Маршал Жуков. Опала

На совещание к Сталину прибыли старики, освобожденные от службы в армии по возрасту, да некоторые по брони, среди них были академики А. Ф. Иоффе и В. И. Вернадский.

Первый главный вопрос, который задал Сталин, был:

— Могут ли немцы или наши союзники создать атомную бомбу?

Ученые не знали, на какой стадии находятся эти работы за рубежом, но не отрицали, что они ведутся.

Сталин возмутился:

— Вот младший техник—лейтенант Флеров пишет с фронта, что надо незамедлительно заниматься созданием атомной бомбы, а вы, ученые—специалисты, молчите!

(Геннадий Николаевич Флеров до начала войны работал вместе с Курчатовым).

— Сколько надо времени и сколько будет стоить создание бомбы, — наседал на ученых Сталин.

Академик Иоффе, понимая, что Сталина раздражать — дело смертельно опасное, но и обманывать не менее рискованно, ответил:

— Стоить это будет почти столько же, сколько стоит вся война, а отстали мы в исследованиях на несколько лет.

Но Сталин понимал — вопрос стоит не только о бомбе, а о победе или поражении в войне, о судьбе государства.

Все, за что брался лично Сталин, обретало соответствующий размах и получало необходимое обеспечение.

Берии он приказал:

— Возьмешь под личный контроль и под личную ответственность всю эту проблему.

Молотов в апреле 1942 года пригласил М. Г. Первухина, который тогда был наркомом химической промышленности и заместителем председателя Совнаркома, проинформировал его о встрече Сталина с учеными, о принятом решении по развертыванию работ и подчеркнул:

— Это личное поручение товарища Сталина, которое он просил меня передать тебе. Ты инженер—электрик и разберешься в этом скорее.

Молотов отдал Первухину объемистую папку, в которой были собраны документы и справки по атомным делам.

Так начинался наш атомный («манхетенский») проект весной 1942 года, за три года до того, когда Трумен и Черчилль пугали Сталина в Потсдаме сообщением об атомной бомбе и решили, что он ничего не понял. Разведчики наши за эти годы сработали блестяще! Они регулярно добывали и присылали в Москву многие результаты (формулы) исследований американских ученых. В Кремле была специальная секретная комната, где Курчатов — и только он один — знакомился с материалами, добытыми нашими агентами. Соратники Курчатова поражались его плодовитости и прозорливости, он иногда без экспериментальной проверки запускал теоретические разработки в производственный процесс. И все получалось! Например, той самой весной 1945 года, когда шла Потсдамская конференция, Курчатов со своими коллегами уже разрабатывал конструкцию промышленного реактора. 25 декабря 1946 года впервые в СССР и Европе была осуществлена управляемая цепная реакция деления урана. За короткое время группа ученых под руководством Курчатова (да и постоянное внимание Сталина было очень грозным стимулом) проделали титаническую (не нахожу другого слова) работу, 6 ноября 1947 года было официально объявлено, что секрета атомной бомбы для СССР больше не существует.

Вот это была пилюля так пилюля для Пентагона! Даже не пилюля, а отрезвляющий душ. Правда, англо—американский союз, созданный в 1946 году, после речи Черчилля в Фултоне, не отказался от намерения нанести внезапный удар по СССР. В общем началась изнуряющая гонка вооружений.

Приведу цитату из высказывания Курчатова, без нее нельзя пускаться в дальнейшие рассуждения: «Советские ученые начали работу по практическому использованию атомной энергии в тяжелые дни Великой Отечественной войны, когда родная земля была залита кровью, когда разрушались и горели наши города и села, когда не было никого, кто не испытывал бы чувства глубокой скорби из—за гибели близких и дорогих людей. Мы были одни. Наши союзники в борьбе с фашизмом — англичане и американцы, которые в то время были впереди нас в научно—технических вопросах использования атомной энергии, вели свои работы в строго секретных условиях и ничем нам не помогли».

А теперь познакомьтесь с заявками, которые писал академик Курчатов в той самой сверхсекретной комнате Кремля после ознакомления с донесениями наших разведчиков.

«Сов. секретно.

Мной рассмотрен прилагаемый к сему перечень американских работ по проблеме урана. Направляю Вам результаты этого рассмотрения и прошу Вас дать указание ознакомить с этими результатами т. Кафтанова С. В. (уполномоченный Государственного Комитета Обороны, руководивший сектором науки. — Авт.) и т. Овакимяна Г. Б. (заместитель начальника внешней разведки НКВД СССР. — Авт.).

Сведения, которые было бы желательно получить из—за границы, подчеркнуты синим карандашом».

Из приложения к записке № 115 ее:

«В материалах… содержатся отрывочные замечания о возможности использования в «урановом котле» не только урана 235, но и урана 238. Кроме того, указано, что продукты сгорания ядерного топлива в «урановом котле» могут быть использованы вместо урана 235 в качестве материала для бомб.

Имея в виду эти замечания, я внимательно рассмотрел последние работы американцев по трансурановым элементам… и смог установить новое направление в решении всей проблемы урана…

Перспективы этого направления чрезвычайно увлекательны.

До сих пор работы по трансурановым элементам в нашей стране не проводились.

В связи с этим обращаюсь к вам с просьбой дать указания разведывательным органам выяснить, что сделано в рассматриваемом направлении в Америке. Выяснению подлежат следующие вопросы…

О написании этого письма никому не сообщал. Соображения, изложенные здесь, известны лишь проф. Кикоину и проф. Алиханову.

И. В. Курчатов.

22.03.43.

Экз. единственный».

Запрос Курчатова поступил в РКВД СССР со следующим сопроводительным письмом:

«Сов. секретно. № П–37сс

8 апреля 1943 г.

Заместителю Народного Комиссара

НКВД СССР

товарищу Меркулову В. Н.

При сем направляю записку профессора Курчатова И. В. о материалах по проблемам урана.

Прошу дать указание о дополнительном выяснении поставленных в ней вопросов.

По использовании материал прошу вернуть мне.

Заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров». М. Г. Первухин

На документе резолюции:

«Лично т. Фитину. Дайте задания по поднятым в записке вопросам. Меркулов. 09.04».

«Лично т. Овакимяну. Дайте задание «Антону» (псевдоним Леонида Квасникова, который с февраля 1943 года был руководителем резидентуры НКГБ СССР в Нью—Йорке по научно—технической разведке. — Авт.) Фитин. 10.04.».

В марте 1943 пришли новые сведения от разведчиков. Курчатов изучил их и написал письмо:

«Заместителю Председателя

Совета Народных Комиссаров Союза СССР

т. Первухину М. Г.

Получение данного материала имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки. Теперь мы имеем важные ориентиры для последующего научного исследования, они дают возможность нам миновать многие весьма трудоемкие фазы разработки урановой проблемы и узнать о новых научных и технических путях ее разрешения…

(Далее Курчатов в трех разделах излагает научную оценку полученных сведений.)

…IV. Полученные материалы заставляют нас по многим вопросам проблемы пересмотреть свои взгляды и установить при этом три новых для советской физики направления в работе…

Необходимо также отметить, что вся совокупность сведений материала указывает на техническую возможность решения всей проблемы в значительно более короткий срок, чем это думают наши ученые, не знакомые еще с ходом работ по этой проблеме за границей.

…Данное письмо будет передано Вам Вашим помощником т. Васиным А. И., у которого находятся подлежащие уничтожению черновые записи.

Зав. лабораторией профессор И. Курчатов.

г. Москва 07.03.43 г. экз. единств.».

Сведения от разведки шли регулярно и именно по тем вопросам, которые ставил Курчатов.

Какое впечатление складывается у вас после прочтения этих документов, если на них наложить приведенную выше цитату из высказывания Курчатова? Что же, академик лгал? Ни в коем случае! Прочитайте еще раз слова Курчатова — в них полная и абсолютная правда. Вот первая фраза «советские ученые начали работу по практическому использованию атомной энергии». И это действительно так, они самостоятельно практически осуществляли огромные работы. А следующая фраза: «Наши союзники… которые в то время были впереди нас в научно—технических вопросах, использования атомной энергии, вели свои работы в строго секретных условиях и ничем нам не помогали».

Все точно: и что они были впереди, и насчет секретности и что не помогали.

Ну, а то, что наши разведчики добыли, так об этом не полагалось говорить по соображениям той же секретности.

Великолепный труд ученых отмечали на каждом этапе, чем стимулировали их усилия на следующую победу. За короткий сравнительно срок стали трижды Героями Социалистического Труда Игорь Васильевич Курчатов; трижды Герой Соцтруда Андрей Дмитриевич Сахаров; трижды Герой Соцтруда; лауреат 4 государственных премий, 1 Ленинской премии — Александров Анатолий Петрович; трижды Герой Соцтруда, 3 Госпремии, 1 Ленинская — у Харитона Юлия Борисовича; трижды Герой Соцтруда, 4 Госпремии, 1 Ленинская — у Зельдовича Якова Борисовича; дважды Герой Соцтруда, 3 Госпремии, 1 Ленинская у Виноградова Александра Павловича; Герой Соцтруда, 5 Госпремий, 1 Ленинская и многие другие у Кикоина Исаака Константиновича; Герой Соцтруда, 3 Госпремии, 1 Ленинская у Флерова Георгия Николаевича; Герой Соцтруда, дважды лауреат Госпремии — Емельянов Василий Семенович; Герой Соцтруда, трижды лауреат Госпремий — Алиханов Абрам Исаакович.

Все награды и звания вполне заслуженные, если напомнить, от какой беды спасли работы этих ученых: план атомного удара по СССР «Дропшот» предусматривал сбросить 300 атомных бомб на 70 советских городов.

И достижения и награды атомщикам — все это прекрасно. Однако мне как—то не по себе, когда я не обнаруживаю сияния Золотых Звезд на груди разведчиков. Курчатов в своем кругу сказал: разведка обеспечила пятьдесят процентов успеха в создании атомной бомбы.

Вот хотя бы супруги Моррис и Леонтина Коэн одними из первых много лет «расщепляли» тайны американского атома в Лос—Аламоской лаборатории. Только в 1961 году их арестовали в Англии и «наградили» каждого по 20 лет тюрьмы. В 1969 году их обменяли на арестованных иностранных разведчиков. В настоящее время Коэны живут в Москве.

Ученый физик Клаус Фукс сам предложил услуги советской разведке. На идейной основе, без оплаты передал многие секреты, связанные с созданием атомной бомбы. Но такого человека надо было найти и долгое время поддерживать с ним конспиративную связь.

Наш профессиональный разведчик Леонид Квасников, резидент в Нью—Йорке (1943–1945) руководил работой по проникновению в тайны «Манхетенского проекта». И такие же отважные и результативные разведчики на этом направлении — Анатолий Яцков, Семен Семенов. Но никто из них не получил звания героя. Несправедливо!

Эйзенхауэр — гость Жукова

Однажды, во время перерыва в работе Потсдамской конференции, Сталин сказал Жукову:

— Я уже вам говорил, что хотел бы поближе познакомиться с Эйзенхауэром. Пригласите его в Москву. Как вы думаете, когда удобнее это сделать?

— Мне кажется, — ответил маршал, — есть хороший предлог, пригласим его на парад физкультурников 12 августа.

— Очень хорошо. Мы пошлем в Вашингтон официальное приглашение, но укажем, что Эйзенхауэр будет вашим гостем…

Жуков прилетел в Москву вместе с Эйзенхауэром на его личном самолете. Гости поселились в американском посольстве. Их было пятеро: Эйзенхауэр, генерал Клей, генерал Дейвис, сын Эйзенхауэра, Джон (в качестве адъютанта) и сержант Драй, ординарец, телохранитель, камердинер, во всех этих должностях он прошел с генералом всю войну.

Дальше, мне кажется, читателям будет интересно познакомиться с впечатлениями о поездке, написанными самим Эйзенхауэром.

«Как только мы заняли секцию, предназначенную для американского посла и прибывших с ним лиц, к нам подошел генерал Антонов, чтобы сообщить, что генералиссимус Сталин приглашает меня к себе на трибуну Мавзолея, если, конечно, я пожелаю. Поскольку я был вместе с американским послом, престиж которого как представителя президента имел важное значение, то у меня появились сомнения, уместно ли мне оставить посла, чтобы самому идти к генералиссимусу. Необходимость обо всем говорить через переводчика лишала меня всякой возможности расспросить у генерала Антонова сугубо конфиденциально относительного этого предложения, и я сразу заколебался. Однако он избавил меня от дальнейшего замешательства, сообщив остальную часть приглашения Сталина, которая гласила: генералиссимус говорит, что если захотите подняться на трибуну Мавзолея к нему, то он приглашает еще двух ваших коллег. Я обернулся к послу, чтобы быстро с ним посоветоваться. Он сказал, что приглашение беспрецедентное, насколько ему известно, никогда еще ни одного иностранца не приглашали на трибуну Мавзолея. Поэтому, понимая, что этим приглашением нам оказана особая честь, я быстро ответил генералу Антонову, что очень рад приглашению и что я хотел бы, чтобы вместе со мной пошли посол и глава американской военной миссии в Москве генерал—майор Джон Дин. Я считал, что если уж речь идет о каком—то местном престиже, то для посла и его помощника это было бы наиболее полезным.

Пять часов стояли мы на трибуне Мавзолея, пока продолжалось спортивное представление. Никто из нас никогда не видел даже отдаленно похожего на это зрелище. Спортсмены—исполнители были одеты в яркие костюмы, и тысячи этих людей исполняли движения в едином ритме. Народные танцы, акробатические номера и гимнастические упражнения исполнялись с безупречной точностью и, очевидно, с огромнейшим энтузиазмом. Оркестр, как утверждали, состоял из тысячи музыкантов и непрерывно играл в течение всего пятичасового представления.

Генералиссимус не обнаруживал никаких признаков усталости. Наоборот, казалось, он наслаждался каждой минутой представления. Он пригласил меня встать рядом с ним, и с помощью переводчика мы разговаривали с перерывами в течение всего спортивного представления.

Сталин проявил большой интерес к промышленным, научным и экономическим достижениям Америки. Он несколько раз повторял, что для России и США важно оставаться друзьями. «Имеется много направлений, — сказал он, — по которым мы нуждаемся в американской помощи. Наша огромная задача заключается в том, чтобы поднять уровень жизни русского народа, серьезно пострадавшего от войны. Мы должны узнать все о ваших научных достижениях в сельском хозяйстве. Мы должны также воспользоваться вашими специалистами, чтобы они помогли нам решить наши проблемы в области машиностроения и строительства. Мы знаем, что мы отстаем в этих вопросах, и знаем, что вы можете помочь нам». Эту мысль он сохранял в ходе всей беседы, в то время как я ожидал, что он ограничится просто выражением общих фраз о желательности сотрудничества».

…Мне хочется привести некоторые детали о том параде потому, что я был его участником. По решению его организаторов, поскольку это был первый спортивный праздник после одержанной победы, открыть его представлялась честь колонне Героев Советского Союза — бывших спортсменов. Я, как чемпион Средней Азии по боксу в среднем весе (я это звание выиграл в Ташкентском цирке в конце 1940 года) и как Герой, был включен в этот, как его называли «Батальон героев». Нас поселили в общежитии Политической академии на Пироговской улице по 2–3 человека в комнате. Одели в специально сшитые белые костюмы, белые фуражки и полуботинки. В Советской Армии такая форма одежды не предусмотрена и Нарком Обороны Сталин разрешил нас так одеть, в порядке исключения.

Какой же это был красавец батальон!

Все, как один, — молодец к молодцу — не старше тридцати, спортсмены, отлично сложены, да еще вышколенные строевой выправкой. У каждого орденов и медалей полная грудь и маленьким солнышком горит Золотая Звезда (а у некоторых и по две!).

Мы несколько раз тренировались на Красной площади, ночью, когда москвичи спали. Колонны сходились к 24.00 и часов до трех несколько раз проходили мимо Мавзолея, отрабатывая дистанции, равнение и прочие строевые премудрости. Работа, прямо скажем, не из приятных. Особенно, когда томишься от безделия: мимо трибуны проходишь за минуту, а потом возвращаешься на исходное положение и ждешь, пока пройдут и вернутся все колонны. А это весь парад — больше часа.

На второй тренировке я заметил, что колонна наша после первого прохождения словно растаяла. Герои и раньше уходили в соседние колонны, там было много красивых девушек. Но на этот раз наших белых голубей в поле зрения не было. Вскоре я их нашел и присоединился к общей компании. Дело в том, что наше исходное положение было около гостиницы «Москва», а в ней работал до 6 утра огромный ресторан. Вот наши герои, обнаружив такое удобное место, сразу после прохождения, разместились за столиками, а как приходило время следующей маршировки, говорили официантам:

— Ничего не убирайте, мы скоро вернемся.

И через 15–20 минут пиршество продолжалось. К последнему проходу мимо трибуны держать равнение было совсем трудно. Начальник физподготовки Советской Армии, ответственный за подготовку этой военной колонны в гражданском параде, генерал Тарасов не мог понять, что происходит — чем больше тренируются, тем хуже ходят? Потом, узнав, в чем дело, очень добродушно смеялся над находчивостью белых голубей. Генерал понимал — строгости по отношению к ним недопустимы. Это были герои, уважение к ним величайшее. Он по—хорошему, по—приятельски просил:

— Ребята, не набирайтесь до последнего прохождения. Прошагайте, а потом уж гуляйте от души.

Мы не подвели генерала, во время парада прошли отлично. Не знаю, обратил ли на нас внимание Эйзенхауэр, мы его на трибуне видели, но он о нас в своих мемуарах не упоминает. Обидно!

Далее Эйзенхауэр вспоминает: «Вершиной всех событий, связанных с нашим пребыванием в Москве, стал обед в Кремле. В сверкающем огнями зале находилось множество маршалов Красной Армии и ряд работников министерства иностранных дел, которые выполняли роль переводчиков. Из моей группы здесь присутствовали офицеры, а также посол и генерал Дин. Было провозглашено множество тостов, и каждый из них отражал дух сотрудничества и совместной работы, какая постепенно сложилась в ходе войны. После обеда состоялся просмотр фильма, посвященного операциям русских по взятию Берлина. Как объяснил мне переводчик, в Берлинском сражении участвовали двадцать две дивизии и огромное количество артиллерии. Я заинтересовался фильмом, и генералиссимус с готовностью заметил, что даст мне копию фильма. Я сказал, что хотелось бы иметь также и его фотографию, и он ничего этого не забыл. Буквально через несколько дней я получил в Берлине полную копию фильма и фотографию генералиссимуса с его дарственной надписью».

Жуков предложил гостю не ограничивать визит Москвой, выбрать любые другие города вплоть до Владивостока. Эйзенхауэр выбрал Ленинград, о котором много слыхал в годы войны.

Накануне отъезда посол США Гарриман устроил прием в честь высокого гостя. Прием был в полном разгаре, когда посол подошел к Эйзенхауэру и сказал, что ждет очень важное известие, поэтому отлучится в МИД, но просит генерала задержать гостей, чтобы они не разошлись.

Эйзенхауэр признается: Это оказалось довольно трудным делом, так как посол задержался в министерстве иностранных дел значительно дольше, чем предполагалось. Однако призвав на помощь американских друзей, одни из которых провозглашали все новые и новые тосты, а другие даже стали подхватывать мелодии игравшего оркестра, нам все же удалось удержать основную часть гостей до возвращения Гарримана.

Он вышел на середину комнаты и громко объявил о капитуляции Японии, что вызвало радостные возгласы одобрения со стороны всех присутствовавших.

Мужество и стойкость ленинградцев поразили Эйзенхауэра. «Все мы были поражены тем фактом, что, говоря о потерях ленинградцев, каждый гражданин произносил это с гордостью и удовлетворением в голосе».

С большим теплом и отеческой гордостью Эйзенхауэр вспоминает общение своего сына с маршалом Жуковым.

«Во время завтрака в Ленинграде, когда произносили тосты, маршал Жуков попросил моего сына, до сих пор остававшегося в стороне, предложить свой тост. Позднее Джон говорил мне, что во время визита он больше всего боялся именно этого момента. Он встал и, сделав предварительное вступление, сказал, что, как молодой лейтенант, не привык находиться в кругу таких выдающихся военачальников и руководителей, а затем произнес: «Я нахожусь в России уже несколько дней и услышал много тостов. В этих тостах говорилось о мужестве и заслугах каждого союзного руководителя, каждого выдающегося маршала, генерала, адмирала и авиационного командующего. Я хочу провозгласить тост в честь самого важного русского человека во второй мировой войне. Джентльмены, я предлагаю выпить вместе со мной за рядового солдата великой Красной Армии!»

Его тост был встречен с большим энтузиазмом и выкриками одобрения, чем любой другой из множества тостов, которые я слышал за дни пребывания в России. Особенно доволен остался маршал Жуков. Он сказал мне: мы с ним, должно быть, стареем, если нам пришлось ждать, пока молодой лейтенант не напомнит нам, кто в действительности выиграл войну».

Из Ленинграда в Берлин Жуков вернулся вместе с Эйзенхауэром на его самолете. Вполне естественно после такого визита последовало приглашение Жукову.

Позвонил Молотов:

— Получено приглашение для вас от американского правительства посетить Соединенные Штаты. Товарищ Сталин считает полезным подобный визит. Как ваше мнение?

Жуков, конечно же, согласился.

Перед отъездом Эйзенхауэра в Штаты; на должность начальника Генерального штаба, он встретился с Жуковым на приеме в Берлине, в честь праздника 7 ноября 1945 года. Это последнее свидание в Берлине свидетельствует о том, что два высоких военачальника взаимно испытывали симпатию и дружеское расположение. Вот убедительное тому подтверждение из книги Эйзенхауэра:

«Когда я прибыл, маршал Жуков со своей женой и несколькими старшими помощниками стоял в центре зала, принимая гостей. Он приветствовал меня и затем быстро покинул центр зала. Маршал взял свою жену под руку и мы втроем уединились в уютной комнате, где был накрыт стол с самой изысканной закуской. В разговоре прошло два часа».

Ох, дорого обойдется Жукову это уединение, подозрительный Сталин, которому в тот же вечер об этом уединении донесли, такие вещи запоминал надолго.

Я обещал писать о Жукове не только лицеприятные слова, вот случай, когда можно сказать о не очень тактичном поведении маршала по отношению к празднику и гостям, которых он встречал и большинство которых были фронтовые соратники. Всех бросил и уединился с одним. Скажем прямо, не совсем прилично так поступать, если даже тот единственный собеседник Эйзенхауэр. Не попахивает ли это пренебрежением к подчиненным? Нехороший симптом. К сожалению, это заболевание будет прогрессировать, за что маршал будет неоднократно бит нещадно. Разумеется, эта его новая черта будет преувеличена критикующими во много раз. Но так уж люди устроены — им только дай повод. И еще одна короткая, но очень важная цитатка из мемуаров Эйзенхауэра:

«После моего возвращения в Соединенные Штаты мы с маршалом продолжали переписываться в привычном для нас дружеском тоне до апреля 1946 года».

Почему до апреля? Потому что не только отношения Жукова и Эйзенхауэра обретают новые качества, мир раскалывался на два военных союза. В Пентагоне разрабатывались планы внезапного атомного удара по Советскому Союзу, по своей новой должности Эйзенхауэр имел к этому прямое отношение.

Мне кажется по этой причине Эйзенхауэр прекратил переписку с Жуковым. Он не скрывал своего восхищения полководческим искусством Жукова, говорил открыто о своей дружбе с ним.

Но явно не хотел быть криводушным в своих отношениях с маршалом, которого искренне уважал. Он, видимо, не считал, возможным, разрабатывая план войны против Советского Союза, писать лживые письма, поэтому «переписка прервалась».

Так недавние союзники и друзья оказались разделенными невидимой линией фронта.

Расправа Сталина над Жуковым

Много написано о неблаговидных делах Сталина. Обычно его поступки объясняются борьбой за власть, мотивируются политическими схватками с соперниками. Все это, как говорится, имело место. Некоторые историки и писатели, объясняя негативную деятельность Сталина, касались и его чисто человеческих качеств, а вернее пороков. Но только касались. Одно из деяний Сталина, о котором я хочу рассказать, особенно наглядно раскрывает именно порочные свойства его человеческой натуры.

Я имею в виду расправу Сталина над маршалом Жуковым после победы в Великой Отечественной войне.

Почему я считаю, что в основе этой расправы лежат не только политические (они тоже, конечно, были), но главным образом пружины психологические, эмоциональные? Потому что у Сталина не было повода расправляться с Жуковым, как с претендентом на место руководителя государства. Жуков не был политиком, он никогда не помышлял о захвате власти. Разумеется, после многих блестящих побед, одержанных в сражениях и в войне в целом, Жуков имел огромную популярность в народе и непререкаемую власть в армии. При желании он мог бы посоперничать даже с самим Сталиным. Но в том—то и дело, что такого желания у него никогда не появлялось, как говорил он сам, даже и в мыслях, не было.

Но Сталин, при его болезненной подозрительности, вычислил такую возможность у прославленного полководца, тем более, что жизнь давала подобные примеры: некоторые крупные военачальники второй мировой войны стали главами своих государств. Генерал Эйзенхауэр — в США, маршал Тито в Югославии, Энвер Ходжа в Албании, генералиссимус Франко сохранял свой трон в Испании, маршал Ким Ир Сен (по сей день!) правитель Северной Кореи.

Словом, пища для размышлений у Сталина была. Но все же в глубине души, он, наверное, понимал, что Жуков ему не соперник. Хорошо изучив маршала за годы войны, Сталин знал: Жуков «военная косточка», он любит военное дело — это его призвание увлечение, смысл жизни. Он никогда не посягнет на трон, на котором сидит Сталин, этот трон ему просто не нужен.

Все это только усугубляет безнравственность задуманной и осуществленной расправы.

Жуков прошел рядом со Сталиным всю войну, они преодолели немало критических моментов и одержали вместе крупные победы в сражениях. Я вовсе не хочу умалять роль Сталина в этих победах. Но Жуков не раз выручал Сталина (хотя бы под Москвой, когда Сталин уже смирился с потерей столицы). Многими своими талантливыми решениями маршал поднимал авторитет Сталина как Верховного Главнокомандующего.

Почему же все—таки Сталин решился на расправу?

Вот здесь, мне кажется, пора сказать о психологических факторах, упомянутых выше.

Зависть очень сильное чувство, она может не только подталкивать человека на неблаговидные поступки, но, укрепляясь и развиваясь, порождает ненависть. Ну, а ненависть, в свою очередь, является стимулятором более решительных действий во вред тому, против кого она направлена.

В общем, не я первый высказываю предположение, что ощущение своего «несоответствия» порождало у Сталина целый комплекс желаний при невозможности самому возвыситься до более талантливых соратников, то как—то принизить их, подмять своей властью, ну, а против особенно выделяющихся или непокорных, закипала затаенная ненависть, которая находила удовлетворение обычно в физическом уничтожении объекта ненависти. Сталин сам говорил: высшее наслаждение — сломить соперника и насладиться победой.

Он был большим мастером сложнейших интриг и, надо полагать, наслаждался процессом создания хитросплетений, в результате которых жертвы его с помощью фальсификации и ложных обвинений превращались в ничто еще при жизни, он доводил их пыточным изуверством до признания «своей вины», а затем следовало физическое уничтожение.

Как теперь стало известно из архивов, все крупные судебные политические процессы 30–х годов были не только задуманы, но и осуществлены лично Сталиным. Он повседневно руководил следствием, читал и правил протоколы допросов, ставил задачи на «выбивание» нужных ему показаний, увеличивал число арестованных, расширял масштабы обвинений и в конце концов определял меру наказания: как правило, расстрел.

Расправа над маршалом Жуковым, начатая в 1946 году, явилась одной из таких крупномасштабных интриг, задуманных и проведенных Сталиным с его многолетней опытностью.

Читатели могут соглашаться или не соглашаться с высказываемыми предположениями, особенно касающихся хода мыслей «вождя народов». Надеюсь, все, что я расскажу дальше, подтвердит правильность моих суждений.

Итак, по порядку. Первый импульс, породивший искру, из которой разгорелся не только костер, а настоящий пожар злобы и ненависти, наверное, зародился сразу после победы над германской армией. Сталину, как Верховному Главнокомандующему, полагалось принять капитуляцию поверженного врага — это был торжественный, величественный исторический акт. И кому же как не ему, «великому полководцу всех времен и народов», «организатору и вдохновителю всех наших побед», возвыситься над согнутыми спинами гитлеровских военачальников, ставящих подписи и безоговорочно признающих свое полное поражение.

Фактически и юридически Сталин имел право на осуществление такой исторической миссии. Но помешала его постоянная настороженность, боязнь покушения (как известно, Сталин во время войны не выезжал на фронты по этой же причине). А в мирные дни сидел за высокими стенами Кремля или на Кунцевской (ближней) даче, охраняемый сотнями телохранителей, скрывавшимися за деревьями и строениями, окружавшими эту дачу.

Привозить гитлеровских маршалов и генералов в Москву для подписания акта капитуляции было неприлично, тем более, что союзники уже подписали такой акт 8 мая там, в Германии, на поле сражения. Ехать на это самое поле сражения, где еще все дымилось от ужасающих пожаров и оказывали сопротивление отдельные группы гитлеровцев, считалось опасно. Вдруг какой—нибудь фанатик найдет способ проникнуть через кордоны охраны и пустить роковую пулю в него, в Сталина. Чем черт не шутит: найдутся желающие отомстить за поверженный «фатерлянд». Если здесь, в своей столице, удается обезопасить себя от своих соотечественников сложной системой охраны, то там, в чужой стране, в окружении враждебного народа опасность возрастает на несколько порядков.

Учитывая все это, Сталин поручил Жукову принимать капитуляцию. А потом, читая газеты и просматривая кинохронику, Иосиф Виссарионович, наверное, примерял себя на месте Жукова, как бы он выглядел и как был бы запечатлен для истории. Скребло, скребло самолюбие у вождя народов, отодвинутого на второй план в такой торжественный, именно исторический момент.

Но Сталин всегда находил способ поправить дело. И сделав некоторую уступку при подписании акта капитуляции, он намеревался наверстать, взять реванш на параде Победы — провести его лично и всенародно закрепить себя как победителя в Великой Отечественной войне.

Рассуждения угодливых историков о благородстве и скромности Сталина, который так бескорыстно уступил Жукову право принимать парад Победы, не имеют ничего общего с действительностью. Факты, рассказанные выше, свидетельствуют о том, что Сталин очень хотел сам принимать Парад Победы. Неудача, вполне естественно, прибавила недоброжелательности к Жукову.

Следующим импульсом, подстегнувшим болезненное самолюбие Сталина, было случившееся на Потсдамской конференции.

Произошло это не в ходе конференции, не в дискуссиях с главами государств Черчиллем, Труменом, Эттли, где решались большие международные проблемы, а вне стен дворца Цецилиенхоф, в обычной семейной беседе отца с сыном, т. е. Иосифа Виссарионовича и его сына Василия. Сталин—младший в те дни служил в войсках, находившихся на территории Германии.