Красивые души

– Пора возвращаться. Скоро общежитие закроют, – сказала Фудзико, но встать из-за стола не спешила.

Каору поднялся первым:

– Провожу тебя до общежития.

У него оставались считаные минуты, чтобы выяснить, что на самом деле думает Фудзико. Для этого ему требовалась такая же бешеная отвага, как и в то мгновение, когда он однажды проник к ней в комнату. Удержать сердце Фудзико или отпустить? Счет времени шел уже на секунды: каждый шаг приближал его к общежитию. Каору сунул руки в карманы, ладони тут же вспотели. Он поспешно вытащил руки, пытаясь высушить их на ветру. Как найти повод для признания? «Я люблю тебя. Я безумно хотел встретиться с тобой…» Почему он не может сказать ей эти простые слова, почему не берет ее за руку, почему не обнимает за плечи, спрашивало его сознание, которое плелось вслед за ним на расстоянии метра. Его воля и тело были в разладе, и Каору мечтал: вот бы мы сейчас заблудились, вот бы оказались на незнакомом перекрестке, не зная, куда повернуть. Но Фудзико уверенно шла в сторону общежития. Все существо Каору переполняла безутешная печаль: неужели Фудзико так и запрет его в ящике своих воспоминаний? Наверняка у нее есть кто-то другой, и, уходя к нему на свидание, она будет снимать кольцо с левого безымянного пальца и оставлять его где-нибудь у себя в комнате. Ну конечно, ее бойфренд – звезда Гарварда, белый протестант, увлеченный Японией. Он с невозмутимым видом играет джаз на рояле, а потом шепчет на ушко Фудзико что-то до слез смешное. Чем Каору может превзойти такого? Разве что своим пением? Нет, скорее тем бесконечным временем, которое он потратил, думая о Фудзико. В голове у Каору есть комната, принадлежащая Фудзико. Но найдется ли в голове у Фудзико комната для Каору? Может быть, Каору, мужчина, в котором когда-то видели младшего брата, теперь обречен ютиться в большой общей комнате, предназначенной не для возлюбленного, а для толпы друзей и знакомых?

– Фудзико… – Вконец запутавшийся Каору вложил в свой голос всю сумятицу охвативших его чувств. Он окликнул ее не затем, чтобы что-то сказать. Просто хотел назвать свою любимую по имени… Единственное, что он мог сейчас сделать. Фудзико посмотрела ему в лицо, и он отчаянно начал свое признание: – На самом деле я приехал сюда совсем по другой причине.

Он еще успеет. Еще есть пять, нет, даже десять минут, прежде чем она скроется за оградой. Он подождал, пока Фудзико спросит:

– По какой? – и ответил:

– Из-за любви.

Его собственный голос звучал словно издалека.

– Здорово. Счастлива будет та, кого ты полюбишь.

Неужели она не замечает, что он любит именно ее, Фудзико? Или же она все видит и осторожно, чтобы не обидеть, отклоняет его ухаживания? Тогда стоит ли продолжать свои признания? Вот и прошли эти последние пять минут. Он не был готов объясниться в любви? Или, может, ее сердце не было готово принять его чувства?

Несколько минут Каору нерешительно медлил. Его оборвавшееся на полуслове робкое признание заставило Фудзико замолчать, а молчание Фудзико отпугнуло его. Когда Каору пришел в себя, они уже стояли перед зданием общежития.

– Спасибо за сегодняшний день. Мне понравилось. Знаешь, у меня очень странное чувство. Я до сих пор не могу поверить, что ты – Каору.

Он молча протянул ей руку на прощанье. Фудзико пожала ее. Каору тихонько потянул ее за руку к себе, и, странное дело, Фудзико, не противясь влекущему ее движению, оказалась в объятьях Каору.

– Я по крайней мере три раза в день думаю о тебе. Все эти семь лет, постоянно. Я и сюда приехал, чтобы встретиться с тобой.

Отдавшись воле судьбы, он спешил высказать все, что было у него на сердце. Левая рука, обнимающая ее спину, дрожала от напряжения. Суд Фудзико готов был вынести приговор. Каору опустил руки и освободил Фудзико. Она отстранилась от него, откинула назад упавшую на лоб челку, поставила в сторону кожаный портфель, накрыла своими ладонями руки Каору и сложила их перед грудью, словно для молитвы. Каору почувствовал, как от прикосновения гладких ладошек Фудзико внутри его тела снизу доверху натянулась жаркая струна, и застыл, опьяненный. Только что он не мог пошевелиться, сжатый спиралью собственного сознания, а сейчас таял в полумраке, и только струна в его теле, казалось, становилась тугой и твердой, как каменный столб ворот.

– Я всегда помнила о тебе.

Слова, произнесенные Фудзико, звучали эхом, отражаясь, как волны, от барабанных перепонок Каору. Фудзико моргнула, и ее моргание повторилось в сознании Каору, как бывает в кино при замедленной съемке. Не отводя глаз от Каору, она отошла на три шага назад и нехотя повернулась к нему спиной. Каору смотрел на нее, не шевелясь, он был уверен: она непременно обернется и подарит ему еще один взгляд. Он заклинал Фудзико: обернись через пять, через шесть шагов… На девятом шагу Фудзико оглянулась и сказала:

– Напиши мне в письме, где ты живешь сейчас. Мы обязательно опять встретимся.

Как бы там ни было, начиналось что-то вроде любви.

1.5

Жизнь Каору катилась по наклонной плоскости. Господин Маккарам так старался быть для него хорошим педагогом, что начал открыто навязывать ему свои пристрастия. Выступление в университете дало возможность продемонстрировать всем, как страстно он желает Каору, и теперь господин Маккарам хотел, чтобы их сексуальные отношения казались очевидными для всех окружающих. В той компании, которая собиралась у господина Маккарама, любовь к противоположному полу, похоже, считалась страшным грехом.

Господин Маккарам сразу заметил, что страсть Каору целиком сосредоточилась на одной женщине. Он вроде бы не препятствовал Каору, но исподволь стал делиться с ним опытом мужчин среднего возраста. Он говорил: будь осторожней с бабами, в Америке надежней тусоваться с геями, давай-ка я посмотрю на твою подружку. Поутру он частенько заглядывал к Каору, чтобы увидеть его спящим. Оставаться дольше в доме у господина Маккарама было так же опасно, как гулять по южному Бронксу. Спать спокойно можно было только в его отсутствие. А во второй половине дня и поутру, когда он возвращался к себе в гнездо, Каору кочевал с места на место в поисках укрытия. Он научился пить, завел себе дурную компанию, погряз в распутстве.

Двадцать третьего ноября, когда в Японии празднуют День благодарения труду, Каору с приятелями выехали в Атлантик-Сити на подержанном автомобиле ценой всего в двести долларов. Помимо Каору и кубинца Энрике, сидевшего за рулем, – однокашника Каору по курсам английского – в поездке участвовали зеленщик кореец Чон Сон Мин и преподавательница английского Молли, работавшая по зову сердца, без гонорара. Благородным поводом для поездки послужило желание отблагодарить Молли за то, что она безвозмездно дает им основной инструмент, необходимый для жизни в Америке; впрочем, на самом деле трое учеников Молли стремились попасть в казино. Той суммы, что у них имелась, было маловато для покупки стоящего подарка, вот они и рассчитывали выиграть деньжат в казино, а заодно и разогнать тоску-печаль.

По дороге уверенные в удаче Энрике и Чон Сон Мин шумно обсуждали, как за ночь выиграют десять тысяч долларов. Если все сложится так, как они себе нафантазировали, то Америка – и вправду волшебная страна, страна мечты. Хотя, честно говоря, большинство пополняет стан проигравших и оказывается всего лишь фундаментом для чужого успеха. Подъехав к казино, они сразу посерьезнели, готовые сражаться за свою мечту, забыв о том. как тихонько занимались ремонтом автомобилей или чисткой яблок на Манхэттене. Ясное дело: успеха в жизни не добиться, пока не выиграешь.

Сначала им удавалось медленно увеличивать свой капитал за столом для блэк-джека. Выиграв около тысячи долларов, Энрике решился поднять ставки, но гора фишек то росла, то уменьшалась, внимание начало рассеиваться, и выигрыш стал таять. Чон Сон Мин прилип к рулетке, громко радовался и щелкал языком, повторяя одну и ту же цепь побед и поражений. Каору рассеянно подкармливал игровые автоматы.

Номер люкс, ящик шампанского, обильный ужин во французском ресторане, подарок для Молли… Казино не дало им ничего из этого списка. В огромной столовке самообслуживания они давились заветренным салатом в пластиковых тарелках, разваренным рагу и стейком, жестким как подметка. Неутомимый Энрике со словами: «Если ты мне друг, то одолжи» – отобрал у Каору последние пятнадцать долларов, отложенные про запас, и вернулся в казино. Чон Сон Мин пошел посмотреть, как идут дела, и вырвал у Энрике деньги на гостиницу и выпивку, пока тот не спустил их. Он снял номер в мотеле за тридцать долларов и, заливая горе бурбоном, лелеял свои честолюбивые планы. Через несколько часов к нему присоединился Энрике, который все-таки остался в проигрыше, хотя и держался до последнего. Теперь оба честили Америку последними словами. Чон Сон Мин сказал Каору:

– Того, что я натерпелся, хватило бы на десятерых таких, как ты.

Энрике добавил:

– Ты-то в любой момент можешь вернуться в свою Японию, если захочешь. А я никогда не вернусь на Кубу, как бы плохо мне здесь ни пришлось.

Чуть погодя Чон Сон Мин затянул корейские песни, а Энрике с Молли, взявшись за руки, пошли танцевать. Потом Чон Сон Мин отхлебнул дешевого бурбона и стал цепляться к Каору:

– Эй, Каору, а ты о чем мечтаешь?

Сам он хотел открыть сеть супермаркетов по всей Америке и войти в южнокорейские политические круги. Энрике же собирался вернуться на Кубу после смерти Кастро и стать владельцем курортной гостиницы. Каору слушал своих друзей и понимал, что мир их грез совсем не похож на его мир. Если бы он открылся им, сказал, что мечтает только о взаимности Фудзико, они засмеяли бы его, лишенного всяких амбиций, за такую крошечную мечту.

– Устрою революцию и захвачу власть, – брякнул Каору, хотя у него и в мыслях такого не было.

Энрике и Чон Сон Мин ошалело уставились на него: похоже, парень сбрендил.

– А что, разве Японии тоже нужна революция? – спросил Энрике, а Чон Сон Мин пробормотал:

– Каору – буржуйский сынок, для него, поди, все равно – что революцию устроить, что на машине прокатиться.

Вдруг Молли расхохоталась и стала отчитывать парней:

– В казино проиграли, виски напились, на жизнь нажаловались, а под конец еще и повздорили. И почему в Америке нет нормальных мужиков? Одни иммигранты, беглецы, парни, которым есть нечего. Они мечтают о новой жизни, а сами палец о палец не ударят. Ты свободен: хочешь – добивайся успеха, хочешь – терпи поражение. Вот они и делают что им заблагорассудится. И ты, Каору, туда же?

Энрике рассерженно возразил:

– Сначала удача была на моей стороне. Я добрался до Америки вплавь. Меня никто за это не похвалил, да и ты, Молли, вряд ли поймешь, как это опасно. Я проплыл восемьдесят километров, стремясь в Ки-Уэст и молясь лишь о том, чтобы меня не сожрали акулы Кастро, которые так любят поживиться иммигрантами, и чтобы меня подобрал американский линкор.

– Ты что, и правда сам доплыл? Люди не могут так долго плавать. – Чон Сон Мин похлопал Энрике по плечу, усмехаясь: меня, дескать, не проведешь.

– У меня не было ни лодки, ни виндсерфа. Удалось раздобыть только трубку для ныряния и доску. Я обмотался холщовым мешком, в который набил кокосы и сахарный тростник, заплатил рыбакам, чтобы они отвезли меня в открытое море, спрятав от береговой полиции, и оттуда я отчаянно плыл один. Сперва все шло хорошо, как на соревнованиях по триатлону. Потом постепенно стали уставать руки, пальцы сводило, ноги перестали шевелиться. Но я думал об акулах, плывущих вслед за мной, и мне было не до отдыха.

– И есть хотелось, должно быть?

– Еще бы. И в горле пересохло. Но у меня в плавках лежали сахарные леденцы в полиэтиленовом пакете. Ох и вкусные леденцы! Когда они кончились, я плыл, грызя сахарный тростник. До кокосов дело не дошло. Они стали мне обузой, и я их выбросил. Если боишься утонуть, до новой земли не доберешься.

– А откуда ты знал, в какую сторону плыть?

– Меня вели дельфины. С тех пор я считаю их моими ангелами-хранителями.

– Как же ты все это вытерпел?

– Если бы не вытерпел, меня бы, наверное, сожрали акулы. Когда показался корабль, я заплакал от счастья. Я очень хорошо понял, что чувствовал Колумб, когда добрался до острова Эспаньола. Меня подобрал патрульный корабль американского военного флота. Я спросил: «Это Америка?» – и, услышав: «Да», – потерял сознание. Того, что я проплыл за трое суток, мне хватит на всю жизнь. Все, для меня плавание закончилось. Даже зло берет, как увижу, что кто-то плавает в бассейне.

Чон Сон Мин наполнил стакан Энрике бурбоном и произнес:

– Давай выпьем за твое путешествие!

Молли погладила Энрике по голове, сказала:

– Бедный Генри! – и поцеловала его в щеку.

Энрике надулся:

– Я не Генри, я – Энрике, принц-мореплаватель.[7]

Молли заметила:

– Твое мужество достойно восхищения. – Тут бы и замолчать, но она съехидничала: – В этом плавании ты, наверное, совсем растратил весь свой запас удачи.

Энрике невнятно выругался по-испански и крикнул по-английски:

– Нет, я на этом не остановлюсь!

Он медленно налил Каору виски и прошептал ему, как заговорщик:

– У тебя, скорей всего, еще изрядный запас удачи… Каору, дружище, одолжи мне свои часы. Я сразу же верну.

– Вот еще. Ты их тут же в ломбард заложишь и побежишь в казино.

– Тогда давай пари. Если я выиграю, ты одолжишь мне часы. А если ты выиграешь, – он наклонился к уху Каору, – то можешь переспать с Молли.

– Так не пойдет, – прошептал Каору в ответ, – она же об этом не знает.

Молли все слышала и запустила в Энрике подушкой:

– И как у тебя язык поворачивается!

Каору молча снял часы и протянул их Энрике.

– Каору, зачем ты? Они же для тебя наверняка много значат.

– Да они больше пятидесяти долларов не стоят. Если ты мне проспоришь, Молли это не понравится, уж лучше бери взаймы. Но ты мне их вернешь.

– Обещаю. Верну обязательно. – И Энрике выбежал из комнаты.

Чон Сон Мин со словами:

– Я за ним присмотрю, – побежал следом.

Через два часа они вернулись. Как ни странно, с часами. К тому же принесли три бутылки шампанского.

– Энрике еще не оставило везенье. Мы заработали триста баксов. Главное – вовремя остановиться, – объяснял Чон Сон Мин, а Энрике недовольно бурчал рядом:

– Ну что такое триста долларов? Тоже мне деньги!

Пока Энрике в Америке, он, наверное, всегда будет стремиться к легкой наживе. Триста долларов пролежали у него в кармане всего пару часов. Каору проснулся в одной постели с Молли, и сразу накатило похмелье: тело горело, желудок бурлил. Он огляделся вокруг: Чон Сон Мин спал на диване, а Энрике нигде не было видно. Похоже, когда они втроем уснули, захмелев от шампанского, неутомимый кубинец пошел в атаку на казино, держа в руках триста долларов – свое последнее оружие. «Такого не вылечишь», – подумал Каору и собрался было вернуться в постель, но тут заметил, что у него на левой руке нет часов. Каору выскочил из мотеля и побежал в казино.

Энрике продолжал играть в блэк-джек, надеясь на проигрыш сонных крупье. У него еще оставалось несколько фишек.

– Что-то не припомню, чтобы я еще раз давал тебе часы.

– Дружище, с часами все в порядке, – хрипло ответил Энрике. Он как раз собирался сдать их в ломбард.

– Возьми себя в руки.

– Я играю в последний раз. Мне везет.

Энрике поставил все свои фишки. Раздали карты. У него выпало девятнадцать очков, не так-то плохо. Но у крупье оказалось двадцать одно. Энрике выругался по-испански и встал с места.

– Это ты прогнал мою удачу!

Словно догадавшись, что Энрике остался на мели, к нему подошла странная старуха, одетая в черное, и попросила прикурить. Она пахла как гриб, политый духами. Старуха спросила Энрике:

– Хочешь десять тысяч долларов?

Он усмехнулся:

– Какой дурак отдаст такие деньги за просто так?

И тут старуха предложила ему:

– Давай сыграем вдвоем.

Энрике сказал, что ему нечего поставить, но старуха показала пальцем на его ухо:

– На это и сыграем.

Разумеется, это была шутка, но Энрике уже готов был поверить во что угодно.

– Если надумаешь, заходи сюда, – предложила старуха и исчезла за дверью кабинета для игроков на высокие ставки. Каору как мог отговаривал Энрике от рискованной затеи, но тот сказал, что только глянет одним глазком, и вошел в дверь, на которую указала старуха. Каору ничего не оставалось, как пойти за ним. Старуха сидела за столом для игры в покер и ждала. На столе рядом с остро наточенной бритвой лежали фишки на десять тысяч долларов. Старуха не шутила: у нее действительно были эти десять тысяч.

– Я знала, что ты придешь, – улыбнулась она, и Энрике сел за стол.

Старуха дала знак, и из глубины кабинета вышли крупье с косящим взглядом и мужчина в белом халате, похожий на парикмахера. Крупье достал из жилетного кармана кости и разъяснил правила. Энрике бросит кости десять раз. Если общая сумма превысит тридцать пять очков, он получит десять тысяч долларов, а если сумма будет меньше, парикмахер тут же отрежет ему ухо бритвой. Если выпадет ровно тридцать пять, все останутся при своем, будто ничего и не было. Каору показалось, что когда-то он уже видел такую игру.

– Зачем вам это?

Наверняка все задавали этот вопрос. Неизвестно, всем ли старуха отвечала одинаково, но, посмотрев на Каору глазами глубоководной рыбы, она сказала:

– Мой кот обожает человечьи уши.

Энрике был уже изрядно измотан, но десять тысяч долларов не выходили у него из головы. Он даже забыл, что ухо, предназначенное на корм коту, его собственное. Посмотрев на потемневшее лицо Энрике, Каору понял: шансов на выигрыш нет – и попытался увести его, но Энрике уже сжимал кости в руках.

– Брошу пару раз на пробу, – сказал он и бросил кости. Выпали пятерка и шестерка. Наверное, это придало ему уверенности, и он решился: