуем, – важно сказала вторая. – Напротив клуба для молодых.

– Так вот, когда мы пришли, – подхватила баба Нюша, интеллигентно помахивая костлявой кистью руки, – они уже там стояли. В черном джипе.

– Ух, ты! – вырвалось у Натальи. – Повезло.

– Не спеши с выводами, – предупредил Парафинов, встал и, кинув авторучку на стол, направился к окну. – Кстати, эту свидетельницу зовут Анна Ульяновна, а эту – Зинаида Ильинична. Итак, они обе пришли торговать…

– Семачками, – подсказала баба Зина. – И орешками.

– Угу, семачками и орешками, – повторил он, вздохнул, да так тяжело, что Наталье стало его жаль стало до глубины души. – Пришли, а черный джип там стоял… И до которого времени?

– До того часа, когда из ружья выстрелили, – сказала баба Зина.

– То есть до пятнадцати часов двадцати пяти минут, – внес уточнение он. – Что вы делали, уважаемые, и парни в джипе?