Бессмертнейшая игра

И она рассказала ей все. По крайней мере все, что могла вспомнить, поскольку минуло уже более двадцати лет и многое с тех пор утратило четкость. Но кое-что она забыть не могла. Не могла забыть рокочущего бас-гитариста и его тату. Не могла забыть кубок, поездку в лимузине, и холод, и резкую пронзающую боль, и смех, и луну, поющую песни..

Она рассказывала торопливо, отчаянно, пытаясь достучаться до сознания дочери. Пытаясь восстановить связь.

Но по мере того, как говорила, видела, как на лице Винд все более отчетливо формируется выражение скепсиса. Ей не удалось убедить дочь. Гораздо больше было похоже на то, что она ее теряла.

— Здесь что-то не так, — с силой закончила Конни.

— Мать! — Винд старалась сохранить терпение, но не очень для этого напрягалась. — Это такой бред, что даже не смешно. Допустим, у него была такая же тату. Ну и что? Вполне возможно, что где-нибудь в Лос-Анджелесе, Чикаго, Сан-Франциско или еще черт знает где живет парень, который на этом специализируется. Что тут такого?

— Винд… прошу тебя, не возвращайся.

— Я обещала.

— Обещай мне, черт возьми! Я твоя мать! Я имею на что-то право! Имею! Я запрещаю тебе ходить туда!

— Ты мне запрещаешь? — изумленно переспросила Винд. — Ты что, совсем спятила? Я совершеннолетняя…

— И сексуально озабоченная! Думаешь только о том, как затащить его на себя и стать рок-шлюхой, вместо того чтобы послушать…

Винд ударила ее — сильно и неожиданно. Конни отреагировала автоматически. Удар в лицо получился такой силы, что Винд отлетела к плите, задела рукой все еще раскаленную сковородку и взвизгнула.

Раскаиваясь, Конни шагнула к ней.

— Винд!..

Но Винд уже не слушала. Она рванулась прочь, зажимая ошпаренную руку и крича на ходу:

— Ты просто ханжа несчастная! Забила мне голову всяким дерьмом о том, какое это было прекрасное время, какая ты сама была замечательная… Из шкуры лезла, чтобы сделать меня такой, как ты, — из-за какой-то вонючей склоки с твоей матушкой, а как только я начала вести себя как ты — тут же взбесилась! В чем дело, мама? Не нравится, что получилось? Во мне от тебя слишком много? Что ж, значит, так тебе повезло! Я буду делать то, что хочу, и ходить туда, куда захочу, и черта ты меня теперь остановишь!

Но Конни уже ее не слушала. Она вытащила из тумбочки под телефоном ящик, битком забитый старыми фотографиями и прочим хламом. Представление Конни о порядке ограничивалось приблизительным знанием о том, где что может быть. Она лихорадочно перебирала бумажки, отчаянно стараясь выбросить из головы диатрибу дочери, и наконец выхватила нужную стопку фотографий.

— Иди посмотри! — позвала она Винд. — Не могу найти фотографию тату, но вот это Рэб. — Она сунула фотографии под нос дочери. Винд мельком взглянула на характерное суровое выражение лица старомодного рокера, но на большее не хватило терпения. Нет, мать может убираться со своей паранойей куда подальше. Выхватив фотографии из руки Конни, она швырнула их на пол.

И ринулась прочь со скоростью и яростью, полностью соответствуя своему имени, не обращая внимания на материнские вопли.

„Хочу отрезать себе л-л-л-ломтик твоей л-л-л-любви-и-и-и! — завывал Вайли Койот, ведущий солист „Академии Мрака“, носясь по сцене в драных, в обтяг, черных кожаных штанах и алых ботинках со страусиными перьями. Его огненно-красная грива раскачивалась из стороны в сторону, как и окружающая толпа. Он прыгал, падал, визжал, драл себя ногтями, подхлестывал, доводя восхищенных тинейджеров до полнейшего безумства.

Винд смотрела это сбоку, из-за кулис. Теперь она официально стала одной из немногих избранных. В руках у нее было две бутылки пива: в одной — „Миллер-лайт“, из которой она прихлебывала, в другой — длинногорлый „Будвайзер“, чтобы дать Вэлу, когда он закончит работать. Или в любой момент, как только он выскочит за кулисы сорвать поцелуй и промочить глотку холодненьким.

Группа доиграла „Ломтик Твоей Любви“, и Руди Валенц, соло-гитарист, стал менять гитары для следующей вещи. Пока помощники подключали инструмент Вэла, она заметила, что он на нее смотрит. Она послала ему воздушный поцелуй, и бас-гитарист кивнул ей и улыбнулся.

Это была странная, кривая, причудливая, кошмарная улыбка. Словно часть его рта была мертва.

Винд ощутила внутреннюю дрожь. Она отвернулась и ушла в раздевалку.

Было нечто такое в этой улыбке… нечто такое, что напомнило ей такую же безумную улыбку, которая мелькнула в той стопке фотографий, что сунула ей мать.

Ее мать, сбрендившая сучка…

— Не становись посмешищем, — произнесла она в пространство, сунула в рот клубничку со стоявшего рядом подноса и отравилась обратно за кулисы досматривать окончание выступления „Академии Мрака“.

Поездка на лимузине в отель стала одним из сильнейших ощущений, которые когда-либо испытывала Винд. Мелкий дождик стучал в ветровое стекло, а водитель, не давая затухнуть ленивой болтовне, рассуждал о том, что могло быть и хуже.

Винд не обращала на эту болтовню никакого внимания. Она сидела на коленях у Вэла, хохотала, дергала его за выпяченный подбородок, в то время как вся остальная группа жадно пожирала ее взглядами. Но Вэл властно обнял ее рукой и усмехнулся:

— Она моя, парни. Вся моя.

Вся его.

Она лежала, свернувшись в клубочек на кровати в гостиничном номере Вэла, и улыбалась. Она даже еще не разделась. Было ужасно забавно смотреть, как Вэл ходит взад-вперед по номеру, прижав к уху мобильник, и о чем-то договаривается. Время от времени покрикивает на своего агента. Ей это нравилось. Вэл никому не даст спуску. Она делала мысленные заметки, планируя приложить его манеру управляться с делами к своей собственной ситуации со свихнувшейся матушкой.

Вэл наконец отбросил телефон и обернулся к ней. Снимая рубашку, он снова улыбнулся той самой жуткой улыбкой. Потом, наставив на нее указательный палец как пистолет, произнес:

— Жди здесь.

На минуту он вышел из комнаты, а когда вернулся…

В руках у него был кубок. Большой серебряный кубок.

Увидев ее гримасу смущения и беспокойства, он вытянулся лицом.

— Что-то не так, детка?

— М-м-м-м, — промычала она, оглядываясь по сторонам, словно ища кого-то. — М-м-м-м… — повторила она вновь.

— Винд. — В голосе просквозила уже неприятная нотка, Винд, в чем дело?

Она неохотно показала на кубок.

— Что… э-э, что ты хочешь, чтобы я сделала? С этим?

— Принес выпить. Это специально для тебя, — восстановив уверенность, пояснил Вэл. — Попробуй. Тебе понравится.

— Я… — Она соскользнула с кровати. — Мне пора идти.

— Куда это, черт побери, ты надумала идти?

— Туда. Отсюда. Не знаю.

— Куда это „туда“? — преградил он ей путь.

И тут в голове раздался предупреждающий крик. У предупреждения был голос матери. Одного этого было бы достаточно, чтобы проигнорировать его, но она поняла, что не может.

— Вэл, — с напряжением произнесла она, — если у тебя есть ко мне хоть какие-то чувства — уйди с дороги.

Он снова усмехнулся своей странной, однобокой улыбкой.

— А если нет?

— Если не уйдешь?

— Нет. Если у меня к тебе нет никаких чувств?

Поколебавшись мгновение, она сделала ложный нырок влево и метнулась вправо. Однако обмануть его не удалось. Вэл жестко схватил ее за запястье, некоторое время они боролись, а потом свободной рукой Винд ухитрилась выбить у него кубок, который покатился по полу. Из него пролилась густая липкая жидкость красного цвета, навсегда испортив ковер.

Нырнув под растопыренными руками, она добежала до двери, распахнула и уже была готова выскочить в коридор, но его сильная рука ухватила ее за волосы и дернула на себя. От жуткой боли в заломленной шее она выпустила дверную ручку. Дверь закрылась, но не до конца, оставляя ей надежду на то, что можно будет заорать и привлечь внимание окружающих. Но он крепко зажал ей рот ладонью.

— Не надо было тебе пытаться сбежать, — хрипло прошептал он ей в ухо, волоча обратно к кровати. — Это могло быть забавно. Это могло быть очень забавно. Тупая сучка. Тупая, тупая…

Внезапно в комнате резко стемнело. Вэл обернулся в Я поисках настольной лампы, что стояла ближе к двери. Но лампы на месте не оказалось.

Но в следующее мгновение она перекрыла ему поле видимости и врезалась между глаз, отчего он зашатался, а из огромной рваной раны на лбу хлынула кровь.

— Отпусти ее, ублюдок! — заорала Конни и замахнулась я лампой еще раз. На этот раз удар пришелся в висок. Оборачиваясь вокруг своей оси, он рухнул на пол.

Винд наклонилась над ним. Конни не выпускала из трясущихся рук настольную лампу. Волосы слиплись, мокрая одежда прилипла к телу. Очевидно, шофер оказался прав: дождь усилился.

Вэл стонал на полу, зажимая руками рассеченный лоб. Винд, осознав правоту Конни, смотрела на Вэла со смятением и отвращением. Но Конни была спокойна, о Боже, теперь она была спокойна.

— Привет, Рэб, — сказала она.

Вэл взглянул на нее, и в его реакции нельзя было ошибиться. Он не просто откликнулся на ее голос; он среагировал на это имя.

— Помнишь меня? — ледяным тоном продолжила Конни.

Вместо ответа он рванулся вперед, ухватился за болтающий шнур лампы и дернул ее на себя что есть сил. Конни не удержала свое орудие. Лампа со звоном покатилась по полу Женщины взвизгнули и ринулись прочь из комнаты.

Конни, схватив Винд за запястье, неслась по коридору. Скорость ошеломила Винд. Боже, старая тетка, оказывается, еще умеет бегать! Конни тащила за собой дочь и думала, что рука просто вырвется из плечевого сустава.

— Назад! — рычал за спиной разъяренный Вэл-Рэб, но они не обращали внимания. Они бежали, бежали так быстро, как только могли. Они даже на остановились у лифта, метнувшись вниз по лестнице. Все пролеты с третьего этажа они пронеслись в жутком смертельном спринте, скользя, спотыкаясь, перепрыгивая через ступеньки. Они уже были на первом этаже, когда высоко наверху грохнула дверь и Вэл заорал вслед:

— Не смейте убегать! Не смейте убегать!

Этот настоятельный совет не задержал их и на долю секунды. Вылетев их входной двери на автостоянку и пробежав около десяти ярдов, Конни вдруг резко остановилась.

— Черт! Где я ее оставила?

— Где ты ее оставила? Где твоя машина?! Мать, о Господи, ну ты всегда так! Терпеть не могу! Я…

Входная дверь с грохотом распахнулась. Они увидели Вэла, который стоял, стиснув кулаки. На искаженном лице застыла ухмылка, больше всего напоминающая звериный оскал.

Они побежали.

Он бросился вдогонку.

Дождь лил как из ведра; молнии полосовали небо, раскаты грома напоминали рык разгневанного бога. Конни и Винд пересекли служебный проезд, ведущий к отелю. Вэл уже настигал их, размахивая чем-то, зажатым в руке.

Нож. Клинок.

Конни почувствовала, как стянуло кожу в том месте на шее, словно ее проткнули. Ей казалось, что она даже ощущает, как быстро капает кровь — кап-кап-кап…

Впереди появилась эстакада — переход через большое шоссе, проходящее мимо отеля. Дождь лил стеной. Конни споткнулась. Винд подхватила ее; теперь уже она пыталась тащить мать вперед. Конни прижала руку к груди. Дыхание перехватило.

А Вэл уже был здесь, рядом, и замахивался ножом на Конни. Она увернулась, но острие пропороло рукав. Покачнувшись, она ударилась спиной о бетонное ограждение эстакады. Под ногами, внизу, в мокром асфальте плясали огни проезжавших автомобилей.

Он подступил к ней снова. Ей удалось ухватить его за запястье, выворачивая изо всех сил руку, сжимавшую нож. Но он оказался намного сильнее, и уже клинок маячил в дюйме от ее лица. Он криво усмехнулся…

Она вывернулась, выбрасывая нож вверх, и лезвие рассекло ему подбородок. Кровь брызнула пульсирующими толчками прямо в лицо Конни. Она моргнула, закашлялась, издала звук отвращения. Но Вэл, похоже, этого не заметил. На его лице по-прежнему застыла эта идиотская ухмылка.

Внезапно ухмылка сменилась выражением замешательства. Винд, верхняя часть туловища которой тоже была разукрашена кровью Вэла, стояла прямо под ним. Нагнувшись, она схватила его за ноги и толкнула назад что было сил. Этого движения хватило, чтобы он потерял равновесие. Вэл с воплем перевалился через ограждение эстакады.

Он падал на шоссе, размахивая руками. Но до асфальта долететь ему, по сути, было не суждено. За мгновение до встречи с землей его тело перехватил несущийся могучий грузовик. Кабина врезалась в него, распластав крик, не говоря уж о самом теле.

Водитель ударил по тормозам, покрышки огромного грузовика протестующе завизжали. Но этого, разумеется, было далеко не достаточно. Тело Вэла полностью исчезло пол бесконечными рядами колес.

Конни и Винд в ужасе наблюдали за происшедшим. Внезапно небо расколола пурпурно-красная молния. И раздался вопль, какого они не слышали никогда в жизни. Вопль, исходящий из глубочайших глубин человеческой расы, полный ужаса, злобы и всего того, что человек предпочел бы забыть навсегда. Ослепительный свет, казалось, льется отовсюду.

Конни чувствовала, как он наполняет ее, пронизывает все ее существо, а затем возник тот самый омерзительный запах, который она помнила из далекого прошлого. Запах паленого. Все вокруг словно залило на мгновение красным цветом, и этот цвет запечатлелся в душе — как вспышка фотолампы оставляет свой след на сетчатке глаза. И она поняла, что в отличие от фотографических ощущений этот след останется в ней навсегда.

Дорога домой прошла в абсолютном молчании. Они лишь часто бросали друг на друга мимолетные взгляды. И каждая была убеждена, что прекрасно представляет, что хотела бы сказать другая.

Я предупреждала тебя, Винд! Я предупреждала и говорила тебе, но ты не слушала. Материнское чувство что-нибудь да значит. Но ты — ты мне не поверила, и я спасла твою несчастную задницу, глупая маленькая сучка. — Винд была уверена, что мать именно так думает. И за это ее ненавидела.

Но она ошибалась.

А Конни — Конни не сомневалась, что Винд думает так: Я могла с этим сама справиться, мать! У меня все было под контролем! Ты влезла, хотя я тебя об этом и не просила, ты просто тащилась за мной до отеля, мать, ты попросту следила за мной.

А кроме того, это ты заставила меня это сделать, ты втолкнула меня в эту ситуацию. Ты заставила меня, ты практически спровоцировала меня, и ты сама во всем виновата.

Но и она ошибалась.

Но не сказали — и не узнали.

Как только приехали домой, Конни отправилась в ванную и провела там, казалось, годы. Но наконец все с себя смыла и перешла в спальню. Винд после нее тоже пошла принимать душ, но, встретившись в коридоре, они не обменялись ни словом.

Обе лежали в своих благопристойных постелях, а буря не только не стихала, но становилась все сильнее и громче. Конни слушала, считала секунды между вспышками молний и раскатами грома, пытаясь определить, насколько близко гроза. Тут полыхнула особенно ослепительная вспышка, и почти одновременно — не прошло и секунды — окружающий мир словно взорвался. Она лежала в ужасе, уверенная, что очередная молния залетит к ней прямо в окно. Она села, глядя через комнату в зеркало, висевшее на стене, и когда молния полыхнула в очередной раз, увидела две вещи.

Она увидела в зеркале свое отражение… и кровь, которую она так тщательно смывала. Лицо оказалось полностью в крови, словно вода и не прикасалась к нему. Пропитав кожу, пропитав мозг, кровь пропитала ее всю насквозь.

Это было первое.

Второе оказалось не намного лучше.

Это был тот, кого Винд называла Вайли. Он стоял настолько близко, что она вполне могла прикоснуться к нему. Хотелось закричать, соскочить с кровати, бежать к телефону, вцепиться ему в глотку — черт побери, сделать хоть что-нибудь. Но она сидела как парализованная. Она попробовала крикнуть, но голосовые связки перехватило.

— Я тебя помню, — произнес Вайли Койот. Голос у него оказался на удивление мягким, почти нежным. — Да-да, помню… Когда Вэл еще был Рэбом, я был… как там его… Да, Билли Бобом! Для меня это было не лучшее время. Ну что поделать. Но я помню всех вас, девчонок, — на протяжении десятилетий. Вэл никогда не помнил, но так уж он был устроен. Он нам никогда не нравился, честное слово — ты это должна понять. На самом деле мы как бы рады, что его не стало.