Кому в раю жить хорошо...

Поглощена смерть победою — над кем? Не все умрем, но все изменимся: вампир станет вампиром, проклятый станет проклятым. Когда труба вострубит. Да, жало смерти — грех, а что сила греха — Закон, это опять поторопились. Не имиджем с Твердью объясняются. Воскреснуть, будучи мертвым, облекаясь в нетленное — и жить вечно, низвергнув Закон — мечта всех вампиров! Чтобы победить Ад, надо вылизать землю и поганый язык вырвать всякой плоти, которая поселилась в земле. И никакой Йеся не поможет, потому что Сын Человеческий — хищный волк, который будет рвать первым. Господи Святый, Ад они обошли! Чтобы сказать такое, сначала надо убить вселенную, и родить ее вновь, с своими законами.

Я сказал: «От власти ада Я искуплю их, от смерти избавлю их. Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа? Раскаяния в том не будет у Меня» — Ефрему сказал. И еще сказал: «Угнетен Ефрем, поражен судом; ибо захотел ходить вслед суетных. И буду как моль для Ефрема и как червь для дома Иудина.

А что это за народ, догадаться нетрудно, если обратится к вечно праведному Давиду:

«Пред Ефремом и Вениамином и Манассиею воздвигни силу Твою, и приди спасти нас. Боже! восстанови нас; да воссияет лице Твое, и спасемся!»

Это, Манька, молитва, которую каждый день творит Благодетельница, чтобы истыкал тебя Господь перед лицом твоим всеми стрелами, и не стеснялся рубить голову, если пожелает спасти Богоизбранных. И молитвы ее идут от души твоей.

— Что-то я как-то раньше не задумывалась, что молитву можно творить, а можно просто… молиться…

— Но как, Манька, я не мог дать такого Йесю людям, чтобы искусить их самих в себе?

Судьбы нет, она предопределена самим человеком. Худшее из возможных грехов я буду вытаскивать на свет. Предопределение — это то, что позволяет мне определить, как сказал тот же умник, глубину молчания твоего духа! А судьбы всего мира складываются в судьбу человечества. Где один споткнулся, там многие упадут, если он поводырь слепым, где один поднялся, там встанет еще один. Или не встанет, но что тебе до него, если я, и моя земля стала твоей? Ты первая скажешь: с ума сошел, убелять лживую тварь?! Я хочу жить в земле и не пить кровь, и не поить кровью…

Кто лишил человека глаз?

Сами же просили взять и руку, и глаз и бросить в геенну. Попросили, а душа, в ком твое матричное понимание, разве не просит? Разве она не избавляется от руки и глаза, если ей от них одно горе? Вот и не осталось у человека ни рук, ни глаз. И уши отвалились.

Разве не предупреждал мой человек, что все вы находитесь под епитимиями?

Но кто задумался, а что это собственно такое?

Радостно приветствуя людей, которые накладывали эти самые епитимии, разве можно было ожидать какой-то другой судьбы, которая ведет человека в Небытие? Нет, нет, и нет, я сказал, проклят всякий, нарушивший Закон — это и есть предопределение.

— Дьявол, разве людям проникнуть малюсеньким своим сознанием в Бытие земли и ее Творца? Люди, всего лишь люди. Разве им понять, что земля больше для тебя значит, чем ты сам? Небытие для людей Абсолют, который имеет большую значимость, чем ты и твоя земля. Люди всегда ищут источник, самый первый по значимости, времени и положению.

— И что? Разве я не даю им то, что они хотят?! — рассмеялся Дьявол. — Совершенно немыслимы обвинения твои. Я, может, завидую им! Где еще найдется такой смельчак, который канет в Небытие, согласно Закону?! Мне это точно не дано!

— Ты такой хитрый, тебе палец не клади! — прокомментировала Манька его признание. — Но у меня нет в уме горошин старика Борзеевича! А кто людей поджужил и накрутил им абсолюты? Только не ври мне, я знаю уже, чем пахнет ваша макулатура! Просто бессовестные вы все: и ты, и вампиры, и старик Борзеевич, и все, кто охотиться за человеком. Все вы ловцы человека, и нет у вас ни жалости, ни сочувствия. Когда человеку, который пашет поле, сеет, детей воспитывает, интересоваться вашими бедами? Он посмотрел, принял, как ему кажется, что добрее, а ты его за это в пекло и в Небытие! Дьявол, вот ты сказал про Ефрема, а я вдруг вспомнила: то его благословляют, как первенца, то отрыгивают, как предателя, то мечут против него проклятия, то снова… обнимает его Господь. А что это за пророк, если сам же признается, что мерзости поразили народ, и тут же обрушивается с проклятиями на народы, которые его народу на эти мерзости указывают? Собака лает — ветер носит. Если человек, он везде человек, а если вампир — в любом месте вампир.

— Правильно, Маня, правильно, ругай меня! Пахари и сеятели многими местами обычаи мои блюдут, и ты поплачь, когда мимо проходить будешь, утри их безутешную слезу! Но, знаешь ли, и птицы гнезда вьют, и животные норы себе роют. А чем он отличается от них? Ах, мне дали, ах, я принял! На песчинку ветер дует, и та сопротивляется! Неужели шевелить извилинами труднее, чем вспахать поле? А мне не нужны пахари и сеятели, у меня земля родит все, что нужно. Прекрасной Живой и мужем ее Перуном. Если кто-то занимается садом-огородом, то для удовольствия. Люди кормят себя, как любая тварь, которая думает чем набить живот, чтобы не умереть с голоду. И человек в этом преуспел.

— Но ведь не могут все перестать пахать поле и стать какими-то особенными, за руку здороваясь с Дьяволом! Дети, семья…

— А ты не роди, чтобы тебе было трудно прокормить! Может, тогда на планете еще для какой-нибудь твари место останется, — изрек Дьявол с усмешкой. — Для себя человек родит детей, чтобы умирать не в одиночестве. Вампиру, чтобы было что покупать и продавать и кому производить. Возьми любой кризис, когда миллионы остаются без работы и без возможности покупать — вот кровушка-то льется! И не рад человек сам себе, и друг другу уже не рады… Все время и не надо, субботний день предназначен для поиска истины. Тут и за руку поздороваться обязан человек, и подмигнуть: мол, я козу тебе припас для всесожжения!

А что он делает?

В субботу он отправляется на съедение к вампиру — сам! Приобщается к идеалу или бьет поклоны, умоляя пощадить жену, детей и все его имущество. Было бы о чем молить! Перед ним чужая жена, чужой ребенок, имущество его давно поделено между вампиром и оборотнем, а все остальное — исковерканная и искореженная земля.

Не таким бы я видел человека, я был бы иного мнения о нем!

Борзеевич выставил вверх палец, посматривая в сторону востока и запада, сверяясь со своими часами. Ждали, устроившись перед входом в Храм.

— Как сказал один умный человек, — произнес Борзеевич, многозначительно посматривая на Солнце, которое коснулось вершины горы, — который долго наблюдал за жизнью вампиров и всех, кто под ним: «Все суета сует! Бессовестным дается много, и не бессовестные имеют ту же участь. Всему и всем — одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы. Это-то и худо во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они отходят к умершим. Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву!» Одна земля вечно будет радовать Бога Живого, Дьявола!

Дьявол одобрительно вскинул бровь.

— Ну, не одна земля, Манька иногда радует, и ты… — признался он нехотя. — Говорить, что земля радует меня, это то же самое, что сказать: я радую сам себя. Когда-то у меня возникла идея проникнуть умом во все уголки знания, которые возможны в принципе. А потом я понял, что я знаю то, что осознал уже. Знание не проникало в меня. Я его, примерно, отстроил, зная, что именно хочу, а земля была тем самым пластилином, который исполнял мои желания. Но однажды я столкнулся с тем, что могу больше, а земля имеет ограничения. Земля все время пишет и пишет, все что слышит, видит, думает, что думают другие, что я ей говорю, что говорят люди и животные друг другу. Мне иногда кажется, что она умнее, чем я сам. И в конечном итоге, это я, я, и еще раз я, который сунулся головой, куда не следовало!

— Ты жесток! — заключила Манька, но уже без всякого желания вести разговор. Над горизонтом появился диск луны, и страх вернулся. До прыжка оставались считанные минуты. — Ты проткнул головой Небытие, и понял, что таким образом в него можно совать другие сознания. Правильно ли это, не мне судить, но это неправильно!

— Откуда ты знаешь, что правильно, что нет? — произнес Дьявол, улыбнувшись. — Каждое сознание, считавшее себя Богом, получает возможность стать им. Если им не нравится моя земля, пусть достанут себе другую.

— Но место же занято!

— Ну! — Дьявол пожал плечами. — Небытие тоже пластилин, если с Ним уметь работать. Бездна еще большая…

— Ну ладно, нечисть, а почему праведнику одна участь?

— Однажды один человек с его женой, которым я дал самое лучшее, что у меня было, передали мою землю во владение змею. Это такой вид бесовской твари, которая просила человеческую жену преобразовать материальность одной плоскости к другой. И жена сразу же согласилась. Она захотела владеть всем, чем распоряжался бы и ее муж — самолично. Над его сонной землей она произнесла речь, и проверка показала, что змей укоренился, разделив их плоть саму в себе. Укоренился глубже, чем врос в землю человек.

— Наверное, они правы, — сказала Манька, — У каждого сознания есть шанс стать таким Богом, как ты. Представь, что сознание породило еще одну вселенских масштабов голову.

Дьявол хитро улыбнулся, заметив, что Манька прячет руки, которые начали дрожать.

— Вижу, ты меня достать хочешь, но меня мало интересуют произведения Небытия, которым места в моей вселенной не было и не будет. Если на меня свалиться такой кошмар, — а иначе и быть не может, потому, как я хорошо знаю свои творения! — я об этом подумаю на досуге! Потому и отправляю свои произведения на уровень, выше Неба. Тут в Бога поиграл, теперь там поиграй, — он стал немного серьезнее, сердито добавил, — Возможно, что-то и получилось бы, если бы люди хоть чуть-чуть интересовались моим делом. Манька, — еще раз попросил Дьявол, — помни, что все ужасы Ада преступник получил по заслугам. Будь хладнокровной и голой, как сам черт. Хочу тебе открыть, что утаил: худшее зло и свидетельство неправды твоей — благодатный огонь, который течет по венам. Земля умирает, а червь, который пьет ее, гонит в сознание наслаждение. Худшее зло, которое хранит твоя земля. Оно предназначено вампиру, но в Аду ты можешь выпить его, и тогда другая правда откроется тебе.

— Поняла, — кивнула Манька, которая заметила, что солнце вот-вот сядет. — Ты за меня не переживай, я справлюсь! — успокоила она его.

Старик Борзеевич, который ходил по берегу реки и собирал нетесаные камни, прибавляя их к тем, которые уже были, очевидно, задавшись целью сделать жертвенник небывалых размеров, несмотря на то, что посетителей в Храме не было — Дьявол и Манька оставались единственными, заторопился, и, вываливая камни из подола, переглянулся с Дьяволом. Дьявол заметил, что труды старика напрасны. Но Борзеевич не расстроился, напомнив, что у изб были ноги, и, дождавшись Маньки, он собирался всем Храмом перебраться к людям.

— А я что буду делать? — поинтересовалась Манька, — На службу поступлю? Кем? Залез через половицу, приватизировал избу, жилище мое сделал черте чем, выгнал человека, не прописанного, но все же хозяйкой я себя уже мнила!

При последних ее словах старик Борзеевич напрягся и внимательно подумал о чем-то о своем.

— Да-а, без бумажки мы не люди! Манька, а давай мы избы расплодим! Одну себе возьмешь, во второй я жить буду! И будем поставлять, чтобы не дорого, но не в убыток. Думаешь, не найдется желающих? Да свистни только! — деловито предложил он.

— Ты и так не человек! — усмехнулась Манька, понимая, что Борзеевича понесло. — Живи, сколько влезет, но помни, изба — существо самостоятельное. Ты хоть десять бумажек ей покажи, она читать не умеет, выставит, не успеешь помолиться!

— Так! Это кто поганит Храм Мой? — грозно приступил к допросу Дьявол, испепелив Борзеевича взглядом зажегшихся мертвенно бледным огнем глаз. — Вот из-за таких первейших священников все Храмы прекратили существование! Приходит человек, просит чудо, а какое чудо я могу дать Храму, если его священнослужитель наипервейший, кто ест идоложертвенное?!

Глазки у Борзеевича сразу забегали, он стал маленьким, сжался, напыжился и раскраснелся. Дьявол изменился, и Манька поняла, что время пришло. Руки затряслись еще заметнее, и она уже не сдерживала свой страх. Разом загорелись ветви неугасимых поленьев, освещая Храм изнутри. Распахнулись ворота. Борзеевич как-то сразу осунулся.

— Господи! Я ни к тому! — возопил Борзеевич, падая перед Дьяволом ниц. — Прости кровососущего! Я это к тому, что когда Маня вернется, не сидеть же нам в глухом лесу, к людям надо, да так, чтобы красотой нашей и богатством нашим далеко отстояло у людей сердце от идолов их!

— Мастер Гроб, если ты сейчас не замолчишь, глаза мои извергнут геенну! — пообещал Дьявол.

— Молчу! Молчу! Прости недостойного! — попятился задом старик Борзеевич. — Никаких денег, — прошептал он, прикусив губу, — Никаких домов, никакого достояния! Пусть меня ветер носит по всем весям! Тут мой дом, тут мой лес, водяного с русалками буду приобщать к любви Господней! Вот ведь, сначала отучил от чего-то там, а теперь благодатью на смех поднимает! Дьявол, мать его… и послать некуда!

Дьявол повернулся к Маньке и, тяжело вздохнув, признался, что не понимает, как она сможет любить его в Аду, чтобы Ад проникся ее благостью. Но Манька уже ничего не могла ответить. Зубы ее клацали. .

Наступили вечерние сумерки. Наползла неясная тень.

Храм со стороны входа стал темен, и только силуэт вырисовывался на фоне бездонной синевы угасающего неба. Солнце, закатившись концом диска за край горы, наливалось кровью, освещая бледную, грязновато белую убывающую луну, и два светила зависли над горизонтом противоположно. Как по команде все стихло. Даже кузнечики не издавали не звука. На берегу застыл силуэт водяного, будто он прощался с нею навсегда, тоже полуматериальный.

Борзеевич вошел в Храм первым, следом за ним Манька, замыкая строй, Дьявол.

Алтарь был выложен из темно-красного и светло-зеленого камня в виде восьмиконечной звезды. В центре еще одна звезда, шестиконечная, одним концом она упиралась на восток, другим на запад. Шестиконечная звезда была образована двумя прозрачными кристаллами, внутри которых переливался жидкий белый огонь, по бокам звезды стояли два золотых светильника, на каждом по семи лампад — одна большая и шесть маленьких. Манька мысленно присвистнула, удивившись, как изменился Храм: «Это сколько золота!» — призадумалась она. И где только Дьявол с Борзеевичем его достали, да еще успели отлить светильники! К алтарю от самого входа вела широкая, выложенная серым камнем дорожка. Камни были неровные, и ранили подошвы острыми краями. По стенам на держателях горели ветви неугасимого поленьего дерева.

И все ради нее — красивая смерть…

Борзеевич прошел к Алтарю. У величественного Алтаря в своих простеньких одеждах Борзеевич смотрелся несколько нелепо. Манька не могла до конца поверить, что согласилась на такую авантюру, и все пыталась припомнить, каким образом эти двое сумели ее уговорить. Глаза ее шарили по сторонам, выискивая щель для отступления.

— Это я на время из другого Храма взял, — сказал Дьявол, когда Борзеевич достал из углубления в стене медную чашу и еще один свиток. — Потом на место положу. Храма уже нет, и принадлежности Храма долго никто не достанет.

— А с Храмом что стало? — полушепотом спросила Манька, заметив, что Борзеевич наливает в чашу живую воду и что-то шепчет.

— Там шла очень жестокая борьба между старыми знаниями и новой верой. Жрецы не умели убивать людей, они могли убить нечисть, а человек был для них свят. А вера принесла новые веяния, когда стало все наоборот: нечисть убивать запрещено, а человека сколько угодно. У жрецов был колодец с живой водой. В него они спрятали все сокровища, которые были в Храме. И когда первый человек справил в него нужду — хотел посмеяться над убитыми, трупы жрецов плавали в воде — земля над колодцем замкнула свои уста.

— А зачем туда трупы жрецов сбросили? — удивилась Манька.

— Святые мученики нового Бога просили доказать Старое Ветхое Знание, что в живой воде человек может воскреснуть. А что их воскресать? Они и так живые! Живые родились, живые жили, живыми пришли в мою землю. Безупречная репутация, безупречное служение. Сто раз воскресни, сто раз бы и убили! И на фига им это? Рук нет, ноги рядом плавают, животы вспороты. Так новое училось по-новому использовать чрево: кишками одних, душили других. Типа, по-новому учили жрецов читать чрево. Но живая вода не воскрешает живых людей, если у человека нет ни единого шанса после этого остаться здоровым. В мертвом теле спустя час начинаются необратимые реакции. Это же не вампир, который может воскреснуть безо всякого ущерба. Три дня в гробу, отоспался и шагай себе дальше. Живой водой Йесю не поливали, кол в сердце не воткнули, огнем неугасимым не жгли. Жаль, что прибили не к тому кресту, к которому следовало. Хотя, может, он был сделан из осины… На многие деяния Йеся уже не сподвигнулся, качало его от ветра, но живым, говорят, его видели. Не все, посвященные в тайну. Великий Город Кровей! Исчез народ, выпитый до последнего человека, и мразь от тебя расползлась по всей земле! Но не стоит об этом… Если человек хотел вкусить крови, я не мог не дать ее…. Не отвлекаемся!

Борзеевич славил Бога, стоя у Алтаря, и преподнес еще один сюрприз, который Манька никак не могла себе объяснить. Его пламенную речь она прослушала, не до того ей было, ее поставили в центр звезды, и звезда под ней стала не то прозрачной, не то, как зеркало. В глубине ее, как в водной глади отражалась она сама, и шло какое-то шевеление. Она обратила внимание на Борзеевича, когда тот воздел руки к небу, скосив глазом на Дьявола, который стоял рядом с нею, и торжественно произнес:

— Во имя Живого Бога: Всем Един! Господи, прими свою жертву!

И она с ужасом заметила, что стоит в круге со змеями, которые не могли переползти через его границу. В ее душе стало еще поганее и холоднее, чем тогда, когда она впервые встретилась с волками. Змеи смотрели на нее человеческими лицами, пронзительно, лица их менялись, они шипели и кидались на нее, сплетались в клубок, и будто сливались одна с другой, чтобы стать больше и толще, и другие выползали из пасти.

— Маня, это василиски, не хотят с тобой в Ад, — то ли пошутил, то ли прикольнулся Дьявол, усмехнувшись. Он стоял рядом, посматривая подбадривающе. Ни страха, ни волнения не было в его лице. — Виртуальные червяки, которые в земле людей живут и дырявят ее, как попало…

Старик Борзеевич видимо змей не видел.

Он подошел к Маньке с ножом, безо всякого страха вступил в круг и попросил ее протянуть к нему руку. Потом резанул ее по ладони, смазывая кровью свой лоб и ухо, вывел ее из круга за руку, зажимая рану, и привел к жертвеннику, доставая еще крови, чтобы окропить камни по углам. Содержимое чаши, наполненную землей, высыпал на жертвенник. После чего Борзеевич неопределенно помолился: молитву молитвой назвать можно было лишь условно — он не столько молился, сколько выговаривал Богу, что тот попустил вампиров, и Дьявол, начертав какой-то знак на земле, сообщил Маньке, что в жертву приноситься начаток ее земли. Потом исчез на несколько мгновений, шарахнув с неба молнией, от чего поленья (обычный хворост), сложенные на жертвеннике, тут же загорелись.

После этого Борзеевич налил в чашу живой воды, смешал с мукой, испек лепешку и приказал ее съесть. Манька вдруг почувствовала привкус железа, испытав некоторое угрызение совести, вспомнив, что где-то на чердаке валяется котомка с ее нехитрым железным скарбом. Будто специально напомнили.

Снова появился Дьявол со словами: «Ну, теперь имущая!», подхватил ее и поставил на выступ в стене избы.

Уж как Манька не готовилась, а к чему-чему, к прыжку она как раз была не готова.

Очень не к стати закружилась голова, то ли от напряжения, в котором находилась весь день, то ли Храм на нее так подействовал и всякие глюки, но отступать было поздно. Она смерила расстояние взглядом: высота не превышала двух метров, и она могла просто шагнуть вниз.

«О камень я точно не преткнусь, и ангелы не понадобятся!» — подумала она, хмыкнув.

Внизу камней не было, трава стояла по пояс. Было уже темно, но место под окнами изб она знала, как свои пять пальцев — не раз сиживала на скамеечке, наблюдая, как волки важно прохаживаются между разрастающимся день ото дня смешанным стадом из лосей, оленей, горных белоснежных коз с козлятами, спустившихся с заснеженных гор на тучные зеленые пастбища…

Дьявол парил рядом, и держал ее за шиворот.

И вдруг в лицо ударил такой ветер, будто они стояли не в пяти, а в сотне метров над землей.

Манька перепугалась — если Дьявол ее отпустит, ее подхватит и понесет ветром на все четыре стороны. Но быстрый взгляд в сторону Борзеевича, который стоял неподалеку, засунув руки в дырявые карманы (из которых почему-то никогда не просыпался горох), скрестив пальцы крестиком, она опять обнаружила, что у нее глюки: волосы Борзеевича не трепало ветром и трава стояла не шелохнувшись.

— Смотри! — каким-то не своим голосом, глубоким, пространственным, приказал Дьявол. Казалось, голос его идет от ветра, он разносился на всю округу как звон набата, и проходил сквозь нее, и она слышала его не столько ушами, сколько внутри себя.

— Куда! — крикнула она сквозь усиливающие порывы.

— Смотри! — повторил Дьявол все тем же чужим голосом.

И она стала смотреть. Но то, что ей было нужно, увидела не сразу.

В паре метров от нее, скорее не из-под земли, а откуда-то сбоку заворачивалась воронка, которая становилась все шире и шире, разевая пасть. Там было темно, как в глазах Дьявола, и били молнии, освещая мертвенно бледным светом пространство, которого в принципе не должно было быть.

Она с ужасом уставилась в эту дыру, и вдруг, к еще большему ужасу заметила, что рядом Дьявола нет, но по левую и по правую руку от нее стоят два крылатых существа, или просто крылья за спиной появились, одно красное, как кровь, которую только что добыл из нее Борзеевич, слегка запекшаяся, а другое — грязно-серое, будто им помыли полы, но такие огромные крылья! Манька косила взглядом за спину, понимая, что ангелы все же будут. Не могли же крылья вырасти у нее за ту минуту, что она стояла на выступе!

— Прыгай! Прыгай вниз! — услышала она голос Дьявола отовсюду.

Повиновавшись, Манька изо всех сил зажмурилась и прыгнула…

Глава 4. От бытия до Ада…

Тут птицы не поют, деревья не растут,

И только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут…

Удара о землю не последовало… Манька неслась с огромной скоростью. Слегка мутило, но без тошноты. Звезды пролетали мимо, образуя белый коридор из множества точечных бело-голубых линий. Иногда казалось, что бежит по земле и ноги едва касаются опоры, иногда перепрыгивает через огромные расстояния — дух захватывало. Кружилось пространство, рассеченное сознанием, телом, сгустком энергетической субстанции, или тем, чем она была.

Мысли отсутствовали. Лишь четкое понимание своего «я» и ощущение пустоты вокруг. Полет напоминал путешествия под плащом Дьявола, когда видения приходили к ней, но тогда она оставалась на месте, а пространство вокруг двигалось. Теперь же наоборот — летела она, а пространство оставалось на месте.

Огромное потрясение — но чувство пришло не сразу. Приказное: «Не бойся!» прозвучало отовсюду, прошло волной — и страх ушел: Дьявол был где-то рядом…

Полет вряд ли длился долго. Скорее, ощущение расстояния растянуло время необозримо, которое, как таковое, скорее всего, отсутствовало… Крылья все-таки были. Вели себя, как родные: плавно затормозили, медленно опустив на каменный выступ скальной породы. И остались. Манька пощупала спину. Крылья, одно буро-красное, как запекшаяся кровь, другое грязно-серое, как застиранная простынь, которой перед стиркой три раза помыли пол, висели за спиной. Но на самом деле их не было. То есть, она видела их, и даже могла пошевелить, но руками не нащупала. Обычная спина — и горбик не выставлялся.

«Странно! — подумала она, разглядывая крылья через плечо. Крылья сложились и не мешали. — Откуда они?! Я же не птица!»

Приобретенные крылья напугали ее больше, чем потрясение от полета. Она живо представила себя на земле, и при всем желании порадоваться приобретению, убилась плачевной картиной: люди, без сомнения, за версту станут обходить стороной полуангела-получеловека. После внушения крылья не исчезли: трепыхнулись и освободили место для визуального осмотра местности.

Расстроившись, она осмотрелась по сторонам.

А где… гром и молнии? Где огонь, сера? Манька решительно отказывалась верить, что попала в Ад.

Ну, разве кого-то напугаешь камнями? На земле водились места пострашнее.

Плохая была идея — таскать сюда людей, перестали Дьявола бояться. Вот так ушла праведность из народа! «Исчезал, и будет исчезать», — с сожалением подумала Манька, переживая за друга, которому нечем было удержать свободолюбивый народ. Она пыталась понять его, но, разочаровавшись, ни в одном из объяснений не находила ни малейшей истины. По всему получалось, что запугивал Дьявол одного себя, и права была она, когда подозревала что-то в этом духе…

Прекрасным место тоже не назовешь…

Мрачновато. Тускло…

Воздух здесь необыкновенно плотный, привыкла она не сразу. Вокруг невообразимое, невероятное нагромождение камней, напоминающих уродливые деревья, строения, или высеченных в камне людей, сцепившихся между собой и поедающих друг друга. Как в Храме, когда змеи извивались у ног. Камни и скалы показались ей зловещими.

Ну, хоть что-то…

На гранях каменных разломов натекала красная, как кровь, смола. Ни деревца, ни ручейка, ни былинки — ничего! В нос ударил резкий ядовитый запах, от которого тут же захотелось перестать дышать. Не запах разложения, но вонь… Высоко над головой свесилось небо, напоминая, скорее, каменный свод. И когда она смотрела, почему-то показалось, что небо не над головой, а под ногами. И как будто правильно. Но сразу после этого стало казаться, что она неправильно стоит. На голове. А когда начала смотреть на себя, то по всему выходило, что она стоит нормально, как обычно, и неправильным все-таки было небо. Стоило подумать о небе, и опять — неправильно стояла она…

— Тьфу ты! — используя старое верное средство против Дьявола и его заморочек, Манька плюнула, к своему неудовольствию убедившись, что в Аду Дьявол все тот же — опять обман!