Помоги проекту - поделись книгой:
Виталий Каравашкин
Кто предавал Россию
От автора
Еще недавно Россия напоминала корабль, в трюме которого были открыты все кингстоны. Весь мир, затаив дыхание, ожидал, когда же этот корабль пойдет ко дну. Но он не затонул и до сих пор держится на плаву. Неужели его так сконструировали и построили наши отцы и деды? А может быть, нашлись смельчаки, которые эти кингстоны вовремя закрыли, и корабль вскоре отправится в новый путь?
Очередная тайна истории России. А такими тайнами она необыкновенно богата.
Почему, например, русские князья не смогли объединиться перед нашествием Батыя, несмотря на настойчивые призывы таких дальновидных современников, как автор «Слова о полку Игореве»? Где нашел силы русский народ, чтобы освободиться от татаро-монгольского ига после более чем двухвекового рабства, и обусловлено ли это только социально-политическими факторами? Как в Россию пришла Смута 1612 года? Каким образом народ, когда казалось, все потеряно, положил ей конец? Не реформы ли Петра I, несмотря на всю их жестокость и дикость, спасли Россию именно в то время, когда враждебный Запад совершил впечатляющий бросок вперед в экономическом и военном отношении? Кто первый перешагнул запретную грань цареубийства, и являются ли большевики первооткрывателями этого вида преступления? Каковы истоки русского самозванства и его специфика? Почему русские крепостные крестьяне, несмотря на свое тяжелейшее положение, в 1812 г. защитили Отечество рука об руку с большинством своих господ — дворянством? Почему в войну 1812 года среди русских, в отличие от наполеоновского окружения, не было ни одного случая измены, которое существенно повлияло бы на ход войны?
Почему М.И. Кутузов, поставленный во главе войска по требованию русского общества и народа для прекращения отступления, продолжал отступать и только нехотя дал французам сражение под Бородино, а затем оставил Москву? И действительно ли сражение под Бородином было нашей победой? Действительно ли декабристы сыграли «прогрессивную» роль, подняв в 1825 г. мятеж против самодержавия, и не затормозил ли этот мятеж поступательное движение России, недавно одержавшей историческую победу над Наполеоном?
Неужели достойны презрения и оскорбления партия и режим, которые, несмотря ни на что, внесли самый весомый вклад в Победу 1945 года, спасшей народ, многонациональное государство и, кстати, Православную церковь, от преследования и уничтожения? Почему русская оппозиция в борьбе со своими противниками в конечном счете чаще всего деградирует и опускается до тайной связи с противниками России? Почему могущественная партия, называвшая себя народной, в 1991 году была просто опечатана и ни один рабочий не вышел на улицу ее защитить? Почему отечественный капитал, в отличие от западного, вновь демонстрирует нежелание и неспособность к социальному сотрудничеству с основной частью населения и не желает делиться с ним сверхдоходами, иногда уступая только робким нажимам властей и невнятным призывам Церкви? И не ожидают ли их по этой причине новый бунт или революция, остановить которую будет не в силах никакая армия и спецслужба? И, наконец, почему русское изменничество пронизывает всю историю страны, обнаруживая в начале симптомы нравственной болезни общества, а затем перерастает в настоящую эпидемию, поражающую духовное и моральное состояние народа?
Последний вопрос как раз и содержит в себе тему предлагаемой книги, которая тем или иным образом касается всего вопросника.
Ни один учебник истории не дает и не даст удовлетворительных ответов.
Кто-то сказал, что войну нельзя доверять исключительно военным.
Действительно, в мировой истории можно обнаружить немало примеров, подтверждающих эту парадоксальную мысль. Вспомним хотя бы, как О. Бисмарк на исходе Франко-прусской войны 1870–1871 гг. хлестко побуждал прусских полководцев оставить свою нерешительность и штурмом овладеть столицей Франции, что означало бы окончательную победу Пруссии. После капитуляции Парижа и завершения военных действий он, напротив, старался умерить пыл военных и настаивал на более мягком мирном договоре с противником, дабы не унизить его и не спровоцировать у французов непомерные реваншистские настроения[1]
Великий немец оказался прав: в 1919 г. французы взяли реванш и продиктовали немцам унизительные условия мира, а в 1940 г. вновь были унижены именно они, унижены изощренно, в духе гитлеровской Германии. Как продолжился этот процесс в 1945 г. — общеизвестно.
Но каждый афоризм всегда односторонен. Ведь в битвах побеждают все-таки именно профессиональные военные, а не политики даже самого высокого уровня.
Можно ли распространить приведенный парадокс на другие области человеческой деятельности? Например, вправе ли мы доверять воспитание детей исключительно педагогам? Или можно ли медицину доверить только врачам? Или (что ближе к нашей теме) можно ли историю доверить только историкам?
Следует признать, что историю пишут именно историки-профессионалы, Многие российские гуманитарии, независимо от эпохи, мировоззрения и принадлежности к разным исследовательским школам, внесли неоценимый вклад в изучение истории своей страны. И никто иной, как они, выигрывали немало сражений, в том числе и с внешними (т. е. зарубежными) оппонентами, отстаивая историческую правду.
Сегодня мы как раз являемся свидетелями подобных сражений, не менее ожесточенных, чем на поле брани. Как и в военном деле, постоянно совершенствуются средства и методы противоборства. Одна из сторон получила в свое полное распоряжение такое мощное оружие, как средства массовой информации, и прежде всего, телевидение. На театре этих «военных действий» появились целые подразделения спецназа в лице так называемых историков-интерпретаторов, которые получили, кроме всего прочего, и доступ к материалам, ранее не подлежащим опубликованию. Только они имеют право на толкование истории страны, постоянно выдавая свои интерпретации за «вот как это было на самом деле». Схема их доказательств выстроена заранее, и если очевидные факты противоречат этим схемам, то тем хуже для фактов, которые постоянно искажаются или умалчиваются. Не менее стереотипным является следующий «силлогизм»: если так могло быть, то, значит, это так и было. То есть любая сенсационная гипотеза выдается за установленный факт. Однако самая, казалось бы, обоснованная гипотеза остается гипотезой, и не более.
Творцы таковых ухищрений всегда ссылаются на закрепленное Конституцией РФ право на свободу слова, забывая, видимо, что этой же Конституцией закреплено право каждого гражданина РФ на достоверную информацию.
Предлагаемая книга и есть реакция на существующую практику толкования истории в средствах массовой информации. Автор, не будучи профессиональным историком, пытается лишь отстоять свое право на историческую достоверность, право миллионов соотечественников, «потерпевших» от действий предвзятых прежних и нынешних «историков-интерпретаторов».
Предлагаемая книга адресована не к читателю, ожидающему скорые и ясные ответы и удовлетворяющемуся выводами историков-пропагандистов.
Мы не ставим своей целью кого-либо переубедить. Книга обращена прежде всего к взыскательному читателю, не принимающему на веру поверхностные рассуждения и досужие домыслы, но стремящемуся составить самостоятельное мнение о событиях отечественной истории, ее героях и антигероях (о последних, собственно, и пойдет речь). Такой читатель, видимо, должен прежде всего исходить из того, что исторические события находятся в вечном, порой очень сложном движении, а творцы этих событий могут так видоизменяться, что в конечном счете превращаются в свою противоположность.
По мнению автора, только самостоятельное и независимое мышление и интеллектуальный поиск позволит нам в полной мере реализовать право на достоверную информацию, что всегда требует определенных усилий. Черный, выражаясь фигурально, цвет предлагаемой книги нацелен вовсе не на очернительство нашей истории. Разве в изумительный по красоте дворец можно войти только через парадные двери? Ведь есть и черный ход, через который можно проникнуть в его прекрасные залы, увидеть расписанные своды, антресоли, гостиные, анфилады, галереи. Но в отличие от парадного, черный вход даст возможность внимательному наблюдателю сделать выводы об обитателях дворца, их привычках, пороках, уровне благополучия и т. п. Жалкое состояние черного входа, грязь и мусор, отходы, обилие грызунов и насекомых подчас говорят больше, чем блестящие наряды хозяев и гостей в залах дворца и накрытые столы с экзотическими яствами. Но, несмотря ни на что, дворец остается в целом прекрасным творением архитекторов и мастеров. Не случайно, А.С. Пушкин в полемике с П.Я. Чаадаевым заявлял, что ни за что не хотел бы поменять историю Отечества на другую.
Основная часть предлагаемой книги является своеобразной «энциклопедией русского изменничества», в которой представлены биографии (краткие либо более пространные) наших «героев» — изменников и клятвопреступников, дезертиров, перебежчиков, перевербованных агентов и т. д., и т. п. Персонажи размещены в алфавитном порядке, поэтому читатель на одной странице может встретить, например, историю предательства офицера органов госбезопасности 70-х и 80-х гг. прошлого века и описание бегства за рубеж воеводы или дворянина в XVI в. Изложение этих фактов намеренно сухо и, как правило, не сопровождается комментариями. Любознательному читателю представляется исключительное право на свои собственные оценки, пусть расходящиеся с общепринятыми интеллектуально-пропагандистскими клише.
Введение составляет неотъемлемую часть книги. Оно, по замыслу автора, выполнит роль лоцмана в путешествии по морю, условно называемому «энциклопедией русского изменничества», т. е. призвано помочь читателю более свободно ориентироваться в предлагаемом материале, понять каждый случай измены более объемно в жесткой связи с эпохой, в которой это преступление имело место. Во введении автор постарался показать критерии выбора своих «героев», заинтересовать читателя генезисом правовых норм, касающихся измены и других государственных преступлений.
Автор счел уместным уделить некоторое внимание сведениям об уголовном праве и уголовном процессе разных эпох, а также структуре и деятельности органов, занимавшихся выявлением и расследованием государственных преступлений.
Однако проблему изменничества в истории России нельзя рассматривать только с юридической точки зрения. Здесь выходит на первый план феномен нравственно-исторической памяти, который невозможно объяснить ни формальной логикой, ни привычным интеллектуальным анализом. Именно историческая память порождает такие духовно-нравственные константы, как идея необходимости защиты Русской земли как этнического, конфессионального, географического, духовного, культурного, лингвистического целого. Поступки изменников иногда не подпадают под нормы уголовного права, но их оценка обществом, не потерявшим историческую память, всегда однозначна.
Героизм и самопожертвование всегда спасали наш многонациональный народ в самые трудные исторические времена, несмотря на усилия ее внешних врагов и иуд из числа наших соотечественников.
Автор особенно благодарит доктора исторических наук А.И. Филюшкина за предоставление необходимых материалов и бесценные рекомендации.
Большую помощь в создании книги оказали автору профессиональные контрразведчики полковники в отставке Ю.М. Калинин, А.Д. Родионов и С.С. Терехов.
Без практической помощи супруги автора и друзей, особенно братьев Е.П. и В.П. Загородневых и К. К Липотенкова работа над книгой никогда не была бы завершена.
Введение
В Древней Руси понятие измены первоначально трактовалось как нарушение присяги на верность, данной господину (вассалом — сюзерену), или клятвы, скреплявшей политические договоры. Формулы присяги языческого времени сохранились в договоре Руси с Византией 944 г. Согласно им, клятвопреступники «не имут помощи от бога, ни от Перуна, да не ущитятся щиты своими, и да посечени будуть мечи своими и от стрел, и от иного оружья своего, и да будут раби в сии век и в будущий»; «Аще ли же кто… преступить се, еже есть писано на харатье сей, и будет достоин своим оружием умрети, и да будет клят от бога и от Перуна, яко преступи свою клятву»[3]
После принятия на Руси христианства такие клятвы скреплялись целованием креста. Эта процедура имела широкое распространение.[4] Крест как главный символ христианства обозначал соединение, слияние верующего с Господом, служил орудием победы над дьявольскими силами,
При клятве на кресте проявлялась и другая его семантика — он служил символом мук Спасителя, искупившего ими человечество от греха. Тем самым клятвопреступник как бы предавал искупительную жертву Иисуса и этим уподоблялся распявшим Христа» В числе главных виновников гибели Сына Божьего был и предатель, чье имя стало нарицательным — Иуда…
Нарушение крестоцелования означало отречение от Бога и гибель души клятвопреступника; «Если же преступит кто, то и здесь, на земле, примет казнь и в будущем веке казнь вечную» (Повесть временных лет под 1068 г,).[5]
Сходная трактовка содержится и в «Поучении Владимира Мономаха» (ок. 1117 г.): «Если же вам придется крест целовать братии (т. е. князьям. — Авт.) или кому-либо, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том и целуйте, а поцеловав, соблюдайте, чтобы, преступив, не погубить души своей».[6]
Именно с этим связан термин, обозначающий изменника в Древней Руси, — «преступник» («преступившие клятву»), «а в четверк побегоша к Ярославоу преступници кресту, человали бо бяхоу хрест честный к Мстиславоу со всеми новгородци» (Новгородская Первая летопись, ст. 1215 г.).[7] «Преступников» летописец часто определяет как «беззаконных» (т. е. отрекшихся от соблюдения христианских заповедей, «закона» ) и «окаянных» ( «сходных с Каином» — библейским братоубийцей, чье имя стало нарицательным).
Сам обряд крестоцелования известен с апостольских времен. На Русь он пришел из Византии вместе с христианством. О присяге христиан на кресте говорится в договорах Руси с греками 911 и 944 гг.[8]
В самой же Руси она впервые упоминается в 1059 г., когда Изяслав, Святослав и Всеволод Ярославичи, освободив своего дядю Судислава из темницы, «водили его к кресту».[9]
Крестоцелование отражало особое положение князя — как стержня всей политической структуры.[10] Первоначально оно выступало как атрибут статуса князей, исключительная прерогатива в институте регулирования межкняжеских отношений. Им утверждался мир между враждующими князьями, держание ими столов на момент заключения соглашения, фиксировалось единство военных коалиций, закреплялись международные соглашения. Часто акт крестоцелования осуществлялся на княжеском съезде.
Текст клятвы, как правило, включал следующую формулу: «Кто преступит крестное целование — на того быть всем» (Лаврентьевская летопись под 1097 г., Ипатьевская летопись под 1145 г.)[11]
Присяга сопровождалась заключением крестоцеловальной грамоты, в которой оговаривались конкретные условия соглашения. В случае возникновения спорных моментов она могла быть предъявлена оппоненту (напр., это сделал в 1144 г. галичский князь Владимир Володаревич в ходе конфликта со Всеволодом Ольговичем).[12]
При оценке легитимности присяги арбитром мог выступить митрополит или церковный собор. Иерарх церкви имел право снять с князя крестоцелование, приняв ответственность за его нарушение на себя.[13]
Нарушение присяги на верность в Киевской Руси встречалось довольно редко, поэтому каждый раз привлекало к себе внимание летописца. В рассказе об аресте 10 июля 1067 г. Всеслава Брячиславовича Полоцкого князьями Изяславом, Святославом и Всеволодом Ярославичами говорится, что, поклявшись на кресте, они заманили Всеслава для переговоров в шатер, схватили его и бросили в киевскую тюрьму («поруб»). Однако князь находился там недолго: 15 сентября 1068 г. во время восстания киевлян против Изяслава Всеслав был освобожден из заточения, восславлен и поставлен восставшими на киевский престол. Летописец подчеркивает: «Всеслава же явно избавил крест честной!…Бог же показал силу креста и поученье земле Русской, чтобы не преступали честного креста, целовав его; если же преступит кто, то и здесь, на земле, примет казнь и в будущем веке казнь вечную».[14]
Следует отметить, что летописцу не очень важно, пред кем нарушена клятва, — перед соотечественниками или иноземцами. Показателен в этой связи рассказ об избиении Итларевой чади. В 1095 г. в Переяславль Южный прибыло для заключения мира посольство половцев во главе с Итларем и Кытаном. Им были даны гарантии неприкосновенности. Переяславский князь Владимир Всеволодович (Мономах) даже отдал им в заложники своего сына Святослава. Но дружинники Славята и Ратибор убедили Владимира перебить послов. Князь поначалу возражал, ссылаясь на нерушимость «роты» (клятвы). Но веская аргументация, что половцы сами не держат мирных клятв, привела князя к решению, что «нет в том греха».
Славята с небольшой дружиной выкрал заложника Святослава и убил Кытана с его людьми, расположившимися у ворот Переяславля. На следующий день, 24 февраля 1095 г., Итларь и его спутники были обманом заманены в избу, якобы специально истопленную для них. Дружинники Владимира во главе с Ольбером Ратиборовичем расстреляли их из луков через разобранную крышу.[15]
Летописец довольно сухо излагает эти факты, описывает колебания Владимира, подчеркивает, что клятвопреступление русского князя явилось ответом на нарушение половцами своих обещаний. И все же он называет смерть Итларя «злой».
Наказание за измену клятве часто трактовалось как причина поражения и гибели клятвопреступника. Показательна реакция летописца на вероломное ослепление Василька Теребовльского в 1097 г. Интересно, что причиной разгрома половцев во главе с Белодюзей в 1103 г. также называется клятвопреступление. В уста Владимира Мономаха вкладываются слова: «Знай, это клятва захватила вас! Ибо сколько раз, дав клятву, вы все-таки воевали Русскую землю? Почему не учил ты сыновей своих и род свой не нарушать клятвы, не проливать кровь христианскую? Да будет кровь твоя на голове твоей»[16]
Модификация понятия измены происходит в период феодальной раздробленности. Со второй трети XII в. учащаются крестоцелования князей и их последующие нарушения. При постоянных междоусобицах князья клялись и нарушали свои обязательства столь часто, что, по выражению летописца, «уста не успевали обсыхать от крестного целования». Выявить зачинщика клятвопреступления зачастую не было никакой возможности: присягу нарушали все стороны в многочисленных конфликтах.
Крестоцелование обрело в значительной мере формальный характер. Клятвопреступление по-прежнему осуждалось, но усобицы теперь расценивались, скорее, как «мятеж», «крамола» — явление негативное, но практически повседневное. Лишь в некоторых случаях летописец выражает безоговорочное возмущение «окаянными законопреступниками»: например, если присяга была нарушена особо злодейским способом и привела к ужасающим последствиям (см. ст.: Кучковичи, Улеб настоящего издания).
Рост городов и городских общин, нередко выступающих в междоусобных конфликтах в роли самостоятельной силы, вызвал новую форму крестоцелования. С XII в. оно начинает скреплять договоры горожан с князем (ранее стороны присягали на иконе — покровительнице города). Представители городских общин, приносящие князю присягу, включали в нее следующую формулу: «Яко ты нам князь еси, и даи ны Бог с тобою пожити, извета никакоже до тебе доложити и до хрестного целования» (Ипатьевская летопись под 1159 г.); или: «Якоже им имети сына его собе князем, а иного князя не искати, оли ся с ним смертью розлучити» (Ипатьевская летопись под 1168 г.).
Если нарушение клятвы князем воспринималось как привычное дело, то аналогичные преступления горожан осуждались более сурово. Как пример можно привести «полоцкую измену 1159 г.» и «новгородскую измену 1161 г.».
В 1159 г. вече г. Полоцка принесло присягу на верность князю Ростиславу Глебовичу. В ней говорилось, что «ты нам князь, и дай нам Бог с тобою пожить, никаких обвинений на тебя не возводя». Как отмечает летописец, полочане тут же изменили и тайно снеслись с князем Рогволодом Борисовичем Друцким. Они подговаривали его напасть на Ростислава и отомстить за его былые обиды. При этом клятвопреступники обещали хранить верность уже Рогволоду, а Ростислава выдать.
Рогволод «целовал крест» полочанам и согласился на их условия. Они же «лестью» заманили Ростислава в город. Князь приехал на церковный праздник (день Св. Петра), но предусмотрительно надел «под порты» доспехи, и напасть на него заговорщики не решились. Они позвали его вторично, утверждая, что им срочно надо сообщить какие-то важные вещи. Ростислав удивился, но поехал, полагаясь на крестное целование. Неподалеку от крепостных ворот его встретил сбежавший из Полоцка младший дружинник, который сказал, что людей Ростислава убивают на городских улицах, а приглашение веча — это ловушка. В отместку за измену Ростислав устроил погром Полоцкой земли. Полочане все же пригласили на престол Рогволода, и тот после непродолжительной усобицы сумел заключить мир с Ростиславом.[17]
В 1161 г. новгородцы на вече приняли решение свергнуть князя Святослава Ростиславича, которому ранее принесли присягу на верность. По традиции новгородский князь жил не в самом городе, а неподалеку от него, на Рюриковом Городище. К нему прибежал вестник, сообщивший, что «великое зло деется в городе»: новгородцы изменили крестоцелованию и хотят его схватите Святослав, однако, что-либо предпринять не успел: на Городище ворвались вооруженные люди и схватили князя. Его жену заточили в монастырь, имущество разграбили, дружину разоружили и заковали в цепи. Пленного Святослава под конвоем отослали в Ладогу. Позже он сумел освободиться, по выражению летописца, «силой честного креста».
Частые изгнания князей из Новгорода создали его жителям репутацию клятвопреступников. Когда жертвой аналогичной «новгородской измены» в 1169 г. стал Святослав Ярославич, то один из его дружинников воскликнул: «Но обаче невернии суть всегда, ко всим князем».
В XII в. институт крестоцелования стремительно распространяется на социально-экономические и правовые отношения, бытовую, повседневную среду и становится чисто ритуальным действием, скрепляющим любую клятву, присягу. Если в Древнейшей Правде (нач. XI в.) присяга упоминается как атрибут дружинной среды, то в Пространной редакции Русской правды (XII в.) клятва (рота), видимо, скрепляемая крестоцелованием, фигурирует уже в целом ряде статей: 22 (разбирательство по татьбе и поклепе при исках менее двух гривен), 31 (развитие ст. 10 Краткой редакции). 37 (покупка краденого имущества), 47, 48 (вопросы займов), 49 (хранение товара), 52 (вопросы займов от трех кун), 109 (размеры судебных пошлин — уроков — при принесении клятвы).
Кризис института крестоцелования отражен в «Поучении к простой чади» (до 1187 г., приписывается новгородскому игумену Моисею): «Пророк глаголет: того ради завяза небо, не пустить дъждя на землю, зане человеци кленуться Богом и его святыми, и друг друга догонять до клятвы, и церковь Святую невесту Христову ротою скверняще. Приводяще, закалають сына пред матерью. Слугы же тоя матере своего брата, рожьшагося по духу святым крещениемь, пиют кровь заколенаго сына матери тоя. И того ради вся силы небесныя трепещють страхом, занеже Господь Бог не велит догонити человека до клятвы и до роты».[18]
Уменьшение с конца XII — начала XIII в. летописных свидетельств об актах княжеской присяги на кресте и ее все большее распространение в «некняжеской сфере» отражают девальвацию роли клятвы как регулятора политических отношений. Естественно, что подобное «измельчание» понятия уменьшало его соотношение с трактовкой измены: она перестала сводиться только к нарушениям княжьего слова. Теперь большее внимание начинает уделяться контактам «предателей» с чуждыми этническими и конфессиональными общностями.
По мнению средневекового русича, в приходе иноплеменных (не принципиально, пришли они сами или их «навели») заключалось Божие наказание, справедливо насылаемое на Русскую землю за грех клятвопреступления, «княжьи крамолы» и братоубийства: «Бог попусти казнь на ныя, а не аки милуя их, но нас кажа, обращая ны к покаянию, да быхом ся въстягнули от злых дел, и сим казньнить ны нахождением поганых, се бо есть батог его, да некли смерившеся въспомянемся от злаго пути»; «Татаром же победившим Руськыя князя за прегрешение крестианьское пришедшим».[19]
Соглашения с иноземцами, особенно неверными, летописцами осуждаются. Особенно часто подобные мотивы возникают с 1170—1180-х гг, когда на первый план выходит борьба с половцами как главным внешним врагом всех русских земель. Походы на половцев оцениваются как «мысль благая о Русской земле», вызванная желанием ей добра, защитой ее интересов. Все чаще высказывается мысль, что рост усобиц — на руку противникам. Именно в это время было возможно появление «Слова о полку Игореве» (1185 г), содержащего горячий призыв к единению русских князей для отражения половецких набегов для защиты всей Русской земли. Связь с врагами Русской земли расценивается как предательство и измена христианству, особенно в период татаро-монгольского нашествия.
События 1237–1240 и последующих годов были восприняты на Руси как государственная катастрофа. По словам древнерусского книжника, в то время «инии же бежаша в земли дальний, инии же крыяхуся в пещерах и в пропастех земных, а иже в градех затворишас(ь), ти исповеданиемь и со слезами без молящеся, тако от поганых немолитвено избьены быша, а инии же крыяхуся в горах и в пещерах и в пропастех и в лесах, мало от тех осталося». Нашествие татар резко обострило проблемы национально-религиозной самоидентификации и верности своему правителю, вере, земле, городу и т. д. Именно в связи с их осмыслением мы впервые сталкиваемся с термином «измена».
По мнению летописцев, пришельцы с востока являлись варварскими народами, «заклепанными» Александром Македонским в горах. Они должны вырваться на свободу, в соответствии с эсхатологическими пророчествами Мефодия Патарского, как раз накануне наступления «последнего века», конца Света.
В сознании людей, живущих эсхатологическими ожиданиями, особое значение приобретает чувство ответственности за свое поведение, его соответствие христианскому идеалу. Пренебрежение этим идеалом означало неготовность ко Второму Пришествию Христа, погубление своей души и тем самым — вольный или невольный союз с Антихристом, дьявольскими силами. Второе и считалось изменой. Таким образом, термин «измена» имел, прежде всего, религиозное происхождение.
Именно в таком контексте он впервые встречается в «Повести об убиении в Орде князя Михаила Всеволодовича Черниговского и боярина его Федора», описывающей события 1246 г. Явившись к Батыю за ярлыком на Великое княжение, князь согласился поклониться хану и признать его власть: «А царю вашему кланяюся, понеже поручи ему Бог царство света сего». Это отражало понимание нашествия как Божьей кары, противление которой было бы бунтом против Божьей воли. Но Михаил наотрез отказался участвовать в унизительных языческих обрядах, которым обычно подвергали в Орде русских князей: поклонение идолам, кусту и прохождение между зажженных костров, при этом в огонь бросались атрибуты православной веры. Черниговский князь заявил, что «не хощю именем хрестьян зватися, а дела поганых творити». При обосновании данной мысли звучит и термин «измена»: по словам Михаила, какая польза в обладании всем миром при погублении своей души, и «что дасть человеку измену на души своей».[20]
Во второй половине ХIII — первой половине XV в, на Руси присутствует двоякое осмысление изменничества. Первое — как преступное сотрудничество с иноземными захватчиками (см, ст, Плоскиня), С другой стороны, с развитием феодальных отношений приобретает актуальность проблема отъезда дружинника (вассала) от князя (сюзерена). Дружинник сохранял еще право отъезда, несмотря на присягу.
В русских землях такой акт назывался «отдать» или «отложить» крестное целование, а в литературе подобные действия обычно называют «правом отъезда»» В договорные грамоты князей обязательно вводилась статья: «А боярам и слугам межи нас вольным воля: кто поедет от нас к тобе… или от тобе к нам, нелюбья не держит»,[21] т. е. гарантировалось их право выбирать себе господина по своему разумению.
Право отъезда обеспечивало личные права представителей феодалитета, но подрывало политические силы княжеств и земель, т. к. не было никаких гарантий, что в самый ответственный момент бояре и служилые люди не покинут своего господина и на совершенно «законных основаниях» не присоединятся к его врагам. Поэтому довольно рано отмечаются попытки ограничения самовольства «отъездчиков». Одно из первых свидетельств этого установление в 1368 г. Новгородом Великим — правила конфискации земель отъехавших бояр.[22]
К этому времени относятся и попытки князей запретить право перехода для служилых людей, получавших свои земли за обязанность пожизненной военной службы. Осуждению отъездчики подвергались и со стороны Церкви, прямо связывающей поступки перебежчиков с изменой: «Аки кто от своего князя отъидет, а достойну честь приемля от него, то подобен Июде, иже любим господом ти умысли продати е ко князем жидовьскым… Да и вы, сынове мои милии, не мозите приятии чюжему князю, дане в то же зло впадете» (Поучение ко всем крестьянам XIV–XV вв.).[23]
Во второй половине XV–XVI вв. проблема «отъезда» дружинников обретает особую остроту в условиях образования Русского централизованного государства. Аристократия стремилась сохранить за собой привилегию выбора господина, независимо от его национальной и государственной принадлежности (например, князья пограничных земель не считали зазорным переходить в Литву вместе со своими вотчинами).
В связи с этим Иван III (1462–1505) вводит практику взимания с «отъездчиков» клятвы на верность. Первая известная нам такая присяга была взята 8 марта 1474 г. с князя Данилы Дмитриевича Холмского, ранее эмигрировавшего из Литвы на Русь.
Подобный документ назывался «укрепленой грамотой». При этом приносилась на кресте клятва никуда не отъезжать, служить до конца жизни («до своего живота») государю и его наследникам. Приносящий присягу обязан был сообщать о всех услышанных им «помыслах» «добра» или «лиха» на великого князя. При нарушениях виновный подвергался церковному проклятию и казни. Поручителями тех, от имени которых возбуждалось принесение клятвы, выступали митрополит и освященный собор (собрание высших церковных иерархов страны).
Одновременно с укрепленой грамотой взималась поручная запись (она называлась «поручная кабала») с представителей аристократии, которые ручались своими деньгами, что их конфидент не сбежит. Например, за Д.Д. Холмского дали такие записи восемь человек, оценив свое доверие в две тысячи рублей.
Кроме того, Иван III широко практикует присягу на верность (крестоцелование) всех жителей покоренных земель, присоединенных к России. В соглашения с ними вносятся статьи, ограничивающие их возможности к «изменным поступкам». Например, Коростынский договор с Новгородом 1471 г. содержал положения, запрещавшие новгородцам сношения с Литвой, «кто на Литве не буди, от вас, от великих князеи, нам, вашеи отчине Великому Новугороду, мужем вольным не отдатися никоторою хитростью, а быти нам от вас, от великих князеи, недоступным ни к кому». Бывший вольный город также отказывался принимать перебежчиков — «лиходеев великих князеи».
Уголовное преследование политических преступлений в XVI–XVII вв. до принятия в 1649 г. Соборного уложения осуществлялось по царским судебникам, дополняемым уставными и другими царскими грамотами.
Особенностью законодательства XVI в. было то, что государственные преступления еще не отделялись от обычных уголовных и объединялись в категорию «лихих дел».
В Судебнике 1497 г. в эту категорию включались: поджог, убийство господина, воровство, вооруженный грабеж, крамола, кражи из церкви, подбрасывание «подметных» писем. В судебник 1550 г. была введена и особо выделена новелла — «градский здавец», т. е. намеренная сдача города противнику.
На практике политические дела подпадали под правовое понятие «крамола», которая включала в себя государственную измену, заговор, восстание, мятеж. Все эти преступления карались смертной казнью.
Если судебные власти попадали в затруднение при квалификации преступления, они обращались к верховной власти, указания которой создавали прецедент для решения аналогичных дел в будущем. Складывалась судебная традиция, породившая правовое понятие «государево слово и дело», применяемое для рассмотрения государственных преступлений. «Государевым делом» рассматривались преступные действия против государственной власти. Под «государевым словом» понимались словесные выпады против верховной власти, причиняющие ущерб авторитету царя. В начале XVII в. эти правовые понятия уже повсеместно применялись в судебной практике. В результате постепенно вытеснялось употребление юридического термина «крамола».
Особо следует подчеркнуть, что под определение «слово и дело» входили не только измена, восстание и заговор, но и самозванство, которому придавалось значение первостепенной важности. В то же время рядом с ним фигурировали дела о критике царя и его семьи, словесное порицание политики властей, неповиновение указам, употребление царского имени при ссорах, искажение полного царского титула, колдовство или ведовство, направленное против царя и высших должностных лиц.
Принятое в 1649 г. Соборное уложение, в основу которого легли судебники, царские указы и решения Боярской думы, явилось важным шагом в дальнейшем развитии уголовного законодательства, в том числе и по государственным преступлениям. Впервые произошло разделение государственных уголовных правонарушений от «татиных и разбойных дел». Появилась глава «О государьской чести и как государьское здоровье оберегать». Как особо опасными преступлениями считались посягательства на жизнь, здоровье и власть царя («хотя Московским государством завладеть и государем быть, и для того злого умысла начнет рать собирать», ст. 2), а также с этой же целью тайно вступил в контакт с «царского величества недруги». Кроме того, сюда добавлялись преступления, связанные с намеренной сдачей неприятелю городов (ст. 3, 4), а также грабежами и убийствами должностных лиц. Все эти преступления квалифицировались как измена и карались смертной казнью.
Большинство дел о государственных преступлениях возбуждалось по доносу. Под стражу брался не только обвиняемый, но и «изветчик», в обязанность которого входило доказательство правдивости доноса. К ним обоим применялись пытки. Пытали до тех пор, пока обвиняемый или доносчик не признавали своей вины. Нередко пыткам подвергались и свидетели.
Во всех приказах имелись пыточные комнаты, где производились допросы «с пристрастием», а также колодничьи палаты, где содержались государственные преступники, чаще всего вместе с обычными уголовниками. Нередко «слово и дело» объявляли уголовники, услышавшие от своих «сокамерников» антиправительственные высказывания. В приказах содержались так называемые заплечные мастера, т. е. палачи, проводившие казни и пытки, а также костоправы, вправлявшие суставы после пыток.
Соборное Уложение 1649 г. юридически закрепляло институт извета, вменяя доносительство в обязанность подданным, включая крепостных крестьян. За недоносительство за государственные преступления предусматривалась смертная казнь.
Правительство требовало от должностных лиц быстрого и тщательного проведения следствия по государственным делам, соблюдая при этом полную секретность.
Образованный в 1650 г. Тайный приказ (просуществовал до 1676 г.) ведал расследованием дел по государственным преступлениям, особенно интересовавшим царя. Кроме того, он выступал органом контроля за рассмотрением дел в других приказах. Как правило, рассмотрение государственных преступлений производилось в различных приказах, в зависимости от того, куда попадали изветы. Наиболее часто следствие по таким делам проводилось в Разрядном приказе, в столах Приказном, Московском, Белогородском, Новгородском и Владимирском» Кроме Разрядного приказа государственные преступления расследовали приказы Казанского Дворца, Сибирский и Посольский.
Первой попыткой создать единый орган по расследованию государственных преступлений можно считать указ царя Алексея Михайловича от 23 мая 1675 г. о формировании группы дьяков из разных приказов, в исключительную компетенцию которых входило ведение «тайных дел».
В XVI в., а еще интенсивнее в XVII в., дела по государственным преступлениям рассматривала Боярская дума, иногда в присутствии царя. Так, по ее приговору в 1616 г. был бит кнутом рязанец Бузовлев за ложный донос о «государевом деле».
Неограниченные полномочия царя давали ему право не только контролировать работу по расследованию государственных преступлений, но и лично возбуждать и решать дела любого уровня» Это продолжалось и при царях Федоре Иоанновиче, Борисе Годунове, Михаиле Федоровиче».
Во второй половине XVII в. появилась практика создания временных следственных комиссий, которые действовали быстрее и эффективнее обычных судебно-следственных органов.
Так, в мае 1675 г. было передано от дьяка приказа Тайных дел И. Полянского дело «ведомой ворихи и ворожеи» Феньки. Делу придали особое значение, поскольку были отмечены факты посещения ею двора боярина Ф. Куракина, где Фенька и была арестована. Находясь под следствием, Фенька умерла, и дело было прекращено.
Данному делу было уделено повышенное внимание в связи с тем, что колдовские действия в отношении близких царскому двору людей, и особенно самого царя и его родственников, квалифицировались как тягчайшие государственные преступления, предусмотренные статьями Соборного Уложения. Эти преступления карались смертной казнью.
Во второй половине XVI в., в царствование Ивана Грозного, после довольно длительного переходного периода было окончательно отменено право служилых людей на отъезд в другие государства. Переход, чаще — тайное бегство на сторону противника, теперь рассматривался как измена. Этот период дал ряд классических примеров измены, наиболее известным из которых является побег в Польшу князя Андрея Курбского (см. соотв. ст.).
В XVII в. правительство продолжает предпринимать серьезные меры по борьбе с изменниками-перебежчиками. Например, согласно отписке 1660 г. подьячего Приказа Тайных дел Юрия Никифорова, была установлена слежка за «литвином» Плотаревичем, в 1659 г. вместе с сыном Воинем бежавшим из России в Польшу. Сперва Плотаревич был замечен в Гданьске, а затем в Колывани, где пытался наняться на службу к шведскому королю. Плотаревича планировалось выкрасть и привезти для допросов в Юрьев Ливонский.[24]
Чаще всего после долгих переговоров на посольском уровне происходил обмен «перемещенными лицами». Эта практика была столь распространенной, что был выработан даже типовой формуляр «розменной» грамоты.[25]
Например, 21 марта 1631 г. стольник и воевода Михаил Петрович Пронский и шведский «державца» Данило Фонесен осуществили на границе «розмен», в ходе которого российской стороне было передано 49 человек (Мостко Гаврила, Ивашко Лазарев, Иван Копровище Лашка и др.). 19 перебежчиков (Иван Никонов, Иван Сандреев и др.) были выданы русской стороне 21 марта 1651 г. Особым карам они не подвергались. Беглецов отвозили в Новгород и затем расселяли по землям новгородских пятин.
В 1650 г. был учрежден Преображенский приказ во глазе с князем Ф.Ю. Ромодановским. Он выполнял в основном полицейские функции. В 1718 г. в связи с процессом над царевичем Алексеем Петровичем при данном учреждении была образована Канцелярия тайных розыскных дел. Она занималась делами «по первым двум пунктам»: по именному указу Петра все подданные обязывались доносить императору или караульному офицеру о преступлениях по трем пунктам — 1) «О каком злом умысле против персоны его царского величества или измены»; 2) «о возмущении или бунте»; 3) «о похищении казны». Последний пункт попал в компетенцию общей юстиции, а первыми двумя занималась Тайная канцелярия. В 1722 г. обязанность доносить по ним была вменена даже священникам, исповедующим прихожан (с нарушением тайны исповеди).
Правда, власти следили, чтобы не было ложных доносов, которые рассматривались как тяжкое преступление и строго наказывались. Например, в 1703 г. «изветчики» Борис Слюнин, Афанасий Чеботарь и поп Иван Никифоров донесли, будто бы донские казаки «хотят изменить государю», отъехать на Аракан и не пускать государевы полки в Черкасское. «Извет» оказался ложным. Чеботаря «казнили смертию» — отсекли голову перед Преображенским приказом, попа секли кнутом и сослали в Сибирь на вечное жительство. В 1720 г. фискал Санин был даже сослан на каторгу за «напрасный донос» на соучастников дела Мазепы.[26]
При Петре изменой считались: прямой переход на сторону врага, выдача военных секретов и шпионаж, всякая помощь врагу, а также враждебная России агитация, под влиянием которой люди бежали из страны. Мерой наказания за подобные преступления была одна — смертная казнь.[27]
Поделиться книгой: