Спенсервиль

Кит отвернулся от окна, спустился вниз, взял свои сумки и снова поднялся с ними на второй этаж. Он вошел в комнату, которую когда-то занимал вместе с братом, и бросил свой багаж на кровать.

В комнате стояла дубовая мебель, полы были из обычной сосновой доски, стены белые, оштукатуренные. На полу лежал коврик домашней вязки, который был старше Кита. Обычная комната фермерского мальчишки, не менявшаяся с конца прошлого века и до самого последнего времени: лишь несколько лет назад в здешних краях вошло в моду покупать в магазинах, торгующих уцененными вещами, всякий хлам.

Перед отъездом из Вашингтона Кит набил свой «сааб» тем, что могло ему понадобиться и что ему просто хотелось прихватить с собой; и таких вещей оказалось в общем-то немного. Несколько коробок со всякой всячиной, по большей части спортивными принадлежностями, он отправил сюда отдельно, и они еще не пришли. Мебель, что стояла в его квартире в Джорджтауне, он пожертвовал перед отъездом местной церкви. Так что теперь он чувствовал себя не слишком обремененным каким-либо имуществом.

Дом строился в те времена, когда еще не получили распространения стенные шкафы и комнаты-кладовки, и потому в комнате стояли два больших шкафа, один — его, а другой — брата. Кит открыл тот, что принадлежал когда-то Полу, и принялся первым делом распаковывать и убирать в шкаф свои военные причиндалы: форму, ботинки, коробочку с медалями и другими наградами и, наконец, свой офицерский палаш. Потом принялся разбирать и раскладывать по местам то, что было связано с последним его родом занятий: пуленепробиваемый жилет, автоматическую винтовку М-16, «дипломат» со встроенными в него всевозможными хитроумными шпионскими принадлежностями, а также девятимиллиметровый пистолет «глок» с кобурой.

Приятно все-таки, подумал он, засунуть все это подальше и больше не видеть — в прямом смысле слова сложить оружие.

Он взглянул на содержимое шкафа и задумался, есть ли в том, что он только что сделал, какой-то особый смысл, и если да, то в чем он заключается.

Когда Кит учился в колледже, его захватила история про Цинцинната[4], римского воина, государственного деятеля и агрария, жившего в те времена, когда Рим еще не превратился в империю. Этот человек, спасший еще не успевший как следует встать на ноги город от вражеской армии, принял власть лишь на то время, которое понадобилось для восстановления порядка, а потом снова возвратился в свое имение и к сельскому труду. Живя в Вашингтоне, Кит часто проходил мимо «особняка Андерсона», солидного вида здания на Массачусетс-авеню, в котором размещалось «Общество цинциннатиев», и всякий раз думал о том, что, наверное, и у его членов жизнь складывалась по тем же правилам, что и у древнего римлянина, давшего этому обществу свое имя. Вот он, думал тогда Кит, по сути, идеал — будь то древнеримский или американский — государственного устройства: аграрная республика. Когда необходимо взяться за оружие, то создается милиция из граждан, а когда враг разбит и побежден, все снова расходятся по домам.

Но в Америке после 1945 года все пошло совсем не так, и за последние полвека война стала образом жизни. И тот Вашингтон, из которого он только недавно уехал, был городом, пытающимся как-то совладать с последствиями победы, по возможности уменьшить ее издержки.

Кит закрыл створку шкафа.

— Конечно, — проговорил он. Потом открыл второй шкаф и повесил в него два сшитых на заказ итальянских костюма, которые, как он решил, ему еще пригодятся. Туда же он повесил и смокинг, улыбнувшись при мысли о том, насколько чужеродной выглядит тут эта вещь, и кое-что из повседневной одежды, сделав себе в памяти отметку, что надо будет зайти в магазин и купить обычные джинсы и простые рубашки.

Если уж вспомнить о Древнем Риме, подумал Кит, то сам он в чем-то походит сейчас на Цезаря: тоже сжег за собой все мосты, хотя и не уверен, сможет ли он провести оставшуюся часть жизни на этой ферме. Все будет зависеть от того, кем на самом деле стал сейчас Кит Лондри.

В мыслях своих он до сих пор видел себя простым деревенским мальчишкой, несмотря на свое высшее образование, на то, что он много поездил, что ходил теперь в сшитых на заказ костюмах, свободно владел несколькими иностранными языками, самыми экзотическими видами оружия и раскованно чувствовал себя с самыми экзотическими женщинами. И, где бы он ни оказывался — в Париже, Лондоне, Москве или Багдаде, — он до сих пор все еще казался себе немного деревенщиной. Впрочем, возможно, что ему это действительно только казалось, а на самом деле он стал совсем другим человеком. И если это действительно так, то он приехал не туда, куда ему нужно. Но все-таки он проведет некоторое время тут, в Спенсервиле, и если ему начнут нравиться ужение форели, церковные собрания и мероприятия, местное отделение ветеранов войны и болтовня ни о чем при встречах со знакомыми в местном хозяйственном магазине, то он здесь и останется. А если нет… ну что ж, в Вашингтон он все равно уже вернуться не сможет. Большую часть своей жизни он провел в непрестанных разъездах; это, наверное, и есть самое подходящее для него место: везде и одновременно нигде.

Кит обратил внимание, что постель застлана чистым бельем, поверх которого лежало стеганое одеяло, — это явно постаралась тетя Бетти, — и тут до него дошло: она помнила, что его комнатой была именно эта, и она не возвысила его до главной, родительской спальни. Эту же комнату занимал и его отец, когда сам был мальчишкой, а до него, тоже мальчишкой — Дед Кита по отцовской линии, так что, наверное, тетя Бетти решила, что и Кит должен спать именно тут до тех пор, пока не повзрослеет. Он улыбнулся.

Кит спустился по лестнице и зашел в просторную, какие всегда бывают в деревенских домах, кухню. За круглым столом могли свободно разместиться десять человек: вся семья, работники, помогавшие на ферме, и кто-нибудь из соседских ребят, кто оказался бы в доме во время обеда или ужина. Кит открыл холодильник и обнаружил в нем практически все самое необходимое, за исключением пива. Многие из окрестных фермеров были убежденными трезвенниками, да и округ в целом, хотя его и нельзя было назвать совсем непьющим, тоже в общем-то не купался в алкоголе. Во время своих редких наездов сюда Кит считал это просто местной причудой; но если жить здесь постоянно, то такая причуда вполне может стать для него проблемой. Хотя, с другой стороны, из всех его проблем эта будет, пожалуй, самой простой.

Он сходил в гостиную, достал из одной из привезенных с собой коробок бутылку виски, снова вернулся на кухню и плеснул себе в стаканчик, добавив туда же немного воды; из-за того, что стаканчик был пластмассовым и голубого цвета, напиток в нем стал казаться зеленым.

Он уселся за большой круглый стол, на свое обычное место, и огляделся. Помимо отца, матери, Пола и Барбары, в их доме жил еще дядя Нед, младший брат отца Кита; обычно за столом дядя Нед сидел как раз напротив Кита, и он до сих пор хорошо помнил, какой у дяди бывал усталый вид после целого дня работы на ферме и как тот тихо, почти неслышно ел. Нед был фермером до мозга костей, серьезным, хотя и не лишенным чувства юмора человеком, тем, кого принято называть «дитя земли», и мечтал он только о том, чтобы жениться, завести и вырастить детей, растить урожай, чинить то, что нуждается в ремонте, а по выходным поудить немного рыбу, чем он занимался со своими племянниками, надеясь, что когда-нибудь их сменят его неродившиеся пока сыновья.

Когда дядю Неда призвали в армию, Киту было около десяти лет, и он помнил, как однажды дядя появился на ферме в военной форме. Через несколько недель после этого случая Неда отправили на войну в Корею, откуда он так и не вернулся. Его вещи переслали им домой, и они так и лежали на чердаке. Кит, еще когда был мальчишкой, рылся в этом сундучке, а однажды даже примерил зеленую парадную форму.

Забытая война, забытый человек, позабытые жертвы. Кит помнил, что, когда пришла похоронка, его отец плакал; странно, однако, что с тех самых пор имя Неда в их доме больше никогда не вспоминали.

Наверное, подумал Кит, последний из тех, кто пал во Второй мировой войне, принес себя в самую последнюю осмысленную жертву; а все остальное после этого было уже только политиканством, в ходе которого помешавшиеся на власти деятели играли жизнями людей. Может быть, теперь мы начинаем это понимать, подумал Кит. Он посмотрел на место дяди Неда, пустующее уже около сорока лет, и запоздало, но искренне проговорил:

— Я без тебя скучаю.

Кит допил виски и налил себе еще. Он подошел к экранной двери и выглянул в погруженный во тьму сад. Ветер дул теперь сильнее, на западе снова сверкнула молния, и вслед за ней послышался гром.

Он почувствовал запах дождя прежде, чем услышал его шум, а шум услышал раньше, чем увидел сам дождь. Как же много всего того — образов, звуков, запахов, — что глубоко запечатлевается в памяти человека еще прежде, чем ему исполнится восемнадцать лет, подумал Кит. Каким суждено быть человеку в его зрелые годы, предопределяется уже тогда, когда у него нет еще ни малейшей возможности как-то управлять тем, что происходит вокруг, влиять на это или хотя бы просто понимать происходящее. Неудивительно, продолжал размышлять он, что некоторые старики становятся опять похожими на детей: все открытия детских лет, испытанное в эти годы удивление, первое столкновение со страшной тайной смерти, первое пробуждение любви и влечения навечно закрепляются на чистом листе, записываются на него самыми яркими красками. Самый первый сексуальный опыт настолько потрясает и разум, и все чувства, что большинство людей помнят его совершенно ясно и отчетливо и двадцать, и тридцать, и шестьдесят лет спустя.

Энни.

Ну вот, подумал он, все его странствования и скитания в конце концов снова привели его домой. Во время них он повидал королей и замки, цветущие города и рвущиеся к небу храмы, войны и смерть, голод и болезни. Интересно, жив ли еще пастор Уилкес? Ему бы хотелось рассказать пастору о том, что он видел тех четырех всадников, о которых говорится в Апокалипсисе[5], и не просто знает теперь их имена — ему известно, кто они такие. Эти всадники — мы сами.

Но Кит за время своих странствий видел также любовь и сострадание, мужество и порядочность. И сейчас, наедине с собой, сидя за этим столом на своем обычном месте, он вдруг почувствовал, что дорога его странствий еще отнюдь не окончена, что его очень скоро снова ожидает нечто интересное и захватывающее.

Двадцать пять лет тому назад он вышел из этого дома, спустился с парадного крыльца и вошел в мир. За эти годы он намотал по свету не меньше миллиона миль, у него было столько женщин, что он не смог бы теперь вспомнить имен и половины из них, даже если от этого зависела бы его жизнь. Но всегда во все трудные минуты, днем или ночью, во время долгих рейдов по страшным и опасным местам, в джунглях Азии или в проходных дворах Восточной Европы, в те мгновения, когда ему казалось, что смерть уже близка, он всегда и неизменно вспоминал Энни.

Глава четвертая

Энни Бакстер проснулась, но продолжала просто лежать в постели. Вспышки молний освещали темную комнату, озаряя ее ярким, ослепительным светом; от грома, казалось, весь дом ходил ходуном. У кого-то из соседей завыла среагировавшая на грозу сирена охранной сигнализации, на улице лаяли перепуганные собаки.

Энни лежала и вспоминала только что приснившийся ей сон. Сон был на сексуальную тему и сильно расстроил ее, потому что главным действовавшим в нем лицом оказался Клифф, тогда как им должен был бы быть Кит. Во сне она стояла совершенно обнаженная перед Клиффом, который, наоборот, был полностью облачен в свою форму. Он улыбался — нет, просто смотрел на нее злобно и с вожделением, а она пыталась прикрыть наготу руками.

Тот Клифф Бакстер, что явился ей во сне, был моложе и лучше сложен, чем тот, за которым она была сейчас замужем. Расстроило ее и то, что во сне вид Клиффа подействовал на нее возбуждающе, и с этим чувством она и проснулась.

Кит Лондри и другие мужчины, которых она знала до замужества, были лучшими и более внимательными любовниками, чем Клифф, в том смысле, что они были готовы экспериментировать и стремились доставить ей удовольствие. Клифф же, напротив, и раньше, и теперь всегда стремился в сексе только к самоутверждению и доминированию. Энни признавалась себе, что поначалу на нее это действовало так же возбуждающе, как и в сегодняшнем сне; однако в последнее время грубость и эгоизм Клиффа в сексе стали оставлять у нее ощущение неудовлетворенности, того, что ее просто используют, а иногда еще тревоги и беспокойства. Но все-таки она помнила и то время, когда ее саму влекло к Клиффу и она возбуждалась очень легко и быстро.

Энни чувствовала себя сейчас несколько виноватой из-за того, что когда-то ей нравились подобные садистско-сексуальные отношения с Клиффом, а еще из-за того, что она до сих пор могла вспоминать эти отношения или видеть их во сне, не испытывая при этом ни отвращения, ни содрогания. Совсем даже наоборот — как сейчас, когда она проснулась после этого сна с ощущением влажности в паху. Надо забыть об этом сне и о подобных мыслях, забыть раз и навсегда, подумала она.

Она взглянула на стоявшие рядом с кроватью часы. 5 часов 16 минут утра. Энни встала, накинула халат, спустилась на кухню и налила себе чаю со льдом. Немного поколебавшись, она все же сняла трубку висевшего на стене телефона и набрала номер полицейского участка.

— Сержант Блэйк. Слушаю вас, миссис Бакстер.

Она знала, что когда звонит в полицию, то номер звонящего, его имя и адрес высвечиваются автоматически на каком-то экране, и ей это очень не нравилось. Клифф по большей части не приемлил всевозможные технические новинки и изобретения, однако он интуитивно чувствовал те возможности, которые открывали самые зловещие приспособления в духе Оруэлла, и охотно оснащал ими полицию Спенсервиля, которая во всем остальном оставалась на уровне каменного века.

— У вас все в порядке, миссис Бакстер?

— Да. Я просто хотела бы поговорить с мужем.

— Э-э… его сейчас нет, он на патрулировании.

— Ну хорошо, я позвоню ему в машину. Спасибо.

— Погодите немного, может быть, он… Мне недавно не удалось с ним связаться. Из-за грозы, наверное. Я постараюсь вызвать его по радио и передам, чтобы он позвонил вам. А мы вам чем-нибудь можем быть полезны?

— Нет, вы и так много делаете. — Энни нажала на рычаг и тут же набрала номер машины Клиффа. После четырех гудков записанный на автомат голос ответил ей, что звонок не проходит. Она повесила трубку и спустилась в полуподвальный этаж. Половину его занимала прачечная, а вторую половину — комната Клиффа, застеленная коврами и отделанная сосновыми панелями. Клифф любил, демонстрируя гостям дом, показывать в сторону прачечной и говорить: «Ее кабинет», а потом тыкать пальцем в сторону своей комнаты и добавлять: «А это мой».

Она вошла в его кабинет и включила свет. Со стен на нее смотрела стеклянными глазами дюжина звериных голов, на их мордах застыло подобие улыбки, как будто они были счастливы, что их убил не кто-нибудь, а сам Клифф Бакстер. То ли таксидермист, то ли ее муж, но кто-то из них явно страдал мрачным чувством юмора: а может быть, и тот и другой вместе.

На полке щелкнуло и заговорило полицейское радио — одна из патрульных машин переговаривалась с участком. Их разговор был слышен ясно и отчетливо, гроза почти не мешала. Никаких упоминаний о Бакстере со стороны сержанта Блэйка Энни не услышала.

Она в задумчивости посмотрела на прикрепленный к стене стеллаж с оружием. Здесь было около дюжины ружей и дробовиков, соединенных между собой проволочным тросом, конец которого был пропущен через металлическую скобу, завязан петлей и заперт на массивный висячий замок.

Энни зашла в домашнюю мастерскую, взяла ножовку по металлу и вернулась к стеллажу с оружием. Она натянула трос потуже и принялась перепиливать его. Проволока поддалась, потом переломилась, и Энни вытянула ее, высвободив ружья. Она выбрала двустволку «браунинг» двенадцатого калибра, отыскала в ящике патроны и вставила в каждый из стволов по тяжелой гильзе, увенчанной стальной пулей.

Энни повесила дробовик на плечо и поднялась по лестнице на кухню. Тут она положила двустволку на кухонный стол и налила себе еще стакан чаю со льдом.

Телефон на стене зазвонил, и она сняла трубку:

— Да?

— Привет, малышка. Ты меня искала?

— Да.

— Ну, что там у тебя стряслось, красавица?

По легкому потрескиванию в трубке она поняла, что он звонит из машины.

— Я не могла заснуть, — ответила она.

— Черт возьми, пора уже вставать и приниматься за дела. Что там у нас на завтрак?

— Я думала, что ты позавтракаешь по дороге в закусочной, — сказала она и добавила: — Там ведь лучше готовят, чем я.

— С чего это ты взяла?

— Ты сам так говоришь. И твоя мать.

Он расхохотался.

— Послушай, я в пяти минутах от дома. Ставь кофе.

— Где ты был ночью?

Наступила пауза, длившаяся не больше чем полсекунды, потом он ответил:

— Я не желаю выслушивать подобные вопросы. Ни от тебя, ни от кого другого. — И повесил трубку.

Она села за стоявший на кухне стол и положила дробовик себе на колени. Потом отпила немного чаю и стала ждать.

Минуты тянулись медленно.

— Так, значит, миссис Бакстер, — проговорила она, — вы решили, что в дом кто-то залез?

— Да, — ответила она, — совершенно верно.

— Но следов взлома нет, мадам; и, кроме того, вы знали, что муж уже едет домой. К тому же, мадам, вам пришлось перерезать проволоку, а это можно было сделать только заранее, до того как вы услышали шум у двери. Похоже, что вы все подготовили, устроили засаду и поджидали его.

— Чепуха. Я любила мужа. Его все любили.

— Ну, лично я не знаю никого, кто бы его любил. И уж меньше всех могли его любить вы.

Энни мрачно усмехнулась.

— Совершенно верно. Я его поджидала и разнесла этого борова так, что от него только клочья полетели. Ну и что?

Энни подумала о Ките Лондри, о том, что он, может быть, мертв и лежит сейчас в похоронном бюро Гиббса. «Простите, миссис Бакстер, это зал номер два, тут лежит некий мистер Лондри. А мистер Бакстер в зале номер один, мадам».

Но что, если Кит жив? Это бы что-нибудь меняло? Пожалуй, лучше не торопиться и выяснить все наверняка. И как быть с Томом и Венди? Клифф ведь все-таки их отец. Она заколебалась в нерешительности и подумала, а не положить ли ей двустволку на место, обратно в подвал; она бы и положила, но только он ведь все равно увидит перепиленную проволоку и поймет, в чем тут дело.

По гравийной дорожке к дому подъехала полицейская машина. Энни услышала, как открылась и захлопнулась дверца, потом послышались приближавшиеся к крыльцу шаги, и наконец в окно задней двери она увидела, как он вставляет ключ в замок.

Дверь открылась, и Клифф Бакстер вошел в темную кухню; на фоне горевшей снаружи над задним крыльцом лампы был виден только его силуэт. Он вытер лицо и руки носовым платком, потом понюхал кончики своих пальцев и повернулся в сторону раковины.

— Доброе утро, — проговорила Энни.

Он резко обернулся и стал всматриваться в темную нишу, туда, где сидела за столом Энни.

— А-а… вон ты где. Что-то я не чувствую запаха кофе.

— Естественно. Ты ведь нюхаешь пальцы. Ответа не последовало.

— Включи свет, — сказала Энни.

Клифф вернулся назад к двери, нащупал выключатель — лампы дневного света замигали и осветили кухню.

— Ну что, леди, у вас какие-нибудь проблемы? — спросил он.

— Нет, сэр, это у вас проблемы.

— У меня нет никаких проблем.

— Где ты был?

— Кончай эту бодягу и ставь кофе. — Он сделал несколько шагов по направлению к холлу.

Энни подняла ружье с колен и положила его на стол, направив стволами в сторону Клиффа.

— Стой. Вернись.

Клифф уставился на двустволку, потом мягко проговорил:

— Сними палец со спускового крючка.

— Где ты был всю ночь?

— На работе. На работе, черт побери. Зарабатывал нам на жизнь. Не ты же ведь этим занимаешься.

— Мне не дозволяется устроиться на обычную работу. Мне позволено лишь работать на общественных началах в лавке при больнице наискосок через улицу от полицейского участка, там, где ты можешь за мной постоянно присматривать. Ты что, забыл?

— Дай-ка мне это ружье, и забудем обо всем, что сейчас было. — Он нерешительно сделал шаг в ее сторону и протянул руку.

Энни встала, подняла двустволку к плечу и взвела сразу оба курка.

Резкие металлические щелчки заставили Клиффа попятиться назад к двери.

— Эй! — Он выставил перед собой руки, как бы пытаясь защититься. — Послушай, лапочка… это же… это очень опасно. Тут очень чувствительный спуск… чуть дыхнешь, и он сработает… отведи-ка его в сторонку…

— Заткнись. Где ты был ночью?

Он глубоко вздохнул и заговорил, тщательно контролируя свою интонацию:

— Я же тебе говорю. Автомобильные аварии, несколько машин столкнулись, мост через Хупс пришлось закрыть, всю ночь названивали какие-то ударившиеся в панику вдовы…