Помоги проекту - поделись книгой:
— Грегор, каждый год приносит новые открытия. Всего двадцать лет прошло, как человек изобрел очки для чтения. Я даже разговаривал с человеком, который изобрел их.
— Правда? Что он за волшебник?
— Он не волшебник. Простой человек, как ты или я. Человек, который устал щуриться в свой псалтырь.
— Тогда — человек, похожий на вас, — допустил Грегор.
— Он был францисканцем.
— А, — Грегор кивнул, как будто это все объясняло.
Селяне расходились по домам со своими ведрами и кочергами; некоторые собирали среди обуглившихся столбов и дымящейся соломы кровли то, что могли спасти из руин. Лангерман и другие батраки этим себя не беспокоили. В их хижинах было слишком мало такого, ради чего стоило ворошить угли. Лангерман, однако, поймал свою козу. Коровы в загоне для скота, не доенные с утра, протяжно мычали.
Дитрих увидел фра Иоахима; тот был закопчен дымом до черноты и сжимал в руках ведро. Дитрих поспешил за ним.
— Иоахим, подожди. — Он нагнал Минорита через несколько шагов. — Мы должны отслужить благодарственную мессу
Покрытое сажей лицо Иоахима не выражало никаких эмоций.
— Значит, до вечерни. — Он отвернулся, и Дитрих снова схватил его за рукав.
— Иоахим, — он замялся, прежде чем продолжить. — Тогда. Я думал, ты убежал.
Минорит неловко бросил на него взгляд.
— Я возвратился за этим, — сказал он, стукнув слегка по ведру.
— За ведром?
Тот передал ведро Дитриху:
— Святая вода. На случай, если бы пламя оказалось дьявольским.
Дитрих заглянул внутрь. На дне были остатки воды. Он вернул ведро монаху.
— А когда пламя в конце концов оказалось материальным?
— Что ж, лишнее ведро воды, чтобы его побороть. Дитрих засмеялся и хлопнул Минорита по плечу. Иногда этот пылкий юноша его удивлял.
— Вот видишь? Ты знаешь кое-что о логике. Иоахим указал пальцем:
— А кто, по твоей логике, таскал ведра, чтобы погасить пожар в Великом лесу? — Тонкая серая пелена висела над деревьями.
И монах двинулся дальше к церкви. На сей раз Дитрих не стал его удерживать. Господь прислал Иоахима неспроста. Своего рода испытание. Иногда Дитрих завидовал минориту из-за его религиозного экстаза, криков радости, которые тот исторгал от присутствия Господня. Сам Дитрих не был расположен к открытому изъявлению эмоций, больше полагался на разум и мог бы показаться бесчувственным.
Дитрих говорил с теми, кто потерял в пожаре свои дома. Феликс и Ильза Аккерман только безмолвно озирались.
Все, что им удалось спасти из руин своего дома, они сложили в два небольших узла, что были за спиной у Феликса и его дочери Ульрики. Еще один ребенок, Мария, сжимала в руках деревянную куклу, закопченную и покрытую куском прожженной ткани. Она походила на тех африканцев, которых сарацины продавали на невольничьих рынках по всему Средиземноморью. Дитрих присел на корточки рядом с Марией:
— Не беспокойся, малышка. Ты поживешь у своего дяди Лоренца, пока деревня поможет твоему отцу построить новый дом.
— Но кто поможет Анне? — спросила Мария, вытягивая вперед куклу.
— Я возьму ее в церковь и посмотрю, что можно сделать. — Он попытался мягко забрать куклу из девочкиных рук, но понял, что для этого придется оторвать ей пальцы.
— Все в порядке, вы, негодные сыновья неверных жен! Поторапливайтесь назад в замок. Не болтайтесь здесь. Вы и так получили отдых от службы и купание в мельничном пруду — и самое время! — но там вас тоже ждет работенка!
Дитрих отступил в сторону и пропустил мимо стражников.
— Благослови Господь тебя и твоих людей, сержант Швайцер, — сказал он.
Сержант перекрестился:
— Добрый день, пастор. — Он кивнул в сторону замка. — Эверард послал нас помочь справиться с пожаром.
Максимилиан Швайцер был невысоким широкоплечим мужчиной и телосложением напоминал пень. Он пришел сюда из альпийских провинций несколько лет назад, и герр Манфред нанял его, чтобы навести порядок среди своих пехотинцев и бороться с разбоем в горных лесах.
— Пастор, что… — Сержант внезапно нахмурился и бросил взгляд на своих людей. — Никто не позволял вам слушать. Мне отвести вас за руку? Здесь только одна улица. Замок в одном ее конце, а вы в другом. Дальше сами догадаетесь?
Андреас, капрал, рявкнул на солдат, и они тронулись неровной цепью. Швайцер провожал их взглядом.
— Неплохие ребята, — сказал он Дитриху, — но нуждаются в дисциплине. — Он одернул свою кожаную куртку. — Пастор, что сегодня произошло? Все утро я чувствовал, как будто… Как будто я знал, что кто-то приготовил на меня засаду, но не знал, когда и где. В караульной случилась драка, а юный Гертль разрыдался в казарме без причины. И когда мы притрагивались к чему-либо металлическому — ножу или шлему, — нас била короткая пронзительная боль…
— Остались ли раны?
— От такой маленькой стрелы? На теле — нет, но, кто знает, какой ущерб она причинила душе? Некоторые парни из караула в лесу говорят, что это был выстрел эльфа.
— Выстрел эльфа?
— Маленькие, невидимые стрелы, выпускаемые эльфами… А что?
— Ну, это предположение «сохраняет внешнюю сторону», как учит Буридан, но ты увеличиваешь число сущностей без нужды.
Швайцер нахмурился:
— Если это насмешка..
— Нет, сержант. Я всего лишь цитирую своего друга из Парижа. Он говорил, что, если мы пытаемся объяснить что-то таинственное, мы не должны использовать для этого новые сущности.
— Ну… эльфы — это не
— Швабское воображение — вещь просто замечательная, — сказал Дитрих. — Сержант, загадочное всегда кроется в простых вещах. В куске хлеба. В доброте незнакомца. А дьявол проявляется в низких и бесчестных деяниях. Все, что вызывало сегодня дрожь, ветер и вспышки молнии — все это было слишком драматично. Только Природа так театральна.
— Но что породило все это?
— Причины таинственны, но они, безусловно, материальны.
— Но как вы можете быть столь… — Макс замер и шагнул на деревянные мостки, перекинутые через поток за мельницей, всматриваясь в деревья.
— В чем дело? — спросил Дитрих. Сержант кивнул головой:
— Стая соек резко взлетела с зарослей у кромки леса. Там что-то движется.
Дитрих прикрыл ладонью глаза и посмотрел в ту сторону, куда указывал швейцарец. Дым лениво висел в воздухе, подобно клокам чесаной шерсти. Деревья на опушке леса отбрасывали черные тени, которые поднимающееся солнце не могло рассеять. В этих черных и белых полосах явно наблюдалось какое-то шевеление, хотя с такого расстояния Дитрих не мог различить деталей. Мерцание света, подобное тому, как солнце сверкает на металле.
Дитрих заслонил глаза:
— Это доспехи? Макс нахмурился:
— В лесах герра Манфреда? Это было бы слишком дерзко даже для фон Фалькенштайна.
— Разве? Предок Фалькенштайна заложил душу дьяволу, чтобы сбежать из сарацинского плена. Он грабил монахинь и паломников к святым местам. Его настоятельно требуется обуздать.
— Когда маркграф достаточно разгневается, — согласился Макс. — Но через ущелье слишком трудно пройти.
Зачем Филиппу отправлять сюда своих приспешников? Ведь не за добычей.
— Может, тогда фон Шарфенштайн? — Дитрих неопределенно махнул на юго-восток, где свил свое гнездо еще одни барон-разбойник.
— Бург Шарфенштайн взят. Разве вы не слыхали? Его хозяин захватил купца из Базеля ради выкупа, и это привело его к погибели. Племянник этого человека выдал себя за одного печально известного ландскнехта, истории о котором они слышали, и прибыл к ним с известием о легкой добыче недалеко вниз по Визенталю. Ну, жадность помрачает рассудок людей, они последовали за ним — и угодили в засаду, устроенную милицией Базеля.
— Это хороший урок. Макс оскалился как волк:
— «Не дразни швейцарцев». Дитрих еще раз оглядел лес
— Если нерыцари-разбойники, то только безземельные, вынужденные браконьерствовать в лесу.
— Может быть, — допустил Макс. — Но это земля герра.
— Что тогда? Ты пойдешь и прогонишь их? Швейцарец пожал плечами:
— Или же Эверард наймет их для сбора хлеба. Зачем искать неприятностей? Господин вернется через несколько дней. Он уже покинул Францию, или, по крайней мере, так сказал гонец. Я испрошу его воли. — Сержант задержал взгляд на лесе. — Там перед рассветом было странное свечение. Затем дым. По вашему мнению, как я понимаю, это тоже «природа». — Он повернулся и ушел, притронувшись к шляпе, когда миновал Хильдегарду Мюллер.
Дитрих более не мог различить шевеления среди деревьев. Возможно, то, что ему привидилось раньше, было лишь покачиванием молодой поросли в лесу.
III
Август, 1348
Вечерня. Всенощная св. Лаврентия. 10 августа
Иоахим ответил ему.
— Аминь, — сказали они в унисон, но из зала церкви им отозвался только голос Терезии Греш, коленопреклоненной в одиночестве на каменных плитах нефа в мерцании свечей. Девушка не двигалась с места, застыв наподобие статуи в нишах.
Только два типа женщин пылки в своих пристрастиях: безумные и святые, пусть обе категории и не сильно отличаются. Нужно немного безумия, чтобы быть святым; по крайней мере в том, что мир оценивает как безумство.
У Терезы было нежное округлое девичье лицо, хотя Дитрих и знал ее уже более двадцати лет. Насколько Дитрих знал, она никогда не была с мужчиной и на самом деле по-прежнему говорила с простодушием и невинностью. Иногда Дитрих испытывал к ней зависть, ибо Господь уготовил Царство Небесное только тем, кто умалится подобно ребенку.
— «…от удушающего со всех сторон огня, — читал Иоахим из Священного Писания, — и из среды пламени, в котором я не сгорел…»[49]
Дитрих молча поблагодарил Бога за их освобождение от огня три дня назад. Только Рудольф Пфорцхаймер умер. Его старое сердце остановилось, когда субстанция
Дитрих перенес книгу на другую сторону алтаря и прочитал из Евангелия от Матфея, завершив: «Кто хочет идти за Мною, пусть возьмет, что есть у него, и отдаст это нищему».
Иоахим возвестил:
— Аминь!
— Ну, Терезия, — сказал Дитрих, закрывая книгу, и девушка выпрямилась, чтобы слушать с простодушной улыбкой. — Только немногие блаженствовали во время всенощного бдения. Почему св. Лаврентий упоминается среди них?
Терезия кивнула, и Дитрих понял: она знает ответ, но предпочитает, чтобы он сам сказал ей.
— Несколько дней до этого мы поминали папу Сикста II, убитого римлянами в то время, как он служил мессу в катакомбах. У Сикста было семь дьяконов. Четверых убили во время службы вместе с ним, а двоих других выследили и убили на следующий день. Вот почему мы говорим «Сикст и его спутники». Лаврентий был последним из дьяконов и избегал поимки несколько дней. Сикст отдал ему на сохранение имущество Церкви — включая, как говорят, чашу, из которой Господь наш пил на Тайной вечере и которую папы использовали на мессе до той поры. Все это он раздал нищим. Когда римляне нашли его и приказали передать им-«все богатства Церкви», Лаврентий привел их в лачуги Града и указал на нищих, объявив…
— Вот бы и другие папы да епископы, — пробормотал Иоахим, — любили ее так же. — Затем, увидев, что его услышали, он продолжил более страстно: — Помни, что Матфей писал про верблюда и игольное ушко! Однажды, о женщина умельцы могут сотворить особенно большую иглу. Где-нибудь в далекой Аравии может жить исключительно маленький верблюд. Однако если мы возьмем слова Владыки в их самой сути, то они в следующем: богатые властители и епископы — те, что пируют с ломящихся от яств столов и сидят своими задницами на атласных подушках, — не являются нашими нравственными поводырями. Взгляни, на простого плотника! И взгляни на Лаврентия, знавшего, в чем кроется, подлинное богатство, — в том, что не украдут воры и не истребят мыши. Блаженны нищие! Блаженны нищие!
Подобные восклицания привели орден Иоахима а жестов кую немилость. Конвенту алы отреклись от своих братьев, но спиритуалисты не держали языки за зубами.[50] Некоторых сожгли, другие бежали за защитой к императору. Как хорошо было бы, подумал Дитрих, совершенно ускользнуть от внимания. Он возвел глаза к небу, и что-то, как показалось, шевельнулось среди отбрасываемых свечами теней в балках и стропилах у окон на хорах. Птица, наверное.
— Но бедность, сама по себе не благодетель, — предостерег Терезию Дитрих. — Часто батрак в своей хижине больше любит богатство, чем щедрый и великодушный властитель. Желание, а не само обладание — вот что сбивает нас с пути истинного. В любом обладании есть доброе и дурное. — Прежде чем Иоахим смог оспорить эту точку зрения, он добавил: — Да, богатому трудней узреть Христа, ибо блеск золота ослепляет его глаза; но никогда не забывай, что грешит человек, а не золото.
Он повернулся к алтарю, чтобы завершить мессу, а Иоахим взял хлеб и вино с жертвенника и последовал за ним. Терезия передала ему корзину собранных ею трав и корений, и Иоахим также отнес все это к алтарю. Затем, получив несколько мелких распоряжений, Минорит встал в стороне. Дитрих широко развел руки и прочитал молитву над дарами:
Терезия восприняла это с той же простотой, с которой принимала все в жизни. Она добрая женщина, подумал Дитрих. Она никогда не была бы помещена в календарь святых, как и не поминалась бы сквозь столетия, подобно Лаврентию и Сиксту; и все же она обладала благородством духа. Христос пребывал в ней, поскольку она жила во Христе. Невольно он сравнил ее с распутной Хильдегардой Мюллер.
Церковные соборы постановляли, что священник должен повернуться к своей пастве спиной и не смотреть на нее через алтарь, как это делалось с ветхозаветных времен. Объяснялось это тем, что пастор и народ должны взирать на Бога совместно; предстоятель, стоящий поблизости, подобен полководцу, ведущему своих копьеносцев на битву. Некоторые из больших соборов уже развернули свои алтари, и Дитрих ожидал, что эта практика станет всеобщей. И все же как печально, если он не сможет взирать на мирских Терезий.
После всенощной, когда они возвращались к пасторату[52] при свете факелов, Иоахим заметил Дитриху:
— Какие прекрасные слова ты сказал. Я не рассчитывал услышать их от тебя.
Дитрих смотрел, как Терезия спускалась вниз по склону холма со своей корзиной трав, ныне освященных и потому готовых для приготовления бальзамов и мазей.
— Какие именно? — Он не ожидал похвалы от Иоахима, и комплиментарность первой фразы польстила ему больше, чем задела скрытая критика второй.
— Слова о том, что богач не может узреть Христа из-за того, что золото ослепляет его глаза. Мне понравилось. Я охотно повторю это сам.
Поделиться книгой: