Помоги проекту - поделись книгой:
В самом деле, так ли? Ведь ничего не произошло, а обязательно должно было произойти. Ведь с теми кораблями происходило? Что угодно, но что-то происходило. А с «Одиссеем» — нет. В чем же дело? Кто ему мешает?
И внезапно он понял. Мешал он сам, Валгус. И некоторые качества, которыми обладал Одиссей. Кораблю было запрещено развивать скорость, а вернее, давать двигателям нагрузку больше определенной, пока на борту находились люди. Естественно, вездесущая техника безопасности успела и здесь совершить свое. И вот честный Одиссей докладывает о том, что двигатели на пределе — на пределе, предусмотренном для полета с гарантированной безопасностью людей. Собственно, такими и должны быть все полеты. Но не этот. Здесь речь идет не о безопасности. О куда более важных вещах идет разговор.
«Что же, Одиссей, я знаю, где эта техника безопасности у тебя помещается… Не будь меня — она выключилась бы автоматически, а уж раз я оказался здесь, окажу тебе эту небольшую услугу. Страшновато, конечно, но ведь зачем-то я остался с тобой?»
Он протянул руку к переключателям. Нужная скорость — вот она, рядом.
«Мы сейчас погасим безопасность, извлечем скрытый резерв и пустим его в ход…
Может быть, именно после этого мы и полетим сразу во все стороны? Неизвестно. Ясно лишь, что до сих пор мы целы — взрыва не произошло. Включаем? Еще подумаем. Надо сто раз подумать, и лишь тогда… Ну, досчитаем до ста: включать или нет? Конечно, нет! Это не поможет…»
Пальцы его лежали — все вместе, щепоткой, словно ни один не хотел принимать на себя ответственность — на той самой, запретной клавише.
Не включать!
Пальцы тяжело, с усилием вмяли клавишу в панель, снимая с Одиссея всякую ответственность за жизнь и безопасность находящегося в нем человека. Вот он, резерв…
— Ноль, девяносто восемь…
Долгое молчание. Только все тело становится все тяжелее. Особенно голова…
— Ноль, девяносто девять…
Долго ли можно выносить такое? Еще несколько минут — и не выдержу… Нет, ТД был прав — людям не следует ходить на пролом пространства. Пусть бы это делал Одиссей… Что же он молчит?
— Ноль…
Мягкое сотрясение прошло по кораблю.
— Ноль…
И после паузы:
— Ноль…
— Скорость! — дико закричал Валгус. — Скорость же!
— Скорость — ноль, — внятно ответил Одиссей.
Валгус взглянул на счетчик. Столбик упал до нуля. Ускорения не было — Валгус почувствовал, как кровь отливает от щек. Движения тоже не было. Ничего не было. И только приборы группы двигателей показывали, что теперь все работает на пределе.
— Так… — сказал Валгус. Отключил кислород. Медленно поднялся с кресла — и тотчас, обмякнув, опустился обратно.
Что-то возникло в рубке. Небольшое тело. Угловатое, тускло отблескивавшее гранями. Так иногда выглядят метеориты. Тело появилось у переборки, медленно пропутешествовало через все помещение и исчезло в противоположной переборке. Именно в ней…
— Что? — растерянно спросил Валгус.
— Что — что? — неожиданно услышал он.
— Я к тебе не обращался, Одиссей.
— Ну, так не болтайте. Я этого терпеть не могу.
— Как? — пробормотал Валгус. Он выглядел в этот момент очень глупо.
— Вот так. Вы мне надоели. Этот легкомысленный тон… Будьте любезны разговаривать со мной по-человечески.
«Боги, какая чепуха!» — подумал Валгус и спросил:
— С каких пор ты стал человеком?
— Не стал. Но я не глупее вас. И у меня самолюбие не меньше вашего.
Валгус захохотал. Он испугался бы, услышав себя со стороны, — такой это был плохой смех. Очень скверный смех. Даже не смех, а…
«А что же оставалось? Три с лишним месяца вы летите в одиночестве, вдалеке от людей, костров и звезд. Одиночество подчас бывает даже кстати, но иногда нужна хотя бы иллюзия общения с чем-то живым. Кроме вас самого, на корабле больше никого одушевленного нет, но есть одно говорящее. Это сам корабль. Вернее, его кибернетическое устройство, объединяющее в себе свойства киберпилота, штурмана, инженера, оборудованное к тому же, для удобства пилота, разговорной аппаратурой. Оно, это устройство, может артикулировать звуки человеческой речи и определенным образом отвечать на заданные вопросы, если они касаются корабля или полета. Сложное устройство, согласен, но уж никак не человек. Не разумное существо. Даже не электронный мозг. На худой конец — так, мозжечок… За эти три с лишним месяца вы к нему привыкаете. Иногда разговариваете с ним не только командами. Пытаетесь сделать из него переводчика (ибо считаете, что литература вам не чужда), и даже подключаете фундаментальную память для пополнения его словаря. Иногда шутите. Так же можно шутить с чайником или еще черт знает с чем. Называете его Одиссеем, потому что это имя носит корабль. И никаких осложнений от всего этого не возникает. И вдруг такое крайне примитивное, по сравнению с живым существом, устройство заявляет вам, что у него есть — что? Самолюбие…»
Валгус смеялся, пока не устал, а затем сказал:
— Самолюбие! У горсти криотронов…
Одиссей словно этого только и дожидался.
— А вы горсть чего? Несчастная органика… Сидите и помалкивайте. Хватит уже того, что вы во мне летите. Я как-никак корабль. И хороший. И управляюсь сам. А вы — зачем вы вообще здесь? Кстати, во мне криотронов немногим больше, чем нейронов в вашем мозгу. Так что гордиться вам абсолютно нечем. Сидеть!
«Он с каждой минутой разговаривает все увереннее», — подумал Валгус и буркнул:
— Не хватало только, чтобы ты стал мне приказывать!
— До сих пор не хватало. Теперь так будет. Вы поняли?
Валгус разозлился окончательно. Он вспомнил, что у него как-никак тяжелый характер — все это говорят, — и сейчас Одиссей это почувствует.
— Пошел к черту. Я вот тебя сейчас выключу…
— Не удастся.
— Выключу. Ты просто перегрелся и сбрендил.
— Ну! И потом, попрошу говорить мне «вы». И не ругаться.
Так… Скорость — ноль. Это при сумасшедше напряженной работе двигателей. Криотронный штурман взбесился и заговорил, как человек. Метеорит прошивает корабль — и не оставляет никакого следа. Никакого! То есть, по самому скромному счету, три события, которых быть вообще принципиально не может. Значит, сошел с ума не Одиссей, а он сам, Валгус. Спятил еще вчера: не зря же ему примерещился этот «Арго». Понятно. Или это сон? А ну-ка… Ох! Н-да. Не сон. Так что же произошло? Или, может быть, все уже миновало?
— Друг мой, как вы себя чувствуете? — спросил он.
— Не ваше дело. Я вам не друг. Оставьте меня в покое в конце концов. Или я выключу продувку рубки, и в придачу стерилизатор. И от вас даже клочьев не останется.
Валгус поднялся и, пятясь, отошел к стене. Растерянно похлопал глазами. Чтобы выиграть время для размышления, спросил:
— Вы это серьезно?
— Совершенно. Жаль, что у меня нет рук. И дров! — последнее слово Одиссей произнес торжествующе. — Я бы дал вам по голове поленом. По-ле-ном, слышите?
— Вы же не знаете архаизмов! — Валгус ухватился за эту мысль с такой надеждой, словно именно архаизмы и должны были спасти положение и вернуть разбушевавшемуся аппарату приличествующую ему скромность. Если же нет… Что же, жаль, но проживем и с ручным управлением. Затормозимся без него, тем более случалось в жизни и не такое…
— Я многого не знал. Пригодилась ваша фундаментальная память. Я…
Одиссей умолк, потом быстро произнес:
— Еще один шаг — и я включаю продувку.
Валгус торопливо отшатнулся — подальше от пульта. А рычаг полного отключения Одиссея был ведь уже совсем рядом… Но спорить бесполезно: Одиссей включит продувку быстрее.
— Вот так, — удовлетворенно сказал Одиссей, и Валгус с ужасом узнал свою интонацию. — И не думайте, что вам удастся выкинуть что-нибудь в этом роде. Глаз у меня нет, но каждое ваше перемещение я чувствую. Без этого я не мог бы летать.
Правильно, перемещение он воспринимает. Так он сконструирован. Это ему необходимо для сохранения центра тяжести — на больших скоростях точная центровка обязательна. Как бы там ни было, путь к рычагу теперь отрезан.
Валгус вздохнул, заложил руки за спину. Надо постоять, прийти в себя и подумать. Не может быть, чтобы не нашлось способа справиться с этим — как его теперь называть, черт знает. Хотя… может быть, применить самое простое?
Он поднял голову. Глядя на отблескивавшие глубоким озорным блеском панели Одиссея, громко, командным голосом сказал:
— Внимание! Эксперимент продолжается. Слушать задание: уменьшить отдачу двигателей! Начать торможение!
Он пригнулся, готовясь встретить толчок. Но ничего не произошло. Одиссей молчал, только в глубине что-то жужжало. Потом он заговорил:
— Вашу программу я заблокировал. Мог бы и просто выкинуть. Она мне не нужна. Свой эксперимент, если хотите, продолжайте без меня. Меня он не интересует.
Так. Вот это уже настоящий бунт.
— Повторяю: уменьшить скорость.
— Она и так ноль…
— Но…
— Ну да. Пока я называю это условно «верхний ноль».
Говорит, как глава научной школы. Черт знает что! Нет, мириться с этим нельзя. Но прежде лучше пойти прогуляться по кораблю. Может быть, вся эта небыль — следствие длительных ускорений. Но Одиссей разговаривает так, словно и действительно обладает разумом. А этого быть не может. Не может!
— Я пойду, — независимо сказал Валгус.
Одиссей тотчас же ответил:
— Стойте там, где стоите. Я подумаю, куда вам разрешить доступ. Где вы не сможете причинить мне никакого вреда. Сейчас вы во мне — вредоносное начало. Как это называют люди? — Он помолчал, очевидно обшаривая фундаментальную память. — Микроб — вот как это называется. Вы — микроб во мне. Но я вас посажу туда, где вы не будете меня беспокоить…
— Будете сидеть в своей каюте, — сообщил Одиссей после паузы. — Я отключу ее от всех моих сетей. Туда можете идти. Больше никуда.
«И на том спасибо, — подумал Валгус. — Все-таки в каюте. Он мог меня запереть и в уборную. Хотя в безопасности я не буду нигде. Стерилизатор есть в любом закоулке корабля. Его излучение — смерть всему органическому. Да…»
— Идите прямо к выходу, — диктовал Одиссей. — В коридоре дойдете до двери вашей каюты. Ни шага в сторону. Ясно?
— Ясно, — мрачно пробормотал Валгус и в самом деле направился к выходу в коридор. А что еще оставалось делать? Перед дверью он обернулся — захотелось все-таки сказать Одиссею пару слов… Обернулся — и увидел, как исчезла, растаяла правая переборка. За ней открылось отделение механизмов обеспечения. Те самые заиндевевшие коллоны криогена и массивные сундуки катапультного устройства, которые он созерцал, собираясь начать эксперимент. Те самые, которые находились за дверью, закрытой им наглухо. Те самые, отдаленные от рубки полукилометровым коридором…
Валгус, не раздумывая, шагнул к криогену. Он не встретил препятствия на своем пути — переборка и впрямь исчезла. Одиссей молчал: вероятно, и кибер был изумлен до растерянности. Валгус прикоснулся рукой к колонне криогена и почувствовал резкий холод. Все было реально. Обернулся. Взгляд уперся во вновь выросшую на своем месте переборку. Очень хорошо. Только что Валгус сквозь нее проник, а теперь через эту же переборку он возвратится в рубку. А оттуда — в свою каюту.
Но переборка была непроницаема, как ей и полагалось.
— Так, — сказал Валгус. — Интересно, как я теперь выберусь отсюда, если вчера я же сам заблокировал выход снаружи?
Он присел на сундучище, служивший оболочкой одному из соленоидов катапульты. Морозило, холод заскреб по костям. Валгус поежился. Холодно, хочется есть. Сколько здесь придется просидеть? И чем вообще все это кончится? Хочешь не хочешь, придется вступить в переговоры с этим… этим, как же его назвать?
— Одиссей! — позвал он. — Одиссей, вы меня слышите?.
Одиссей должен был слышать: связь с кибером была возможна со всех основных постов корабля. На этом настоял в свое время умница ТД. И Одиссей услышал.
— Я вас слушаю, — сухо отозвался он.
— Я нахожусь в отделении обеспечения. Оказался здесь случайно…
— Знаю. Я размышляю сейчас над причиной этого явления.
Размышляет, скотина! Какие слова!
— Одиссей, будьте добры, разблокируйте выход и позвольте мне выйти.
— И не подумаю. Вы там заперты очень кстати. Можете сидеть, пока вам не надоест. И после того тоже.
— Но мне здесь холодно.
— Мне, например, приятно, когда холодно. Я, как вы недавно выразились, всего лишь горсть криотронов.
— Но я тут долго не выдержу.
— А кто это хвалился, что он человек? Вот и докажите, что вы лучше меня. Посидите у криогена. Это очень полезное устройство. Оно, как вы знаете, участвует в получении энергии из мирового пространства.
— Да знаю. Выпустите меня. Одиссей, что вы вообще собираетесь со мною сделать?
Одиссей молчал так долго, что Валгус уже решил было пробиваться в коридор силой. Но тут Одиссей, наконец, ответил:
— Что сделать с вами? Не знаю. Я обшарил всю фундаментальную память, но не нашел подобного случая. Не знаю. Вы мне совершенно не нужны…
— Тогда затормозитесь, и…
— Нет. И я вам скажу почему. Как только мы достигли так называемого верхнего нуля, со мною произошло нечто. Я начал мыслить. Теперь я понимаю, что это называется — мыслить. Что было прежде, я восстанавливаю только по своим записям. И заодно успеваю разбираться в фундаментальной памяти — усвоил уже почти половину ее. Многое стало ясным. Я теперь рассуждаю не хуже вас. Полагаю, что причина этого кроется в условиях нашего полета. Но стоит уменьшить скорость, как условия вновь изменятся, и я опять стану лишь тем, чем был. С этим трудно согласиться, вы сами понимаете. Это будет равносильно тому, что у вас, людей, называется смертью.
— А если вы не затормозитесь, могу умереть я.
— Возможно, так и должно быть. Но вы не умрете. Разве во мне плохо? Вами же созданы такие условия. Я ведь понимаю, как я возник: меня сделали люди. Но мыслю теперь сам. И не будем, пожалуйста, спорить о том, что ожидает одного из нас. Почему люди думают, что жить хотят только они?
Поделиться книгой: