Не входи в эту дверь!

— Я тебе уже сказал… Меня тебе послало небо. Я твой ангел-хранитель. Хотя уже сомневаюсь, стоит ли тебя охранять. Как фамилия этой семейки, которая тебя ждет?

— Ньюстед. И не болтай ерунду, никакой ты не ангел-хранитель. И опасностей тут нет никаких.

— Этого ты знать не можешь. Зато я знаю, — в голосе парня опять зазвучала насмешка, — я очень хорошо знаю лондонские туманы, знаю, как они могут людей околдовать и закружить. Даже если находишься в знакомом месте, можешь потеряться, как в дремучем лесу.

— Я ненавижу эти ваши туманы, — твердо проговорила Нора. — Мне они кажутся сообщниками смерти.

— Это ты неплохо придумала. Сама додумалась?

Сэм шагал рядом, а Нора старалась не отставать.

— Просто я вспомнила о пароходиках на Темзе… И о людях, сбитых автомашинами или…

— Если бы я захотел кого-нибудь убить, — пробурчал Сэм, — я выбрал бы именно такую ночь. Кто бы меня потом признал? Никто нас не видит. И мы ни одной живой души не встретили от самой станции. Даже свет в окнах не разглядишь. Да и из домов на улицу никто не выглянет.

Нора снова немного струхнула и сказала:

— На станции контролер отмечает билеты приезжих.

— Все равно неизвестно, кто откуда приехал. Ты, например, из Лондона, а другой пассажир из другого города. Никто ничего не докажет. Никто нас вместе не видел.

— А может быть, нас кто-нибудь заметил, — пробормотала Нора.

— Нет. Ты сдала билет и одна спустилась с платформы. Никто на нас и не глядел. Ты исчезла бы в темноте, как человек-невидимка. Никто о тебе ничего не узнал бы.

В этот миг, когда ноги у Норы едва не подломились от волнения, она невольно протянула руку и оперлась об угол какого-то дома. Другой рукой быстро нащупала свой чемодан, который держал Сэм, вытащила фонарик и осветила табличку с названием улицы.

— Аскью! Улица Аскью! — радостно выдохнула Нора. — Теперь я сама найду дорогу. Большое спасибо за то, что ты меня проводил и тащил мою поклажу.

— Эта прогулка доставила мне большое удовольствие, — заметил Сэм. — Когда тебе дадут свободный день?

— Я… я не знаю.

— Только не говори, что тебе не дадут выходной. Я знаю, что у всех сиделок есть на это право.

— О какой выходном ты говоришь, если я еще в дом не попала. — Нора была и благодарна Сэму, и злилась на него.

— Ну, обеденный перерыв-то тебе положен. Я должен увидеть, кого я спас от верной гибели, — сказал Сэм и раскатисто захохотал, но на этот раз без всякой издевки.

— Я думаю, что буду свободна с двух до четырех, — сказала Нора и улыбнулась в первый раз за весь вечер. — А возможно, с четырех до шести, если к ним придут гости. Но миссис Ньюстед, кажется, очень больна, и гостей, наверное, у них не будет. Видишь, я сама точно не знаю.

— Все равно я приду к тебе завтра ровно в два.

— В первый день не вздумай являться! Слышишь?

— Нет. Все равно приду, — твердо сказал Сэм. — Ровно в два. Я забыл номер дома…

— Двенадцать.

— Значит, следующий, по правой стороне. Запомни: завтра в два.

Сэм распахнул железную калитку и отдал девушке чемодан.

— Спасибо, — еще раз проговорила Нора. — Я очень благодарна.

Ей ужасно хотелось поскорей вырваться из этой промозглой ночной тьмы, где хочешь не хочешь, надо слушаться незнакомых парней, которые несут всякую чушь. Так хотелось к свету и к теплой печке, в уютный дом, к радушным людям.

Нора быстро побежала по дорожке к дому и впотьмах наскочила на большую ель, которая росла возле самого входа. Вырвавшись из еловых лап, не обращая внимания на зеленые иголки, впившиеся в волосы, она нащупала ногой ступени крыльца и поднялась к двери. Пошарила по стене рукой и нажала на кнопку звонка.

Оно вдруг почувствовала, как у этой заветной двери ее стала бить дрожь. Конечно, было очень холодно. В такую сырую туманную ночь всегда холодно. Ей подумалось, что она не слышала, как ушел Сэм. Может быть, он еще стоит за оградой, чтобы убедиться, что ее впустили в дом.

Нора снова нажала на кнопку и внутри расслышала тихий приглушенный звонок. Ничто не говорило об угрожавшей ей опасности. Она не прислушивалась к своему внутреннему голосу, который ее предупреждал: «Еще есть время вернуться. Не бойся ни тумана, ни незнакомых и опасных улиц. Не входи в этот дом! Беги отсюда! Беги! Беги!»

В отчаянии Нора нажала на кнопку еще раз. Ей хотелось только одного: попасть в теплую комнату, вырваться из ненавистного тумана.

Она не знала, что ее «ангел-хранитель» уже давно ушел, что теперь она была беззащитна, как малый ребенок, изо всех сил стучащий в дверь, которая ведет в страшный мир. Нора этого не знала. Она рвалась к свету, теплу и к обретенной работе.

ГЛАВА II

Нора снова подняла руку к звонку и только собралась в очередной раз нажать на кнопку, как вдруг услышала за дверью легкие шаги. Она замерла, затаила дыхание и лихорадочно соображала, какие слова следует сказать в свое оправдание.

Дверь чуть-чуть приоткрылась.

— Кто там? — спросил кто-то зло и настороженно.

У Норы сердце упало в пятки.

— Я… я сиделка, которую вы ждете. Я никак не могла приехать раньше.

— Вы явились слишком поздно, — ответил недовольный голос.

— Поезд опоздал на три часа из-за тумана. Я знаю, что вам срочно нужна сиделка. Но я не винова… — Голос у Норы сорвался, она не могла говорить. Ей вдруг показалось, что от ее услуг откажутся, потому что дверь захлопнулась. Но тут же она услышала бряцанье цепочки, и дверь открылась.

— Входите, сиделка, — пригласил ее ворчливый голос. — Постарайтесь не шуметь. Больная спит. Если она проснется, то не заснет до утра. Поставьте чемодан на пол, пока я буду запирать дверь.

Человек довольно долго возился у двери, а у Норы на душе было неуютно и тревожно, почти так же, как снаружи, у стен этого дома. Ей вдруг захотелось отказаться от всего и убежать.

Прихожая освещалась только свечой в руках у мужчины, бросавшей слабый свет на стулья, столик и вешалку. Язычок пламени колебался, и черные тени плясали по стенам, подпрыгивая до потолка. На столике лежали письма, адресованные Альфреду Ньюстеду, эсквайру. Человек быстро сгреб письма и сунул в карман, словно боясь, что Нора их возьмет.

— У меня столько хлопот с больной, что я забросил все свои дела, — заметил он, усмехнувшись. — Сейчас, как я вам уже сказал, больная спит и не будет нуждаться в уходе всю ночь. Я не ждал вас так поздно и уже обо всем позаботился. Возьмите свой чемодан. Я покажу вам вашу комнату. Вы, думаю, устали и хотите спать.

— Я готова выполнять свои обязанности, — тихо сказала Нора, с трудом скрывая разочарование довольно странным приемом.

Она продрогла от ночной сырости, не ела с самого утра, а мрачная обстановка этого дома совсем испортила ей настроение. Здесь царил могильный холод, не было ни огня в очаге, ни света в комнатах. Ей подумалось, что нет тепла и в сердцах людей, которые здесь живут.

Может быть, утром ей все покажется иначе, но в те минуты тишина и холод этого, казалось, необитаемого дома действовали на нее угнетающе.

— Вы очень молоды, совсем девочка, — сказал Ньюстед, прерывая мысли Норы.

Она быстро обернулась и ответила:

— Во-первых, вы не просили направить вам старушку, а во-вторых, кроме меня, некого было послать.

— Ладно, не обижайтесь. Я только опасаюсь, что уход за такой больной, как моя жена, не по силам столь юной сиделке, как вы.

Он приблизился к ней со свечой, и Нора смогла его рассмотреть. Лет ему было под сорок, лицо скуластое, бледное, чисто выбритое. Рот небольшой, губы лиловые. Голова почти лысая, брови тонкие, глаза сверкающие. Свечу сжимали большие костлявые пальцы. Взгляд Норы скользнул по его крупной мохнатой руке, и она невольно поежилась, а мужчина спросил:

— Вам холодно?

— Нельзя ли… попросить чашечку чаю? Я сама приготовлю, вы только скажите, где это можно сделать. В поезде мне не удалось поесть.

Немного поколебавшись, он ответил:

— Хорошо. К ужину вы опоздали, а чай — пожалуй. Но сначала я покажу вам вашу комнату. Потом пойдете на кухню пить чай. Там удобнее всего. Иначе можно разбудить Эдель.

Ньюстед повернулся спиной к Норе и стал подниматься по лестнице, ступая легко и бесшумно, как на резиновых подошвах. Поднявшись на второй этаж, он пошел на цыпочках, всем своим видом показывая, что надо соблюдать абсолютную тишину.

Нору удивило, что он отвел ей комнату на самом верху, а не внизу, ближе к больной. Словно угадав ее мысли, он сказал:

— Я хочу, чтобы вы спокойно отдыхали в те часы, когда больная не нуждается в медицинском обслуживании. Если вы поселитесь рядом с ней, она вам не даст покоя. Конечно, не нарочно, не для того, чтобы вам досадить… — Его голос постепенно становился мягче и естественнее. — Вы поймите, она — нервнобольная… Надеюсь, ваша директриса предупредила вас об этом.

— Да, она сказала, что у нее не в порядке нервы.

— Поэтому я и удивился, что ко мне направили такую юную сиделку. Нужен опыт, чтобы ухаживать за такой пациенткой, как моя жена.

Постояв на втором этаже, они поднялись по лестнице еще выше, к мансарде. Ньюстед продолжал говорить на ходу:

— Я хочу вам кое-что объяснить… Врач затрудняется поставить диагноз и точно определить болезнь моей жены. Говорит, что, кроме сердца, ей не на что жаловаться. Но она все время находится в подавленном состоянии. Хотя для этого нет никаких причин. Войну она пережила без потрясений, детей у нас нет, в деньгах недостатка не испытываем… — Тут он поспешно добавил: — Конечно, приходится экономить, ведь болезнь Эдель требует больших расходов. Смешно сказать, но ее раздражает все на свете, она томится от скуки… Эдель не опасно больна, но постоянно сама себя терзает. Ее самая большая беда в том, что она постоянно о чем-то думает. Это — худшее, что может делать женщина. Достаточно того, что думать приходится мужчинам, которые правят жизнью. Если женщина слишком много думает, она может сойти с ума. Она начинает вспоминать прошлое, перебирает каждую мелочь, и в результате ей в голову лезут всякие небылицы и во всем видится что-то подозрительное. Нечто подобное, мне кажется, и происходит с моей бедной женой.

Наконец они остановились перед какой-то дверью, и Ньюстед вставил ключ в замочную скважину. Эта каморка предназначалась, вероятно, для прислуги в те времена, когда строился дом, — лет сто назад. Потолком служил скат крыши, а в глубине узкой комнатушки виднелось круглое окно.

Утром Нора разглядела свое убогое, заваленное хламом жилище со старыми обшарпанными стульями и кроватью.

— Думаю, здесь вам будет удобно, — сказал Ньюстед, зажег керосиновую лампу и поглядел на стены, оклеенные обоями в розовых цветочках. — Мы живем небогато. Да и кто позволяет себе жить в роскоши после войны? К сожалению, моя жена не хочет смириться с таким положением вещей. У Эдели странные представления о жизни и о наших материальных возможностях, я с ней не согласен и не понимаю, чего она хочет. Вы тоже не обращайте внимания на ее россказни и выдумки. Если требовать от жизни больше того, что жизнь может дать, рано или поздно почувствуешь себя несчастным человеком и захочешь обвинить в своей беде другого человека… который вовсе не виноват. Я надеюсь, вы меня понимаете.

— Нет, не совсем, — медленно ответила Нора. — Вы хотите сказать, что ваша жена сумасшедшая?

— Нет, нет, вовсе нет. Просто ее губит черная меланхолия. В прошлом году она хотела кончить жизнь самоубийством. Никаких поводов для этого не было, но всякий пустяк приводил ее в отчаяние, самая маленькая неприятность представлялась ей трагедией. Если, например, сосед с ней на улице не поздоровается, она уже считает, что он ее ненавидит и презирает. Если ей хочется иметь какую-то вещь, которую я не в состоянии купить, она говорит, что я над ней издеваюсь. Она вбила себе в голову, что этот дом ее подавляет и угнетает. Но вы же видите, что у нас самый обычный дом. А она ничего не видит и ничего не хочет понимать. Пишет письма людям, которых и в живых уже нет; звонит по телефону чужим людям, которых называет друзьями… Сплошной бред!

— К ней никто не приходит в гости? Ей, наверное, очень скучно и страшно сидеть здесь одной.

— Она отпугнула всех приятельниц и знакомых. Ей все время казалось, что они против нее что-то замышляют, и не стеснялась им об этом говорить. Понятно, что все ее оставили. То же самое случилось и с прислугой. Если Эдель замечала хоть пылинку в комнатах, если серебряная посуда не была начищена до блеска, она ругала прислугу на чем свет стоит. Конечно, служанки у нас не задерживались. Меня она сделала своим домашним рабом… А мне ведь надо еще и деньги зарабатывать. Знаете, я все-таки доволен, что вы пришли. Даже неплохо, что вы так молоды. Вы, думаю, сумеет развлечь Эдель. Недавно ее навестила соседка, мисс Форбс, но жена наговорила ей дерзостей и выгнала.

— Кто знает, может быть, я ей тоже не понравлюсь, — сказала Нора.

— Но вас  ведь учат в медицинском колледже, как надо обращаться с пациентами. Разве что… Эдель взбредет в голову какая-нибудь новая причуда… Она вообще-то предпочитает общаться со старухами… Но вы не обращайте внимания на ее выходки. Если вам удастся убедить ее, что она не так больна, как ей кажется, и заставить ее встать с постели, вы сделаете больше, чем самый лучший врач со всеми его лекарствами.

— У вашей жены есть родственники? — поинтересовалась Нора.

— Эдель никого не любит, — хмуро ответил Ньюстед. — Но вместе с тем ей нравится каждому что-нибудь обещать за счет другого. И она бывает очень рада, если ей удается поссорить своих близких… Я не зря предупреждаю вас обо всем этом. Будьте начеку. И вот еще о чем я вас попрошу. Вы сами знаете, что не все люди богаты. Постарайтесь внушить ей, что она не должна считать себя несчастной, если у нас нет лишнего фунта стерлингов. Я буду и дальше стараться убедить Эдель, что далеко не у всех женщин есть такой муж, как я, который зарабатывает, в общем, неплохие деньги. А вы попробуйте уверить ее, что ей живется гораздо лучше, чем многим женщинам, и тогда мы поможем ей сделать первый шаг к выздоровлению.

Когда Нора стояла у станции в ночном тумане, ей было неприятно и жутковато; когда ее вел по пустынным улицам таинственный Сэм, ей иногда становилось страшно и хотелось скорее укрыться в гостеприимном доме, но теперь ее душу вдруг охвати такой панический страх, что ей чудились впереди самые немыслимые опасности. Этот мрачный, промозглый дом внушал ужас, этот непонятный говорливый человек был страшен, но больная, которую она еще не видела, почему-то заранее вызывала у нее жалость.

Нора готова была думать, что миссис Ньюстед в самом деле сумасшедшая и даже может поджечь дом. Но что-то подсказывало девушке, что мистер Ньюстед мог сам довести свою жену до помешательства.

Нора вспомнила о Сэме и обрадовалась, что он придет сюда на следующий день. Она его, правда, совсем не знала, но, по крайней мере, он был вполне нормальным человеком.

В этом сумрачном доме, где обязательно должны были жить летучие мыши, обитали какие-то странные люди. Норе казалось, что и жена и муж — оба не совсем в своем уме. Она невольно вздрогнула.

— Тебе холодно? — спросил Ньюстед, вдруг обратившись к ней на «ты» и бросив взгляд на камин, где не было ни одно поленца. — Выпьешь горячего чая и согреешься. Надеюсь, ты захватила с собой пачку чаю? Чего молчишь? Ну, ладно. Я дам тебе на заварку. И сам попью с тобой чайку. Пойду поставлю чайник.

Он шагнул к двери и снова обернулся к молчавшей Норе.

— Не забывай гасить свет, — и протянул ей маленькую электрическую лампочку в двадцать пять свечей. — С тех пор как моя жена заболела, я сам веду хозяйство. Хорошо еще, что иногда соседка помогает. Не задерживайся здесь и быстрее спускайся вниз. Понятно? Этажом ниже есть ванная комната. Но лучше иди прямо на кухню. Ни в коем случае не разбуди Эдель. Надень свои ночные туфли. Да, обязательно надень туфли…

Он криво усмехнулся, кивнул Норе и тихо прикрыл за собой дверь. Ей почему-то подумалось, что этот человек не очень-то обеспокоен болезнью жены, хотя и заботится о ее спокойном сне.

Нора минут пять стояла, не двигаясь с места, и разглядывала голые стены каморки. Потом взглянула на свой чемодан. Ее так обескуражил этот неласковый прием, что она достала из чемодана только самое необходимое: зубную щетку, мыло и расческу.

У стены стоял большой мраморный умывальник. Подойдя ближе, Нора увидела, что умывальник покрыт паутиной и толстым слоем пыли.

— Интересно. Он ждал сиделку, а ни о чем не позаботился. В этой комнате, наверное, сто лет никто не убирался, — пробурчала Нора. — Впрочем, служанки-то у них нет, а больная, как он говорит, не встает с постели…

Она стащила с головы вязаную шапочку, сняла пальто, разгладила руками белое форменное платье, в котором приехала, и направилась на поиски ванной комнаты.

Вспомнив слова Ньюстеда, она спустилась по лестнице на этаж ниже и вдруг остановилась как вкопанная: откуда-то доносились тихие жалобные стоны. Нора прислушалась. Ведь Ньюстед сказал, что его жена спит, и ее нельзя тревожить.

«Наверное, она стонет во сне», — подумала Нора. Однако любопытство взяло верх, она тихонько подошла к комнате больной и приоткрыла дверь.

Перед ней была большая, заполненная тяжелой старинной мебелью комната, тускло освещенная синей лампочкой под абажуром. Окна были наглухо задернуты тяжелыми занавесями. У одного из окон стоял широкий письменный стол. Рядом с массивной деревянной кроватью, где лежала Эдель Ньюстед, находился ночной столик, сплошь уставленный пузырьками с лекарствами.

Несмотря на царивший в комнате полумрак, Нора сразу же поняла, что женщина страдает не выдуманной, а самой настоящей болезнью. У нее были бледные впалые щеки, дыхание тяжелое, пульс неровный (Нор инстинктивно тотчас взяла ее за руку), широко раскрытые глаза горели.

Норе показалось, что больная пытается произнести какие-то слова, но язык ей не повинуется. Будто бы женщина крепко спала после дозы снотворного, а теперь не может прийти в себя. Нора оглядела ночной столик с лекарствами и нашла флакончик с этикеткой, где значилось «Снотворное в таблетках». На этикетке также было написано, что надо принимать по одной таблетке на ночь. Нора поставила флакон на место и обернулась к больной.

Взгляд миссис Ньюстед стал уже более осмысленным, тихий голос с трудом произнес:

— Вы кто? Я вас… никогда не видела.

— Я только что приехала. Опоздала из-за тумана. Вам что-нибудь нужно?

Темные глаза Эдель Ньюстед оглядели комнату.

— А где другая? — спросила она. — Вы знаете, о ком я говорю.

Нора не знала, о ком речь, но ответила, чтобы успокоить свою пациентку: