Моя страна и мой народ. Воспоминания Его Святейшества Далай Ламы XIV

Ответ состоял в кратком вежливом уведомлении о получении письма. Нгабо писал, что очень доволен предложениями Кашага и тем, что я намереваюсь перебраться в китайский лагерь, и пообещал послать более подробное письмо позже.

Но этот ответ так и не пришел до самого конца. Около четырех часов в этот день, пока мы с министрами обсуждали ответ Нгабо, мы услышали выстрелы двух тяжелых орудий из ближайшего китайского лагеря и разрывы снарядов в болоте у северных ворот. При звуке этих двух выстрелов напряжение и гнев достигли вершины. Никаких объяснений этим выстрелам не было дано. Те, кто их слышал, могли только понять, что атака началась и целью ее был дворец.

А во дворце все решили, что пришел конец и надо незамедлительно предпринять что-то решительное. Но никто не мог решить, что же делать. Я должен был найти ответ и принять решение. Но с моей неопытностью в мирских делах это было нелегко.

Я не боюсь смерти, и мне не страшно было стать одной из жертв китайского нападения. Ведь причины смерти заложены в самом рождении, и великий смысл Учения не дает развиться нежеланию смерти. Не счесть, сколько рождений и смертей мы переживаем в этом океане сансары. Упуская, по недостатку и омрачению ума, это высокое понимание и веря в исключительность смерти, незрелые люди переживают трагедию, когда возникает потребность отдать жизнь ради родины, - это небуддийское отношение. Но, если правильно понять закон кармы-плода, или причинно-следственной связи, и оставить не соответствующую Дхарме нечистую гордыню, - усвоив доктрину о двух способах взаимозависимости[6], сознаёшь, что нечего горевать о смерти.

Однако я понимал, что ни народ, ни чиновники правительства не могут разделять моего чувства. Для них персона Далай Ламы была высшей ценностью, - Далай Лама символизировал Тибет, тибетский образ жизни, нечто наиболее дорогое для них. Они были убеждены, что, если это тело прекратит существование в руках китайцев, жизнь Тибета также придет к концу.

Поэтому, когда китайские орудия сделали предупреждение о смерти, первая мысль в умах каждого - начиная с чиновников во дворце и кончая самым последним человеком в громадной толпе вокруг него - была о том, что моя жизнь должна быть спасена и я должен немедленно оставить дворец и город.

Такое решение не могло быть легким, ставки были высоки, - от него зависело все будущее Тибета. Не было никакой уверенности, что побег вообще физически возможен. Нгабо уверял, что невозможен. Если бы я и ускользнул из Лхасы, куда я мог отправиться и где найти прибежище? И, прежде всего, разрушат ли китайцы наш священный город, уничтожив массы народа, если я уеду, или же народ рассеется из дворца, когда узнает, что меня там нет, и, может быть, спасется?

Наши умы были захвачены этими вопросами, ответов на которые не находилось. Ни в чем не было уверенности, за исключением растущего страстного желания всего народа увести меня прочь до того, как китайцы начнут бойню и погром.

Это была единственная здравая мысль, на которую я полагался, принимая решение. Если бы я решил остаться, я еще ухудшил бы беды народа и моих ближайших друзей - и я решил уйти.

Можно упомянуть, что я помолился об указании маршрута для ухода - и получил его - маршрут, на первый взгляд, невероятный, но который волшебным образом оказалось возможным осуществить.

Мы не могли сказать, куда поведет наше путешествие и чем оно закончится. Но все ближайшие ко мне люди хотели отправиться со мной. Четыре министра, которые там присутствовали, мои учителя, чиновники, телохранители и, конечно же, ближайшие члены моей семьи. Мать моя прибыла в Норбулинку, как только волнения начались, и принесла с собой моего младшего брата, - того, который переродился после того, как умер в двухлетнем возрасте. Моя старшая сестра, которая вышла замуж за кусрунг депона, начальника моей личной охраны, тоже была здесь. Двое моих братьев были в Америке, один в Индии, а младшая сестра училась в школе в Дарджилинге.

Таким образом, получалась довольно большая команда, и нам требовалась помощь еще большего числа людей. Однако мы должны были хранить свой план в секрете не только от китайцев, но и от толпы, шумевшей снаружи. Все подозревали, что в толпе могли быть китайские шпионы. Кроме того, если бы толпа узнала, что я ухожу, тысячи из них последовали бы за мной, чтобы защищать меня. Китайцы их, несомненно, увидели бы, и тогда побоище началось бы сразу.

Я и мои министры посовещались с народными вожаками, и те сразу поняли, что это следует сделать, не раскрывая тайны массам, которые их выбрали. Они предложили максимум своего сотрудничества. Я написал им письмо и оставил его в Норбулинке с инструкциями, которые должны были быть им переданы на следующий день. В письме я еще раз просил их не открывать огня, если они не будут атакованы, и пообещал, что передам более подробные распоряжения, как только буду вне непосредственной опасности.

Не было времени взять с собой что-либо важное или ценное. Мы должны были оказаться подальше от Лхасы до рассвета. Министры взяли мою печать, печать Кашага и несколько бумаг, которые оказались в Норбулинке. Большая часть государственного архива и бумаг Кашага была в Потале, поэтому их пришлось оставить. Это же относилось и к нашим личным вещам. Все, что я мог взять с собой, - это одна или две смены монашеских одежд. Мы не могли сходить в казну за деньгами, или в Поталу, чтобы захватить что-то из бесценного собрания драгоценных камней и сокровищ, которые я унаследовал.

Уходить мы решили небольшими группами. Первая проблема была в том, чтобы пересечь реку. Норбулинка и китайский лагерь оба были на северном берегу. Но какой-то шанс ускользнуть был только в том случае, если бы мы перебрались на южный берег. С нами был эконом одного из монастырей. Его послали за реку позаботиться о лошадях и эскорте на другом берегу. Дордже Дадул, командующий вторым батальоном тибетской армии, вышел примерно с сотней солдат для того, чтобы защитить место к юго-востоку от Норбулинки, где река сужалась и ее было сравнительно легко пересечь. На этом этапе весь план едва не рухнул. Наши люди прошли всего лишь полмили, когда увидели китайский патруль, очевидно направляющийся в то же место. Они тут же подняли винтовки и выстрелили пять раз. Это было моментальным решением, которое спасло ситуацию. Китайцы поняли, что у реки находятся вооруженные кхампа, но в темноте не могли оценить силу и размер тибетской группы. Поэтому они ретировались в безопасное место своего лагеря, который был совсем близко.

Когда все было готово, я отправился в часовню Махакалы. Я всегда приходил в этот маленький храм попрощаться, когда отправлялся в длительное путешествие. Монахи все еще сидели там, продолжая непрерывно читать молитвы, и не знали, что должно произойти. Но я положил на алтарь кхата, белый шарф, - как символ прощания. Я знал, что они удивились этому. Но также я знал, что они никак не выкажут свое удивление.

Когда я вышел из храма, я встретил своего старшего церемониймейстера и главного настоятеля, а также кусрунг депона. Церемонимейстер и настоятель уже были одеты в обычные одежды мирян. Они уже несколько дней носили их, когда куда-то выходили, но я еще не видел их в этой одежде. Мы договорились встретиться у ворот внутренней стены в десять часов и сверили часы. Затем я зашел еще в несколько храмов и благословил их, а затем - в свои собственные комнаты.

Там я ждал в одиночестве. Когда я дождался условленного времени, я узнал, что моя мать, сестра и младший брат уже уходят. Мы договорились, что они пойдут первыми. Им было легче, чем кому-либо из нас выйти из дворца, поскольку они жили за пределами его внутренней желтой стены. Моя мать и сестра были одеты как мужчины кхампа. Я должен был идти вслед за ними, а министры Кашага, мои учителя и несколько других составляли третью и последнюю партию. Для меня была подготовлена одежда солдата и меховая шапка, и около половины десятого я снял свое обычное монашеское одеяние и переоделся. Затем в этом непривычном платье я зашел последний раз в свою молитвенную комнату. Я сел на свой трон и открыл книгу со Словом Будды - Аштасахасрика Праджняпарамиту, которая лежала на столике, и стал читать про себя, пока не дошел до слов "...так должны все великосущные бодхисаттвы удостоверяться в запредельной мудрости. Вот так и ты наберись мужества..." Тогда я закрыл книгу, благословил комнату и выключил свет.

Когда я выходил, мой ум был пуст от каких-либо эмоций. Я слышал свои собственные гулкие шаги и тиканье часов. У внутренней двери дома меня ждал солдат, и другой - у внешних дверей. Я взял винтовку у одного из них и повесил ее на плечо, чтобы завершить спою маскировку. Солдаты пошли за мной, и я прошел через темную зелень, которая хранила так много счастливейших воспоминаний моей жизни.

У ворот сада и ворот внутренней стены кусрунг депон приказал телохранителям рассредоточиться. Он встретил меня у первых ворот, а моих двух сопровождающих - у вторых. Когда мы проходили мимо библиотеки священных текстов около храма Махакалы, мы обнажили головы в почтении и прощании. Парк мы пересекли вместе по направлению к воротам во внешней стене. Настоятель и церемониймейстер, а также начальник личной охраны шли впереди, а я и два солдата - за ними. Я снял очки, полагая, что без них меня вряд ли узнают. Ворота были закрыты. Церемониймейстер вышел вперед и сказал охраняющим, что он собирается проверить охрану. Они отдали ему честь и открыли массивный замок.

Только однажды в моей жизни, когда меня привезли В Ятунг девять лет назад, я покидал ворота Норбулинки без церемониальной процессии. Когда мы дошли до этих ворот, я смутно видел в темноте группы людей, которые смотрели на них, но никто из них не заметил скромного солдата, и я прошел вперед по темной дороге.

Глава одиннадцатая

Бегство

По пути к реке мы прошли через большую толпу людей, и мой церемониймейстер остановился поговорить с руководителями. Некоторые из них были предупреждены, что этой ночью я уйду, но, в общем, конечно, толпа об этом не знала. Пока они говорили, я стоял и ждал, пытаясь выглядеть как солдат. Было не так уж темно, но без очков я не мог ничего разглядеть и не знаю, смотрели ли люди на меня с любопытством или нет. Я был рад, когда эта беседа завершилась.

Мы дошли до берега реки у места переправы и стали спускаться по белым пескам, на которых темнели кусты. Настоятель был крупным мужчиной, он нес громадный меч, причем я был уверен, что он при необходимости готов использовать его. По крайней мере, у каждого куста он принимал угрожающую позу, но ни в одном из кустов врагов не обнаружилось.

Мы переплыли через реку на рыбачьих лодках и на другом берегу встретили мою семью. Мои министры и учителя, которые выбирались из Норбулинки замаскированными в кузове грузовика, также нас там настигли. Около тридцати бойцов кхампа ожидали нас вместе с тремя своими вожаками Кунга Самтеном, Тенба Таргье и одним очень храбрым парнем лет двадцати по имени Ванчуг Церинг. Там же был и юноша по имени Лобзан Ешей. Он был одним из мальчиков, которых забрали в школу в Пекине, но, поскольку он все пять лет сопротивлялся китайскому воспитанию, его отправили обратно. Он погиб в бою двумя днями позже.

Мы обменялись шарфами с этими вожаками, и они организовали все, как только могли в этих обстоятельствах. Настоятель монастыря приготовил для нас пони, хотя и не сумел добыть хороших седел. После торопливых приветствий пониженными голосами мы забрались в седла и, не медля, отправились. Первые несколько миль, вероятно, были наиболее опасны. Дороги там не было, только узкая каменная тропа, которая вилась по холму над рекой. С правой стороны мы могли видеть огни китайского лагеря. Мы были в пределах досягаемости, и неизвестно было, какие патрули они расставили по берегам реки под нами. Еще ближе к нашему маршруту был остров, куда китайцы постоянно ездили на грузовиках даже по ночам за камнем из каменоломни. Если бы кто-то из них появился, нас бы осветили фары. Но грузовик был едва виден, когда мы проезжали мимо.

Цокот копыт по камням казался очень громким. Мы беспокоились, что патрули могут его услышать, но нам надо было спешить. Однажды я потерял тропу и вынужден был повернуть своего пони назад.Затем мы увидели позади мигающие факелы, и какое-то время казалось, что китайцы идут по нашему следу. Но это были тибетские солдаты, пытавшиеся указать путь отставшим в нашей партии, кто потерял правильную дорогу, - чтобы они нас догнали. Наконец, мы все успешно прошли это опасное место и встретились вновь на берегу реки через три мили. Ниже этого места река становилась столь мелкой, что грузовики могли бы через нее переехать, и, если бы китайцы были подняты по тревоге, они могли бы проехать по другому берегу и отрезать нас здесь. Поэтому один из офицеров и несколько солдат были оставлены здесь в качестве арьергарда. Мы же проскакали вперед, в тихую пустынную местность, подальше от города.

Долгое время мы вообще не видели никаких признаков жизни, но около трех часов утра послышался лай собаки, и впереди показался дом. Я послал церемониймейстера вперед - узнать, где мы находимся и кто хозяин дома. Он узнал, что место это называется Намгьялганг, а владелец - простой человек. Двое солдат эскорта уже прибыли заранее предупредить его об очень важном госте. К этому времени я уже устал и немного отдохнул там. Это был первый из немногих скромных тибетских домов, владельцы которых предложили мне убежище без каких-либо мыслей о риске. Некоторые из них понимали, некоторые не знали, кем я был. Далее Ванчуг Церинг, великолепный двадцатилетний лидер кхампа, оставил нас, чтобы возглавить 400 своих бойцов и прикрыть нас от возможной атаки со стороны реки. Он уже дал детальные указания двум или трем сотням других кхампа, которые должны были защищать нас далее по маршруту.

Когда я оставлял Норбулинку, и на протяжении этой первой опасной части нашего путешествия я и не думал о том, чтобы отправиться прямо в Индию, я все еще надеялся обосноваться где-то в Тибете. Во всяком случае, направиться в Индию по любому из обычных маршрутов, которые вели на юго-запад из Лхасы, было совершенно невозможно, поскольку они тщательно охранялись китайцами. Вместо этого мы направились на юг и юго-восток из Лхасы. В этом направлении была обширная площадь, занятая горами, без дорог, куда китайская армия с большим трудом могла бы продвинуться с какими-то силами.

Эта почти непроходимая область была одной из главных твердынь кхампа и других тибетцев, которые присоединились к ним в партизанской борьбе. Из глубины этих гор несколько дорог через главный хребет Гималаев вели к Бутану и, таким образом, к Индии. Они использовались на протяжении столетий тибетскими и бутанскими торговцами, поэтому, если случилось бы наихудшее, у нас всегда оставался путь к отступлению. Но, чтобы достичь это безопасное убежище в горах, мы должны были пересечь широкую Брахмапутру, именуемую в Тибете Цангпо, а для того, чтобы достичь реки, нам нужно было перейти через высокий горный перевал Чхе-ла.

Сохранялась опасность, что, если китайцы откроют, что я исчез, они выставят патрули вдоль Цангпо, поэтому нужно было двигаться вперед, чтобы пересечь ее как можно быстрее. Мы достигли подножия Чхе-ла около восьми утра и остановились там попить чаю. Солнце только поднималось над пиками и золотило долину за нашей спиной, но мы все еще оставались в тени гор, когда начали свое долгое восхождение на крутой пере-ал. Дорога была трудной и утомительной, и мы вышли высоко за линию снегов. Некоторые из пони и мулов начали садиться. Но мы были воодушевлены стариком по имени Таши Норбу, который присоединился к нам, когда мы взбирались на перевал, и подарил мне грациозную совершенно белую лошадь. Я с благодарностью принял этот подарок. И вся наша партия стала счастливее, поскольку тибетцы считают такого рода дар за очень благое предзнаменование.

"Чхе-ла" означает "песчаный проход", и за вершиной мы обнаружили крутые склоны песка, по которым могли сбегать, заставляя наших пони идти по нашим следам. Но все же пересечение перевала заняло у нас три или четыре часа. Когда мы наконец спустились до уровня долины Цангпо, разразилась сильная песчаная буря, которая почти ослепила нас. Но нас утешала мысль, что, если китайцы патрулировали долину, то и они были ослеплены. У начала перевала мы не нашли никаких следов человеческого жилья, но мы знали, что около десяти миль к востоку вниз по реке была переправа.

Это было единственное место для пересечения реки, поэтому нам нужно было постараться прийти к ней первыми. Но все прошло хорошо. На другом берегу реки у перевала расположена маленькая деревенька, называемая Кьишонг, что означает "Счастливая долина". Когда лодка нашего перевозчика достигла другого берега, мы увидели большую толпу, которая собралась, чтобы встретить нас. Подойдя к ней, мы увидели солдат кхампа и деревенских ополченцев с белыми и желтыми знаками на рукавах. Это были отличительные знаки добровольческой армии, присоединившейся к кхампа.

Когда мы причалили, мы увидели, что они глубоко подавлены тем, что услышали о событиях в Лхасе, и я увидел, что многие из них плачут. Кьишонг был первой деревней, которую мы прошли на нашем пути, и, возможно, этот факт и имя этой деревни повергли меня в еще большую печаль, когда мы поскакали дальше. Там, думал я, остались тибетцы, которые жили в своей Счастливой долине столетие за столетием, в совершенном мире и гармонии. А теперь мрачный страх захватил их и угрожает всему, чем они жили.

Однако дух их оставался высоким, и мужество неколебимым. Я знал, что, попрошу я их об этом или нет, они будут защищать меня ценой своих жизней. Имея за своей спиной реку и этих отважных людей, мы чувствовали себя на какое-то время в безопасности. Доскакав до монастыря, именуемого Рамэ, мы решили остановиться там на ночь.

Мы достигли его около половины пятого и до этого ехали верхом почти восемнадцать часов с самыми короткими остановками. Теперь уже ни мы, ни наши пони не могли двигаться дальше. Пока мы отдыхали, мы беспокоились все больше и больше о той части нашей партии, которая оставалась позади. Но к девяти часам вечера последние из них уже подошли.

Мои министры в этот вечер написали два письма. Одно Нгабо, а другое Самдуб Пходрангу, двум министрам, которые оставались в Лхасе, призывая их сделать все, что в их силах, для того, чтобы помочь Тибету, и повторяя, что у нас не было сомнений, что все они разделяли наши надежды на свободу нашей родины.

К этому времени наш караван возрос человек до ста, и нас сопровождали около 350 тибетских солдат и 50 партизан. Из Рамэ был послан отряд около 100 человек на юго-запад, чтобы защитить нас в том случае, если китайцы продвинутся в направлении главной дороги, ведущей в Индию. Остальные вместе с нами двигались верхом на протяжении следующих пяти дней в глубь гор по узким каменистым тропам, типичным для старого Тибета. Днем мы делились на несколько групп, а каждую ночь останавливались в деревне или монастыре. Иногда около нас не было партизан. Они приходили и уходили, сообщаясь с другими отрядами, которые жили в горах, и мы знали, что окружены отважными и надежными людьми, которых мы никогда не видели. Никто из них не знал, кого они защищают.

Первую ночь после остановки в Рамэ мы заночевали в большой деревне Допху Чойкхор, где партизаны продолжают отчаянную борьбу с китайскими захватчиками и по сей день. Вся деревня вышла встречать нас, но большинство из них не узнали меня в незнакомых одеждах, которые были на мне. Не узнали меня и монахи соседнего монастыря.

За время этого пятидневного марша наши планы определились, и мы решили остановиться на денек в месте, которое называлось Чхенье, для более подробного их обсуждения и для того, чтобы послать инструкции чиновникам в Лхасе, а также кхампа и другим партизанам.

Наш план состоял в том, чтобы дойти до места, которое называлось Лхунцзе Дзонг, это недалеко от границы. Там находилась одна из самых больших крепостей в округе и было хорошее сообщение с остальной частью Южного Тибета. Там, мы подумали, я могу остановиться и попытаться возобновить мирные переговоры с китайцами. Мы надеялись, что, пока я остаюсь в Тибете, китайцы могут усмотреть некоторые преимущества в том, чтобы оставаться в рамках переговоров, и, может быть, это удержит их от артобстрела Лхасы.

Чхенье мы достигли благополучно, а на день или два раньше я взял в нашу группу своего младшего брата, полагая, что мать и сестра смогут путешествовать без него быстрее. Так и получилось. Вскоре они оказались на целый переход впереди нас всех с небольшой охраной из кхампа, и мы не видели их большую часть нашего дальнейшего путешествия. Когда я убедился, что они в сравнительной безопасности, одной из тяжестей на моей душе стало меньше.

У нас с собой был батарейный радиоприемник, и мы слушали все новости, на которые могли настроиться, в надежде узнать что-то о происходящем в Лхасе. Мне кажется, именно в Чхенье мы услышали первое упоминание о Лхасе. Это был "Голос Америки", но в передаче сообщалось лишь о беспорядках в городе и указывалось, что мое местонахождение неизвестно.

Мы остановились в небольшом монастыре Чхенье, но все советовали нам сделать еще один переход к другому монастырю, именуемому Чонге Риудечен, поскольку это был более крупный населенный пункт и нам легче было бы там встретиться со всеми партизанскими командирами. Поэтому мы отправились еще в один восьмичасовой переход. Но прежде, чем мы его закончили, наши планы опять были поставлены под сомнение, поскольку до нас стали доходить вести о том, что же, в действительности, произошло в Лхасе.

Вскоре после того, как мы оставили Чхенье, мы увидели группу приближающихся к нам всадников. Когда они подскакали, мы узнали среди них цепона Намселинга, одного из чиновников, которого семь месяцев назад Кашаг послал убедить кхампа прекратить вооруженное сопротивление и который присоединился к партизанам и не вернулся в Лхасу. Мы остановились, и я имел с ним длительную беседу. Он дал мне подробную информацию о расположении китайских войск и о столкновениях, которые кхампа уже имели с ними. Но самое сокрушительное известие, которое он принес, состояло в том, что Лхаса уже подверглась артобстрелу. Он слышал это не сам, но вскоре мы получили письмо от моего личного секретаря Кенчунг Тары, которого я последний раз видел в Лхасе. Письмо, однако, было написано в монастыре Рамэ.

Он не покидал Лхасу до тех пор, пока не начался артобстрел, во время которого он был ранен осколком, когда находился еще в Норбулинке. По его рассказу, а также со слов других свидетелей, в ближайшие дни мы смогли воссоздать всю историю того кровопролития, которое я так пытался предотвратить.

Обстрел начался в два часа ночи 20 марта, примерно через 48 часов после того, как я ушел, и до того, как китайцы обнаружили мое исчезновение. Весь этот день они обстреливали Норбулинку, а затем обратили свою артиллерию к городу, Потале, храму и ближайшим монастырям. Никто не знает, сколько жителей Лхасы было убито, но тысячи тел можно было видеть как внутри, так и снаружи Норбулинки. Некоторые из главных зданий Норбулинки были, практически, полностью разрушены и все остальные серьёзно повреждены, за исключением храма Махакалы, который чудесным образом уцелел.

Многие дома в городе были разрушены или сожжены. Золотые крыши главного храма продырявлены, и многие часовни вокруг превращены в руины. Западное крыло Поталы было серьезно повреждено, и часть комнат, которые я использовал, разрушены, так же, как и правительственная школа. В развалины обратились главные ворота, помещение главного штаба и другие дома деревни Шол.

Один из снарядов попал в комнату, где был золотой мавзолей 13-го Далай Ламы. Чакпори, один из тибетских медицинских колледжей, был почти сравнен с землей. В великом монастыре Сера произведены те же бессмысленные разрушения. К концу первого дня, когда Норбулинка превратилась в дымящуюся пустыню развалин, китайцы вошли в нее. Те несколько тибетцев, которые, как Нгабо, находились в китайском лагере, отчаянно беспокоились о моей судьбе. В этот вечер китайцы переходили от трупа к трупу, рассматривая мертвые лица, особенно лица монахов, и ночью в лагерь было доложено, что я исчез.

Почему китайцы сделали это? Они разрушили Норбулинку, полагая, что я еще нахожусь там. Поэтому они, очевидно, более не беспокоились о том, убивать меня или нет. После того, как они обнаружили, что меня там не было, ни живого, ни мертвого, они продолжили обстрел города и монастырей. То есть они вполне сознательно убили несколько тысяч тибетцев, которые были вооружены только палками и ножами и несколь-ими орудиями небольшого радиуса действия и которые ничего не могли сделать и как-то защитить себя против артиллерии или как-то физически повредить китайской армии.

Когда мы услышали эти ужасающие новости, мы поняли, что для этих деяний мог быть только один резон. Наш народ - не богатые или правящие классы, - а простые обычные люди - в конце концов, после восьми лет, прошедших с китайского вторжения, убедил китайцев, что никогда по своей воле не примет чужеземное господство. Поэтому теперь китайцы попытались устрашить его безжалостным убийством, чтобы это правление он принял против своей воли.

И сейчас, имея возможность спокойно об этом вспоминать, я понимаю, что с этого момента у меня не было иного выбора, кроме оставления страны. Я больше ничего не мог сделать для своего народа. Если бы я оставался, китайцы в конце концов, несомненно, захватили бы меня. Все, что мне оставалось делать, - это идти в Индию и просить индийское правительство о политическом убежище. И посвятить себя тому, чтобы сохранять надежду живой для моего народа. Но эта мысль была настолько для меня тяжелой, что я все еще не мог решиться ее принять. Поэтому мы двигались по направлению к Лхунцзе Дзонгу все еще с надеждой, которая лишь постепенно умирала, с надеждой, что мы сможем разместить там свое правительство.

Глава двенадцатая

В эмиграции

Итак, мы двигались, и наше путешествие стало еще печальнее. Я был молод и силен, но некоторые из моих старших компаньонов начали чувствовать последствия долгого путешествия, которое мы предприняли столь поспешно и большая часть которого все еще была впереди. Но до того, как мы оставили Чонге, у меня возник самый благоприятный случай встретиться еще с несколькими лидерами кхампа и поговорить с ними искренне.

Несмотря на свои верования, я в большой степени восхищался их мужественностью и решительностью продолжать мрачную битву, которую они начали за нашу свободу, культуру и религию. Я благодарил их за силу и храбрость, а также, уже лично, за ту защиту, которую они мне предоставили. Я попросил их не обижаться на государственные прокламации, в которых их называли "реакционерами и бандитами", и объяснил им в точности, как китайцы диктовали тексты этих деклараций и почему мы вынуждены были издавать их.

В то время я не мог им честно советовать избегать насилия. Для того, чтобы сражаться, они пожертвовали своими домами и всеми удобствами и преимуществами мирной жизни. Теперь они не видели иной альтернативы, кроме продолжения борьбы, и мне нечего было им предложить. Я вынужден был ограничиться тем, чтобы попросить их не использовать насилие более, чем необходимо для защиты их позиций в горах. И я смог предупредить их, что мы имеем сообщение из Лхасы, что китайцы намереваются атаковать ту часть гор, где были их лагеря. Поэтому, как только они смогут оставить меня, им стоило бы вернуться для того, чтобы защищать свои лагеря.

Множество монахов и светских чиновников также ждали меня там, но мы вынуждены были сократить время, потому что оставалась опасность, что китайцы обойдут нас по другому пути и отрежут от Индии до того, как мы подойдем достаточно близко к границе.

Следующую неделю мы пробирались через самое сердце высоких гор. Каждый день этой недели мы должны были пересечь какой-либо перевал. Снег таял в долинах и на низких перевалах, и путь часто оказывался скользким и грязным, но иногда дорога выводила нас к высотам выше 19 тыс. футов, где все еще были снег и лед. Маршрут этот был создан древними торговыми караванами, и его переходы были трудными и долгими для людей, которые больше привыкли к удобной жизни в Лхасе. Первую ночь после Чонге мы остановились в монастыре, одним из почетных лам которого был мой старший учитель. Следующий день мы должны были пересечь Ярто Таг-ла, особенно высокий и крутой и трудный перевал. Некоторые пони не смогли взобраться по дороге и поэтому я и большинство других членов нашей партии вынуждены были сойти и вести их в поводу.

Но на вершине, к нашему удивлению, мы обнаружили плодородное плато, где паслись яки и было озеро, покрытое тонким льдом, с очень высокими снежными горами на севере. В эту ночь, после 11 часов трудной езды и восхождения, мы, будучи очень усталыми и потертыми нашими седлами, достигли местечка, именуемого Э-Чхудхогьянг. Это место очень хорошо известно в Тибете и о нем существует пословица: "Лучше родиться животным в месте, где есть трава и вода, чем человеком в Э-Чхудхогьянге".

Это уединенное место с населением всего лишь 400 или 500 человек. Оно всегда охвачено грозами и бурями, и земля его состоит из песка цвета пепла. Поэтому здесь вообще не было земледелия, а также не было никакой травы или дров. Люди были почти голодными, но счастливыми, поскольку они знали, как смотреть бедности в глаза. Они приветствовали нас с распростертыми объятиями, мы были очень им признательны и с благодарностью разделили их скромные дома. Некоторые из моих компаньонов, которые не смогли поместиться в домах, были рады и укрытию в сарае для скота. К этому времени мы путешествовали уже целую неделю.

Конечно, я понимал, что мои зарубежные друзья очень обеспокоены беспорядками в Лхасе и хотят знать, что случилось со мной. Но никто из нас не имел представления о том, что сведения о нашем побеге были на первых страницах газет по всему миру и что и в далекой Европе и в Америке люди с интересом ожидали, и я надеюсь, что с симпатией, - когда станет известно, спасся ли я. Но если бы мы это и знали, мы ничего не могли сделать, поскольку у нас, конечно, не было никаких средств коммуникации.

Но на этой стадии нашего путешествия мы услышали, как китайцы объявили, что распустили наше правительство, а это было действием, на которое мы уже могли отреагировать. Конечно, у них не было на это никакого права, юридического или иного. В действительности, сделав это заявление, они нарушили то единственное из их обязательств по соглашению из 17 пунктов, которое до сих пор номинально оставалось не нарушенным, обещание не изменять мой статус. Но теперь, когда это заявление было сделано, мы подумали, что сохраняется опасность, что тибетцы в изолированных районах могут счесть, что это было сделано по согласованию со мной. Нам показалось, что наилучшим выходом было бы не просто отрицать это, но создать новое временное правительство, и мы решили так и сделать, как только прибудем в Лхунцзе Дзонг. Он был еще в двух переходах.

Мы оставили Э-Чхудхогьянг в пять утра, чтобы успеть пройти еще один высокий перевал - Таг-ла, который вновь поднял нас, ведущих в поводу своих пони, выше линии вечных снегов. Это был еще один тяжелый день - десять часов скользкой каменной тропы, перед тем как мы добрались до места, именуемого Шопануп. Но там мы с радостью нашли более удобные условия, чем в предыдущую ночь в монастыре.

На следующий день мы достигли Лхунцзе Дзонга. "Дзонг" по-тибетски значит крепость. Лхунцзе Дзонг оказался большим зданием на скале, довольно похожим на Поталу, только поменьше. Официальные лица и старейшины этого населенного пункта вышли, чтобы встретить нас на пути, и когда мы подошли ближе, нас приветствовал монашеский оркестр, играющий религиозную музыку с террасы Дзонга. Более тысячи людей с курениями в руках стояли по обеим сторонам дороги.

Мы вошли в Дзонг совершить церемонию благодарения за наше спасение от опасностей. После этого мы провели религиозный ритуал для освящения основания нового временного правительства. Монахи, чиновники-миряне и деревенские старосты, а также много других людей присоединились к нам на втором этаже Дзонга, неся священные книги и соответствующие символы.

Я получил от монахов традиционные эмблемы власти, а присутствовавшие ламы, включая моих учителей, прочитали молитвы возведения на трон. Когда религиозная церемония завершилась, мы спустились на этаж ниже, где собрались мои министры и местные руководители. Этому собранию была зачитана декларация об основании нового временного правительства, и я формально подписал копии этого воззвания для того, чтобы они были посланы в различные места по всему Тибету. Церемонии закончились исполнением танца Дрошей, это танец для благословения будущего.

Мы провели три часа в этих приятных церемониях и совершенно забыли нынешние тревоги и трагедии. Мы ощущали, что делали что-то позитивное для будущего Тибета. Отсюда мы также послали письмо Панчен Ламе и подношение его монастырю Ташилунпо. Согласно обычаю, я должен был послать эти подношения во время моего последнего экзамена, происшедшего месяцем раньше, но тогда я не имел возможности это сделать.

Однако до нас все еще доходили рассказы о передвижениях китайцев, которые выглядели так, как будто они готовятся нас атаковать. Поэтому мы переехали из Дзонга, где мы были на виду, в монастырь, находившийся в некотором отдалении. Там мы провели митинг. К этому времени все мы осознали неприятную истину, состоящую в том, что, где бы мы в горах ни остановились, китайцы могут нас изловить и что мое присутствие в этом месте может вести только к новым боям и к новым смертям храбрецов, которые будут пытаться меня защитить.

Поэтому в конце концов мы приняли решение послать предварительно официальных лиц на границу с посланием, в котором будет содержаться просьба к индийскому правительству о политическом убежище. Мы не хотели пересекать границу до того, как получим такое разрешение. Мы поручили им пройти на индийскую территорию и найти ближайших индийских официальных лиц, которые могли бы принять это послание и переслать его в Дели. После этого им следовало дождаться ответа и принести его назад к границе.

Эта группа оставила нас в полночь, чтобы скакать к границе со всей возможной скоростью. По прямой до точки, где мы могли пересечь границу, было около 60 миль, а поскольку дорога кружила, то, вероятно, дистанция удваивалась. Мы последовали за ними в пять часов утра.

Чем более мы приближались к границе, тем труднее становилось наше путешествие. В течение нескольких дней мы были захвачены необычной чередой снежных бурь, были поражены снежной слепотой и попали под проливные дожди. В этот день дорога разделялась, и нам нужно было выбрать один из трех возможных маршрутов к следующему пункту, а именно - к деревне Джхора. Я выбрал маршрут, который включал еще один высокий перевал, Лаго-ла.

На его вершине мы попали в буран, было очень холодно. Наши руки замерзли, брови заиндевели. Мой младший брат особенно страдал, а те, у кого за время путешествия выросли усы, обнаружили, что они превратились в ледышки. Но, поскольку у нас не было запасных одежд, единственным способом сохранить тепло было идти. Поэтому мы вновь повели своих пони в поводу. На протяжении всего путешествия мы старались сохранить силу наших пони, насколько могли, не только потому, что тибетцы всегда так делали, но и в особенности потому, что им пришлось идти так далеко, а корма было так мало. Это была одна из причин того, что наше путешествие заняло так много времени и наши друзья в других странах долго должны были гадать, где мы находимся.

Около 11 часов утра мы прошли перевал и остановились отдохнуть. У нас было немного хлеба, горячей воды и сгущенного молока. Все казалось очень вкусным.

Три моих министра и два учителя отправились другим путем, несколько более долгим, но через более низкий перевал. А часть солдат была послана по третьему маршруту. Тем не менее, почти все, за исключением двух учителей, сумели достичь Джхора почти одновременно, в три часа пополудни. Учителя прибыли немножко позднее.

Здесь мы наконец догнали мою мать и сестру. Они выбрали другой маршрут значительно раньше и двигались так быстро, что смогли провести пару дней в деревенском поместье, которое было даровано моей семье в честь моего возведения на трон. Население Джхора нас тепло приветствовало, а на следующее утро, в 4 часа, мы двинулись дальше - теперь уже длинной вереницей из двух или трех сотен человек, включая солдат и кхампа.

Какое-то время дорога вела по дну долины, а затем снова начала карабкаться по склону Карпо-ла. Погода была прекрасной, небо ясное и снега вокруг было больше, чем мы когда-либо видели. Лицо нам обдувал сильный ветер. Очень немногие из нас имели очки для защиты глаз от сверкания снега. Остальные для того, чтобы избежать снежной слепоты, должны были закрывать глаза кусками цветной ткани или же прядями длинных волос, которые носили многие тибетцы.

У самой вершины перевала мы услышали звук, который в таком отдаленном и уединенном месте был неожиданным, не соответствовал обстановке и встревожил нас. Это был самолет. Неожиданно появился двухмоторный самолет, который летел по нашему маршруту. Он вызвал самые неприятные подозрения. А мы были ясно видны. Сотни людей и лошадей на блестящем снегу. Все слезли с лошадей и рассыпались. Большинство путников спрятались за камнями. Солдаты достали свои винтовки и были готовы открыть огонь, если что-то произойдет. Я стоял на темном островке, где снег стаял. Самолет пролетел прямо над нами, но не изменил курса и исчез так быстро, что мы не успели разглядеть его опознавательные знаки.

Впоследствии у нас были долгие споры по поводу этого самолета, как обычно и случается после возникновения неожиданной опасности, которая благополучно проходит. Мы сочли, что он должен быть китайским, поскольку никакое другое государство не послало бы самолет над этой территорией, и подумали, что он, должно быть, ищет нас, поскольку даже у китайцев вряд ли в этих местах могла быть какая-то иная цель.

Самолет не подал знака, что мы были замечены, и все же мы не могли поверить, что нас не увидели. Мы остались с довольно нелегким чувством, что китайцы теперь точно знают, где мы находимся и куда идем. Но все, что мы могли сделать, это разделиться на более мелкие партии, что было бы безопаснее в случае, если еще прилетят самолеты и, возможно, атакуют нас. Это было подтверждением того, что я должен был уйти в эмиграцию, ибо любое место в Тибете, где я мог бы остановиться, легко могло бы подвергнуться бомбардировке или осаде.

Около полудня мы остановились для отдыха и еды, и почти сразу, как только мы уселись, разразилась песчаная буря. Выдерживая ее натиск, мы двинулись дальше и вскоре попали на широкую равнину, где лежал толстый слой снега. Там вновь ярко засветило солнце, и тем, у кого не было очков, пришлось нелегко из-за снежного блеска.

Еще два дня этого довольно трудного путешествия привели нас к последнему тибетскому поселению. Оно называлось Ман-манг. Там мы обнаружили одного из чиновников, которых послали вперед, с доброй вестью, что индийское правительство готово предоставить нам политическое убежище и что он даже видел приготовления, которые делаются для того, чтобы принять нас в Чутангмо, первом поселении, где находятся индийские официальные лица.

Этой ночью в Ман-манге мы чувствовали себя в безопасности. Большую часть времени до этого момента мы спали совершенно одетыми, сняв только верхнюю одежду. Но Ман-манг находится в углу Тибета, и есть только одна дорога, ведущая к нему, которая надежно охранялась, поскольку мы оставили несколько сотен кхампа и солдат в последней точке, где боковые дороги сливались с нашим маршрутом. Теперь, если только они не начали бы бомбить нас с воздуха, китайцы не могли захватить нас врасплох.

Но тут на нас ополчилась погода. Впервые мы спали в палатках, и начался сильный дождь. Моя палатка начала протекать. Я проснулся около трех часов утра и попытался передвинуть постель в более сухое место. Но это не решило проблемы, и поэтому остаток ночи мне пришлось сидеть. Большинство остальных в других палатках столкнулись с этой же проблемой.

Наутро я чувствовал себя совершенно больным. Мы не пытались двигаться дальше. Я слишком плохо себя чувствовал для того, чтобы ехать верхом, а днем мне стало еще хуже. Мои спутники перевели меня в небольшой домик, но он был очень грязен и черен от дыма. Всю следующую ночь животные на первом этаже дома мычали, а петухи кукарекали под крышей, поэтому мне опять удалось поспать очень мало, и на следующее утро я едва был способен двигаться. Пребывая в этом меланхолическом состоянии, я по нашему приемнику услышал сообщение из Индии, что я упал с лошади и серьезно ранен. Если не считать мысли, что это сообщение, вероятно, огорчит моих друзей, оно меня довольно развеселило. По крайней мере, этой беды до сих пор мне удавалось избежать.

Если бы даже я чувствовал себя лучше, нам, вероятно, пришлось бы весь день пробыть в Ман-манге, потому что я должен был решить, кто отправится со мной в Индию, а кто останется. В целом было решено, что религиозные и политические деятели отправятся со мной, а военные в основном останутся.

Первые еще до того, как мы оставили Лхасу, решились следовать за мной, куда бы я ни направился. Но последние шли только для того, чтобы меня защитить, и большинство из них хотело бы вернуться в Тибет для того, чтобы продолжать борьбу. На второе утро я был все еще слишком слаб для того, чтобы скакать. Однако мы подумали, что необходимо двигаться для того, чтобы освободить арьергард из кхампа и солдат. Поэтому мои помощники помогли мне забраться в широкое седло дзо - это смесь яка и коровы, - покладистого животного с легким нравом. На этом примитивном тибетском транспорте я и покинул мою страну. При пересечении границы ничего особенного не произошло, местность была одинаково дикой и ненаселенной и с той и с другой стороны. Я увидел границу сквозь дымку болезни, усталости и несчастья, состояния более горестного, чем я могу описать.

Глава тринадцатая

Настоящее и будущее

Однако никто не смог бы остаться совсем унылым, встретившись с той симпатией, которую мне выразили уже в первых деревнях и городах Индии. Нам все еще нужно было путешествовать целую неделю и одолеть несколько горных перевалов, чтобы достичь шоссе или железной дороги.

Но на пути я с радостью встретился с одним чиновником, которого знал еще по первому посещению Индии. Затем меня встретили специальный офицер связи и переводчик, которые были со мной во время моего прошлого визита, после чего мне была доставлена очень сердечная телеграмма от господина Неру:

"Мои коллеги и я приветствуем Вас и посылаем наши поздравления по случаю Вашего благополучного прибытия в Индию. Мы будем счастливы предоставить необходимые средства и удобства для Вас, Вашей семьи и свиты, необходимые для пребывания в Индии. Народ Индии, который Вас так почитает, без сомнения, сохранит традиционное уважение к Вашей личности. Добро пожаловать".

Когда мы добрались до железной дороги в Тезпуре, я был удивлен и даже поражен, когда обнаружил тысячи телеграмм с добрыми пожеланиями и около ста журналистов и фотографов, представлявших газеты всего мира, которые прибыли в это отдаленное место, чтобы встретить меня и услышать то, что они называли "историей года". Я был очень тронут, обнаружив такой большой интерес к моей судьбе, но в тот момент я просто не мог говорить с ними без напряжения. Мой ум не был готов для этого, тем более в такое время, когда всякое слово должно было быть тщательно обдумано, чтобы не нанести вред моему народу в Тибете.

Поэтому я ограничился тем, что распространил заявление, в котором кратко изложил - прямо, но в очень сдержанных выражениях - последние события той истории, которую я рассказывал в этой книге.

В заявлении я выражал искреннюю признательность за доброжелательные послания, которыми меня осыпали, и за гостеприимство индийского правительства. Далее, в нем добавлялось (и это было написано в третьем лице), что Далай Лама желал бы в данный момент выразить свое глубокое сожаление о трагедии, которая охватила Тибет, и что он от всей души надеется, что эти беспорядки вскоре прекратятся без дальнейшего кровопролития.

Двумя днями позже в Пекине было сделано заявление, которое начиналось следующими словами: «Так называемое "Заявление Далай Ламы" является грубой фальшивкой, неаргументированной, полной лжи и петляний». После описания событий глазами китайских Коммунистов и настоятельного повторения, что я был Похищен мятежниками из Лхасы, в нем говорилось, что я просто выражаю волю империалистических агрессоров, И предполагалось, что не я сам сделал это заявление.

В эти дни китайцы также яростно ополчились против "империалистов и индийских экспансионистов". Ведь так легко ранить словами и так легко на поверхности показаться убедительным, если не заботишься об истине. Некоторые резкие ответы были высказаны спикером индийского парламента. Но я не мог себе позволить вступать в споры, в которых китайцы выражались про сто оскорбительно. Относительно искажения истины, которое ими совершалось, я лишь ограничился вторым кратким заявлением для прессы несколькими днями позже, в котором подтверждалось, что я действительно издал первое заявление и не меняю своей позиции.

Опять-таки меня поражало то, как китайцы обвиняют в нашем восстании всякого, кого только можно к этому делу привязать, подобно тому, как раненая собака бросается на каждого. В разные времена они пытались возложить вину за происходящее на воображаемых несуществующих "империалистов", на тибетцев, живущих в Индии, на индийское правительство, на "правящую клику" Тибета, как теперь обозначали мое правительство. Они не могли позволить себе признать истину, что восстание поднял сам народ, который китайцы, как они утверждали, пытались освободить, и народ самостоятельно поднял это восстание против их "освобождения", и что правящий класс Тибета гораздо больше, чем народ, хотел бы достичь соглашения.

Вскоре после того, как я достиг Тезпура, индийское правительство послало специальный поезд, который доставил нас в Мисор, у подножия Гималаев к северу от Дели, где для меня было подготовлено временное жилище. Это было путешествие, занявшее несколько дней и подарившее незабываемые переживания, поскольку, где бы только поезд ни останавливался, приветствовать нас собирались громадные толпы народа. Я помню гостеприимство индийского народа во время моего предыдущего визита. Но теперь в нем были новые черты - сердечного сочувствия.

Это согревало мое сердце и заставило вспомнить тибетскую пословицу: "Боль существует как мера удовольствия". Понятно было, что они пришли не просто посмотреть на меня, а выразить свои симпатии Тибету.

Тем не менее, я был очень рад, когда мы добрались до Мисора и я смог наконец отдохнуть от целого месяца путешествий и напряжений и спокойно поразмыслить над нашими проблемами.

Я прожил в Мисоре год, до той поры, пока индийское правительство не предложило мне дом, который я мог использовать столько, сколько необходимо, в месте, именуемом Дхарамсала. Это на крайнем северо-западе Индии, где я живу и сейчас.