В полдень наркоз стал отходить, и я столкнулась с болью на самом пике спазм. Я взвыла, как попавший в капкан зверек, и принялась извиваться на кресле. При каждой схватке мне казалось, что я слышу треск собственных костей. Природа, этот безжалостный палач, выдавливала из меня ребенка с суровой методичностью. Разжигающая боль опоясала таз, и я взмолилась:дАайте мне еще наркоза! Я не выдержу!" Сергей Фокофьевич попытался меня убедить: "Даша, сталось немного. Если снова сделать анестезию, ты не сможешь тужиться". – "Смогу, – уверяла я, чуть не плача. – Вы дайте мне небольшую порцию". Надо мной сжалились, и через некоторое время я почувствовала блаженный холод растекающийся в низу живота. Господи, какое варварство, что наши женщины рожают без анестезии! Не больше получаса боль разливалась по моему телу, а мне казалось, что я сотру собственные зубы в порошок. Что же тогда говорить о страдалицах, рожающих по трое суток!

Под действием анестезии я задремала, и сквозь неплотный сон вскоре ощутила схватки совсем иного рода. Близился конец. Боль уже была не противницей, а союзницей. Где-то я читала, что надо принимать судороги, как боксер на ринге принимает удар, – он расслабляется и словно пропускает его через себя, не противится болевому шоку. Я попробовала применить тот же метод, и когда следующая волна схватки накрыла меня, поддалась ей и позволила нести себя. Боль как бы скользнула поверх тела, не затронув глубинных слоев. Когда понимаешь суть физического страдания, легче его вынести.

"Вот уже черные волосы показались. Даша, тужься!" – велел Сергей Прокофьевич голосом генерала, командующего сражением. В припадке вдохновения я взялась за дело. Я надулась, словно воздушный шар, и попыталась вытолкнуть девочку с максимальным усилием, щадя ее слабость. Труд потуг – это грубая, грязная, кровавая работа, лишенная признаков изящества. В ней нет ничего возвышенного. Я удивляюсь, как мужчины-гинекологи, не раз принимавшие роды, могут после этого спать с женщинами.

Вот он, момент освобождения. Что-то выскользнуло из меня, и раздался отчаянный крик. "Девочка", – сказала акушерка, показывая мне красный, еще мокрый живой комочек. Крайняя острота этой минуты сдавила мне горло. Господи, неужели эта маленькая пищащая обезьянка с крошечными скрюченными ручками и ножками моя дочь? Девочку замотали в кучу тряпок и одеял и положили на стол. Я забеспокоилась: "Ей закрыли носик. Она не может дышать". Вокруг засмеялись: "Не бойся, с ней все в порядке". Я не испытывала ровно никаких чувств к этому тщедушному существу, кроме внезапно навалившегося чувства долга, которое придется волочить за собой всю жизнь.

Меня стали готовить к общему наркозу, чтобы зашить разрез промежности. Девочка шла, прижав ручку к голове, словно солдат, рапортуя о своем появлении на свет. Пришлось сделать разрезы, чтобы помочь ей выбраться. Вскоре я почувствовала странный привкус во рту, у меня закружилась голова, и я полетела вниз по длинному-длинному коридору. Лететь было скучно, пока я не добралась до квадратной желтой комнаты с грубыми деревянными скамейками по периметру. Это было нечто вроде комнаты ожидания. Я почувствовала тоску смерти и уселась жДать, когда меня позовут. Вокруг деловито сновали какие-то люди с бумагами в руках, не обращая на меня внимания. "У них, наверное, неразбериха, – подумала я. – Слишком много покойников". Наконец меня позвали чьи-то резкие голоса:

"Даша, просыпайся!" Я удивилась: они просто не знают, что меня уже нет. "Я вижу смерть", – отчетливо услышала я свой собственный голос. В моем мозгу извивались и скрещивались чрезвычайно изысканные мысли, они вспыхивали, словно острые, болезненно яркие лучи "Даша, открывай глаза", – настаивали голоса. "Я умерла", – возразила я, не желая выходить из желтой комнаты. Вместо реальности у меня был богатый выбор призраков – их шествие я, как Макбет, наблюдала в одиночестве. "У тебя родилась дочь. Ты знаешь об этом?" – спрашивали голоса. "Нет. А она жива?"

– "Тьфу ты, Господи, жива!" – "А я умерла", – упрямо заявила я, наблюдая, как медленно раскалывается зеркало моего сна. Вынырнув из-под его обломков, я увидела потолок с множеством ламп. "Наконец-то, – облегченно заметил кто-то. – Ты пришла в себя?" – "Да, я могу даже посчитать лампы на потолке", – сказала я и насчитала, кажется, в два раза больше. Люди вокруг улыбались мне и что-то разом говорили. Я разочарованно вздохнула: у меня украли мою смерть.

Одурманенное сознание медленно возвращалось к действительности. Мне поднесли девочку. Она вежливенько приняла мою грудь и сонно пожевала сосок, не открывая глаз. После путешествия вне времени и пространства все вокруг казалось нереальным. Единственной реальностью был холод – на животе лежал пузырь со льдом.

25 января. Сегодня познакомилась с дочерью-В шесть часов утра медсестра всучила мне белый кокон из тряпок. Я к встрече не подготовилась и смутилась, как девушка на первом свидании. Нас оставили один на один, я положила сверток на стала рассматривать крохотное личико багр°в0Г0 Цвета" единственное, что можно было увидеть в ворохе пеленок. Девочка открыла глаза и уставилась на меня с полнейшим безразличием. Я вглядывалась в сонную темноту зрачков этого маленького сфинкса, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Вот я и снесла яичко, но прилива материнских чувств пока не ощущаю. Весь день под окнами надрывались от крика мужья: "Мань, покажи дочку! Ой, ну вылитая бабушка!" "Оля, у мальчика отцовский нос, поверь мне!" Ума не приложу, как можно с улицы рассмотреть в окне четвертого этажа носик ребенка, закутанного в кучу тряпок и одеял.

Наш этаж напоминает богадельню или инвалидный дом – по коридору осторожно передвигаются, держась за стенки, женщины-полутруиы. У большинства из нас адским огнем горят швы на промежности. Поскольку трусы в роддоме запрещено носить, женщины умудряются удерживать между ног свернутые тряпки, от чего походка приобретает странный утиный характер, у таких нерасторопных, как я, тряпки вечно вываливаются на пол. Кормят неплохо, но поесть можно только стоя: садиться запрещено, так как швы могут разойтись. Ноющая боль в промежности способна доконать самых терпеливых, я. Даже не рискнула еще помочиться. Сегодня, когда пожилая нянечка выдавала мне положенный сверток тряпок, мне стало так плохо, что я прислонилась к стене и застонала. "Что ж вы, девки, Все стонете! – изумилась няня. – Терпите, роДйть – это вам не посрать сходить".

Соню приносили шесть раз, и, по правде сказать, я даже заскучала. Она все время спала Я рассматривала ее еще не затуманенными любовью глазами и нашла, что она совершенно на меня не похожа. Ее тельце вылеплено из того же теста, что и мое, но неведомый пекарь положил туда иные дрожжи. Кроме гордости, что я произвела на свет такое крупное дитя, я пока ничего не испытываю.

26 января. Утром переполошила все отделение. Я лежала и ждала, что мне принесут ребенка. Приехала каталка с младенцами, медсестры торопливо хватали вопящие свертки и разносили по палатам. Я скучливо зевала и вдруг заметила, что прошло уже десять минут, а девочки все нет. Собственная реакция изумила меня до крайности. Я подскочила, кое-как натянула халат и выбежала в коридор, крича, что у меня пропал ребенок. Растрепанная, в распахнутом халате, вся в слезах и соплях, я напоминала фурию. Акушерки уставились на меня, как на привидение. Заведующий отделением прочел мне лекцию на тему, что негоже молодой матери впадать в истерику только потому, что ребенка задержали для врачебного осмотра. "А вы что, не знаете, что у женщин бывает послеродовая депрессия?!" – парировала я. "Возьмите себя в руки, – сурово велел он. – Наденьте косынку, вымойте руки и грудь, выпейте успокоительного".

Когда Соню принесли, я замучила ее ласками и так тормошила, что она приоткрыла голубые бусинки глаз и возмущенно запищала. Что это со мной? Пресловутый материнский инстинкт?

27 января. У меня развивается паранойя. Сегодня ночью добрейшего вида нянечка забирала Соню из моей палаты. Она так мило сюсюкала с девочкой, что вызвала у меня подозрение. "С какой стати, – думала я, – няне, через руки которой прошли тысячи детей, так ласкаться с Сонечкой?" У меня возникла сумасшедшая мысль, что мою дочь хотят украсть. Я вышла в коридор и тайком проследила за добродушной пожилой женщиной, убедившись, что она отвезла каталку с младенцами в детское отделение. Одно предположение, что кто-то может посягнуть на мою кроткую, толстощекую Соню, вызывает у меня ужас. Во всем, что касается дочери, я, кажется, теряю чувство юмора.

28 января. Снился безумный сон. Молодой мужчина разительной внешности с совершенно белыми волосами и бледным, луноватым лицом, ярко отмеченным блестящими синими глазами, приговорил меня к смерти. Он долго гоняется за мной и наконец ловит меня в огромном зале, полном множества людей. На мне нет ничего, кроме алой ночной сорочки. "Вот и хорошо, – смеется мой враг, – на алом не видна кровь". Он достает острый длинный нож, вводит его в меня и протыкает насквозь мою матку. Я почти задыхаюсь от сладкой боли, похожей на оргазм, убийца оставляет меня истекать кровью на холодном каменном полу и говорит на прощание:

"На миру и смерть красна". Вокруг ходят люди, небрежно переступают через мое неподвижное тело, я пытаюсь кричать, но голос мой сипит и рвется. Проснулась в обостренном состоянии неукротимого вожделения с обильной испариной на лбу. Белые струйки стекали с сосков, простыня подо мной вымокла насквозь. Груди разрывались от прибывающего молока, резко подскочила температура, и меня бил озноб. Пришел врач и после осмотра велел немедленно сцеживаться. До трех часов ночи я, плача от боли, неловкими пальцами выдавливала из каменных грудей желто-белые капли.

7 февраля. Сонечка – препотешное создание. Сегодня мы принесли ее домой, развернули, и я наконец-то рассмотрела своего ребенка. У нее средневековая внешность, как на портретах шестнадцатого века, – круглый, упрямый, как у козочки, лобик, тяжелые веки и двусмысленные углубления в уголках рта. Голова словно на нитке держится, темные волосики стоят дыбом. Она молчалива и погружена в себя. Детский врач в роддоме говорила про нее: "Рассудительная девочка. Кричит только по делу".

Я не вижу в дочери ни одной своей черты. Вылитый отец. Моя сущность, но отлитая в иную форму. Обидно -¦ мое тело трудилось девять месяцев, создавая человечка из своих лучших материалов, а муж обстряпал только плевое дельце зачатия, и на тебе – дочь похожа на него, а не на меня.

Я еще не знаю, люблю ли я свою дочь, но она нуждается во мне – это меня обезоруживает. Я по десять раз за ночь встаю, чтобы убедиться, что Соня существует и дышит. Девочка так невинна, что ее можно причастить без исповеди, – У нее душа просвечивает сквозь кожу. Я для Соли сейчас – только теплая, полная молока грудь. Она, как жадная пиявка, припадает ко мне прожорливым ротиком, и я узнаю новый кайф – удовольствие служить пищей для другого существа, быть съеденной. Любовь движется путаными тропами, и никогда не знаешь, где и когда она возьмет тебя за горло.

6 мая. "Кто сказал, что мадонна не может быть блядью? Может", – уверенно думала я, разглядывая в музее портреты мадонн с толстенькими младенцами на руках, – их лица в тихом жару, святой блеск в глазах и лукавые губы. Жизнь подтвердила мою догадку. Когда меня выпустили из роддома после двухнедельного заточения с пищащим свертком в руках, первая моя мысль была простой, как правда, – неплохо бы потрахаться. А что вы хотите? Лишите здоровую, сексуально озабоченную женщину согревающего мужского внимания, оставьте ее вызревать в покое, словно овощ на грядке, и через девять месяцев вы получите законченную нимфоманку с беспокойным 3УДом между ног, опасную, как граната с выдернутой чекой. Осуществить столь простое желание, как секс, оказалось крайне трудным делом. При первом же любовном натиске все мои интимные места, заштопанные на скорую руку после родовых разРьвов, затрещали по швам в буквальном смысле. Мои груди, выросшие до размеров гигантских сточных тыкв (впервые в жизни!), от возбуждения переполнились молоком и брызнули обильными белыми фонтанчиками. Молочные реки неудержимо разливались в течение всего эротического процесса. Все вокруг было мокреньким и липким – простыни, супруг, ну и я, разумеется. Но самым разочаровывающим оказался тот факт, что мой любовный тоннель, прежде такой приветливый и узенький, после родов расширился до невероятных размеров. Про такой в народе грубо и точно говорят: "Ведро со свистом пролетает". Эта торричеллиева пустота требовала немедленного заполнения мужским жезлом, сходным размером с хорошей палкой докторской колбасы. А поскольку в природе такого не имелось, чувство физической неудовлетворенности росло как на дрожжах. Желание скользило по мне, как огонек по бикфордову шнуру, и нервный взрыв был неминуем. Общество обычно рисует себе положительный образ молодой матери, как две капли воды схожий с Наташей Ростовой, которая "растрепанная, в халате, могла выйти большими шагами из детской с радостным лицом и показать пеленку с желтым вместо зеленого пятном, и выслушать утешения о том, что теперь ребенку гораздо лучше". Этот образ опустившейся Наташи, забросившей все свои очарования ради семьи, почему-то считается идеалом, почти иконой для начинающих матерей. Помню, каким шоком было для моих родственников, когда я, сидя у кроватки новорожденной, полировала себе ногти и красила их в вызывающий черный цвет. Это сочли вопиющим нарушением приличий.

Все истерики, слезы, взрывы кормящих матерей обычно приписывают естественным трудностям ухода за младенцем. И мало кто придает значение такой "мелочи", как пробуждение самки в рожавшей женщине. От недавней роженицы начинает исходить бешеное электрическое напряжение, она становится сверхчувствительна к случайным прикосновениям, точно старая дева. Невинность ее новой роли, сопровождаемой умильным агуканьем младенца, и сексуальная одержимость тела создают пикантный эротический контраст.

Молодая женщина встает на кровавый путь желания – с могущественным ядом в сердце, с греховным блеском в глазах. Большая ошибка мужей – пытаться препятствовать неизбежному. На женском языке этот новый процесс называется "вторично перебеситься". Женщина готовиться вновь лишиться чести – на этот раз чести замужней женщины. И смысл не в том, чтобы заткнуть вечно алчущую "дырку" доступным способом. Смысл заключается в желании женщины вновь ощутить уверенность своего тела, перестать быть просто машиной для человекопроизводства, хоть на время избавиться от вопросов окружающих: "Как чувствует себя малыш? Прибавил ли он в весе? Почем вы покупаете памперсы?" я помню, как я сбегала из дому и кружила по улицам с алой помадой на губах, в прозрачном до дерзости платье, в поисках случайного Флирта.

По американской статистике каждая вторая испытывает послеродовую депрессию и болезненное ощущение сексуальной неудовлетворенности в течение года. Что делать мужьям, замечающим признаки сексуального "бешенства" в своих половинах (обычно женщины бросаются покупать в сумасшедших количествах нижнее белье, чулочки, эротические тряпочки и прочую возбуждающую дребедень)? Главное, не мешать. Любое действие рождает противодействие. Измена, исполненная лишь в воображении женщины, может стать реальностью, если ее спровоцирует ревность мужа. Как правило, перевозбужденные женщины ограничиваются флиртом, уличными знакомствами, игрой в поцелуи, атмосферой маленькой тайны. Своеобразное бегство из страны добропорядочности. Через год-полтора, когда влагалище сократится до нормальных размеров, когда материнский долг войдет в привычку, когда женщина снова начнет полноценную жизнь, запретный плод потеряет часть своей привлекательности. Ждите, и поможет вам в этом бог матерей и любовников.

Арабские записки

13 августа. Существует легенда. Когда Бог второй раз пришел на землю, он взялся за ревизию своих владений. Пролетая над Америкой, Господь подивился необратимым переменам -понастроили небоскребов, мостов и "Макдоналдсов". Европа разочаровала его Эйфелевой башней, автомобильными пробками, сосисками с пивом и ночными созвездиями кабаре. Добравшие! до Йемена, Господь обрел наконец тихое пристанище. "Вот, – облегченно заметил он, – вот место, где за две тысячи лет ничего не изменилось".

Положа руку на сердце, могу заверить, что легенда недалека от правды. В Йемене, действительно, можно услышать тысячелетний скрип планеты, которая трется о свою изношенную ось. Ступая на желтую библейскую землю Саны, города, основанного еще сыном Ноя Симом, и чуя вкрадчивый запах канализации, можно смело переводить часы на несколько веков назад. Эту древнюю, усталую страну с нетронутой культурой населяет столько воспоминаний, что она предпочитает держаться за прошлое, когда античные географы называли Йемен "Счастливой Аравией", чем строить настоящее. Скидывая вчера в чемодан вещи, я похвасталась мужу: "Вообрази! Там живет плащеносный павиан!" – "А пальтоносного коня там нету?" – рассеянно осведомился он, не отрываясь от газеты. "Нет, коня в пальто нету, – с сожалением ответила я.

– Зато водится зебувидная корова, горбатая, как верблюд".

Этикет путешествий по арабским странам. Давно разработан русскими. В качестве любимого "наркотика" для йеменских друзей, учившихся в бывшем Советском Союзе, хорошо захватить с собой сало, – несмотря на скверное отношение Мусульман к свинине, салом дорожат как первой Русской любовью. Памятуя о сухом законе, необхоДимо затариться водкой. Правда, в количестве. Двух бутылок, на таможне все равно отберут из-Иц1ек. Есть еще проверенный способ – переливать спиртное в пластиковые бутылки из-под кока-колы. Вкус к нелегальщине сидит у русских в крови. Меня выловили в самолете йеменской компании, когда я чересчур часто прикладывалась к невинной на первый взгляд бутылке пепси. Полагаю, у меня подозрительно блестели глаза. "Что это у вас?" – строго спросил стюард, я с детства не умею врать и честно ответила: "Водка". – "Немедленно спрячьте, вы оскорбляете чувства мусульман". – "Интересно, с каких это пор пепси оскорбляет ваши чувства? В конце концов, мы находимся в воздухе". – "Не забывайтесь, вы на борту йеменского самолета. Стыдитесь, мы пролетаем Мекку", – заметил он, указывая на иллюминатор. В самом деле, внизу сверкала звезда великого города. Первое, что удивляет новичка в Сане, столице Йемена, – это хроническая одышка. Трудно подняться даже на второй этаж, не запыхавшись. Город расположен на высоте 2100 метров, и нехватка кислорода составляет 25%. Вода здесь кипит при 80 градусах, что затрудняет, например, обычную варку картошки. Ворота старого города запирались ночью на ключ, словно в сказке, еще каких-нибудь тридцать лет назад. За толстой глинобитной стеной начинается своеобразный музей йеменской архитектуры: скопишь средневековых восьмиэтажных каменных домов, источающих прохладу. Хитроумная комбинация узких, как щели, улочек заполнена ярмарочной суетой. Здесь можно купить все дары земли* плоды рук человеческих. Старый город испускает сложное благоухание – волнующий запах пряностей, ароматы йеменского чая с кардамоном и корицей и киша (отвар кофейной шелухи, по вкусу напоминающий смесь кофе и чая), запахи свежего хлеба, жаренных в масле сладостей и запах гнили, исходящий от мусорных куч. Здесь продается свежее масло, которое сбивает верблюд, двигаясь вокруг маслобойки. В ряду специй от перца першит в горле. Ввинчиваясь в пеструю толпу, бродят западные туристы, выпытывая у старых стен их тайны в надежде услышать тот самый шепот веков, который им посулили туристические фирмы. Они толкутся у лавок, где продается серебро и оружие VIII-XIX веков – мушкеты и карабины за какие-нибудь 30-50 долларов. Некоторые делают на этом бизнес – скупая в Сане за бесценок оружие и продавая его европейским коллекционерам за сумасшедшие деньги. В старом городе узнаются последние сплетни, а в харчевнях заключаются торговые сделки. Изредка на воротах вывешивают отрубленные за воровство руки в назидание остальным. Последний раз, когда семь отрубленных Рук, гниющих под солнцем, украсили вход в старый город, изумленный шепот зевак вызвал массивный золотой перстень, оставленный на толстом мужском мизинце.

Йеменцы обычно не выходят на улицу без Джамбии – кривого, с широким лезвием кинжала в зеленых ножнах. Его форма и отделка часто зависят от социального положения владельца.

Кинжалы украшают серебром, старинными золоЬ1Ми монетами, а рукоятку делают из рога носорога" привозимого из Африки. Есть джамбии ценой в сто тысяч долларов, передающиеся из поколения в поколение, их надевают в торжественных случаях. Иногда, чтобы выйти из дома на ответственный прием, хозяин драгоценной джам-бии вынужден брать с собой охрану. Но эти кинжалы имеют ценность только в пределах Йемена. Первое время я думала, что большинство мужчин здесь страдает хронической зубной болью – у всех раздута одна щека, в виде флюса. Выяснилось, что местные жители обожают часами жевать кат (наркотическое растение). Этим балуются даже дети. В обиходе есть такой термин – "обжеванный".

Цивилизация довольно энергично вторгается в жизнь йеменцев – любому бедуину понятно, что кочевать по пустыне гораздо удобнее на джипах, чем на верблюдах. К машинам относятся разумно, как к средству передвижения, – их не принято чинить. Вот и ездят они, битые-перебитые, хлопая бамперами на ветру и демонстрируя отсутствие дверей. Поскольку правил дорожного движения фактически не существует, аварии – дело обыденное. Несмотря на непотребный внешний вид машин, тяга к прекрасному их владельцев выливается в весьма причудливые формы -на фарах рисуют томные глазки с Длинными ресницами, капот украшают павлиньими перьями (или крашеными петушиными) и бумажными цветами. По периметру автомобилей крепят металлические решетки с разноцветными птичками, рыбками, зверюшками и плеточками. Собак, перебегающих дорогу, водители безжалостно. Давят. Нет хуже ругательства для мусульманина чем "собака". В их представлении это нечистое животное, они искренне недоумевают, почему белые держат этих тварей у себя дома. Собаки платят арабам той же монетой ненависти.

14 августа. Сегодня наконец-то попробовала кат. Для йеменцев это великолепный способ наслаждаться временем и губить его. Ката не пожевал, день пропал. В любом доме есть специальная катовая комната. Кат – это невысокое зеленое деревце, для жевания используются только верхние, молодые и нежные листочки. Жуют обычно после обеда в течение трех-пяти часов каждый день. Как говорят йеменцы, для жевания нужен сытый желудок и тепло.

Мы начали процесс жевания с трех часов дня. Народ разлегся на подушках, разбросанных на мягких, похожих на цветочные клумбы коврах. Посреди комнаты навалили копну ката, как сена коровам, и расставили термосы с ледяной водой (листья вызывают небольшую сухость во рту). За один раз полагается сжевать пять-шесть деревьев на человека. Вся хитрость в том, чтобы не глотать листья, а прятать их языком за щеку, как хомяк. Для европейца это нелегкая задача – с непривычки глотаешь. По моему глубокому убеждению, у йеменцев особое устройство щек – с Перегородкой, за которую удобно складывать Кат. Поскольку я новичок, мне выделили плевательницу. Но опытные жевальщики никогда не опустятся до плевков – пережеванный комок. Держится как минимум три часа. Горьковатый сок поступает в кровеносные сосуды щеки и вызывает легкую иллюзорную эйфорию, прилив энергии, обманчивую жажду действия. Кажется будто вспыхивает свет, и все предметы становятся ярче. Дальнобойщики без ката не выезжают в дорогу – ночью им будто спички в глаза вставляют. Западные бизнесмены утверждают, что с йеменцами трудно иметь дело. Обжевавшись кату, они горят желанием свернуть горы, начать сразу десять дел, им кажется, что весь мир у них в кармане. Они могут сегодня обсуждать смелые. проекты и выдвигать оригинальные решения, а завтра утром уже позабыть вчерашние планы или просто утратить к ним интерес. Мой переводчик Ахмед говорит: "Если утром я могу рассердиться на сына за шалость и отшлепать его, то вечером, после ката, я все прощу". По его словам, это нечто вроде мудрого, всевидящего опьянения. Йеменцы утверждают, что кат – это не наркотик, хотя, например, в соседней Саудовской Аравии за его употребление рубят голову. Исследования врачей показали, что катофагия – это хроническая интоксикация организма, угрожающая нации вымиранием. К примеру, врачи утверждают, что низкий рост йеменцев обусловлен отчасти жеванием ката.

Существуют разные виды ката – одни возбуждают физическую энергию, другие – умственную. Это зависит от места. их произрастания. После жевания определенных сортов хорошо заниматься любовью. И цена на кат разнится от 2 до 50 долларов за пучок. Говорят, это наркотическое растение обостряет ощущения от спиртного. "Ваш русский кат (так йеменцы называют водку) усыпляет и расслабляет, а наш будит к #жизни", – сказал Ахмед. Кат располагает к неторопливым беседам. Его хорошо сочетать с яблочным или клубничным кальяном (табак, перетертый с яблоками или клубникой). В доме, где нас принимали, у кальяна был длинный и толстый, как у пылесоса, шланг, уходящий через отверстие в стене в соседнюю комнату. Когда стемнело, зажегся нежный свет, льющийся через витражи. Мужчины откровенничали о семейных делах, открывали " тайны браков и разводов.

Развод здесь – дело обыкновенное и частое, в отличие от других арабских стран. Достаточно мужу в присутствии свидетелей сказать жене: "Талак, талак, талак", и формально они уже разведены. Если дело касается имущества, денег или детей, то обиженная сторона обращается в суд. Мужчина может развестись по той простой причине, что просто не хочет жену, – ведь в большинстве случаев он не видит свою невесту до свадьбы. Обычно отец или брат выбирают жениха девушке, а мать устраивает невесте сына смотрины. Но ведь вкусы у всех разные. "Это все равно что выбирать арбуз, – заметил один из гостей, Абдулла. – Никогда не знаешь, плохой он или хороший, все с виду зеленые и круглые. Моему приятелю недавно подсунули сухорукую, так он теперь кучу денег на докторов изводит. Вот я, Например, женился первый раз, как снял с невесты чадру, так мне плохо стало. Кое-как выполнил супружеский долг, а потом не смог. Бывало, если пересплю с ней, после так тошно, что в одной комнате с ней находиться не могу". Дб-дулла заплатил за жену 4000 долларов и решил выкрутить хотя бы часть денег обратно. Существует ряд хитростей – если жена подает на развод, тогда муж может стрясти с нее половину выкупа, если муж желает развестись, он должен заплатить отступного. Абдулла просто игнорировал жену в течение полугода, пренебрегал ее постелью до тех пор, пока она не побежала жаловаться родителям. Те посоветовали подать на развод. Абдулла вернул свои 2000 долларов.

Женщина в Йемене – это фабрика производства детей. Она рожает каждый год, начиная с 15 лет (средний возраст невесты), и к 30 годам превращается в старуху, а муж берет в жены молоденькую. Популярны браки между двоюродными братьями и сестрами, по этой причине рождается много детей с наследственными уродствами. Дети по шариату принадлежат отцу. Это часто является откровением для русских женщин, вышедших замуж за йеменцев. Не так давно разгорелся крупный скандал, касающийся развода русской и жителя Саны. Марина Н. жила в Петербурге вместе с мужем и дочерью, родившейся там же. Отношения между супругами ухудшались. Когда Марина попала в больницу, муж, воспользовавшись тяжелой ситуацией, подделал нотариальное согласие матери на вывоз ребенка, похитил девочку и увез ее к себе на родину. Выйдя из больницы, Марина бросилась на поиски дочери. Приехав в Йемен, она выяснила, что у нее нет возможности вывезти дочку, поскольку по местным законам девочка является данкой, хотя родилась в России, и принадлежит отцу. Более того, суровый папа дал на границу в аэропорту все сведения о своей жене и ребенке во избежание его похищения. Отчаявшись чего-то добиться законным путем, Марина решилась на хитрость – она помирилась с мужем, и некоторое время все шло тихо и гладко. Тут в семейной драме появляется новый персонаж – в дело вступает русский консул. Он выписывает Марине поддельный паспорт на другую фамилию, и в один прекрасный день женщина с ребенком бежит из страны от одной судьбы к другой. Тем же самолетом улетает в отпуск русский консул.

Люди всегда ищут нечистую подкладку чужой. самоотверженности, и досужие сплетники стали утверждать, что за благородством консула кроются якобы корыстные мотивы – деньги или постель. Но как говорит один мой знакомый: "Даже если и так, отчего не переспать с хорошим человеком?" Как бы там ни было, доброта на том свете вознаграждается. Однако теперь русское посольство завалено нотами протеста, арабские газеты подняли крик, что мусульманское дитя похищено с одобрения официальных лиц. Наши Дипломаты справедливо возражают, что йеменский папа первым нарушил закон, тайно вывезя Ребенка из России и подделав на нее документы, тем более что девочка является российской гражданкой. Сердитый папа время от времени приходит в наше посольство с угрозами о неизбежной Мести.

Не всем так везет, как Марине Н. Одна русская гражданка (назовем ее Наташа К.) поселилась в Сане с мужем и двумя сыновьями – пяти лет и семи месяцев. Любовь постепенно сошла на нет. Наташа поехала в Москву с грудным младенцем навестить родственников. По возвращении в аэропорту муж встретил ее еще на границе и сказал: "Милая, давай я возьму у тебя сыночка и дам подержать бабушке, пока ты получаешь вещи". Он взял мальчика и отнес его своей матери. Затем вернулся и со словами "талак, талак, талак" сунул ей бумажку с решением суда о разводе. И добавил: "А теперь катись обратно в Россию". Женщина упала в обморок. Даже арабы, бывшие свидетелями этой сцены, сказали, качая головами: "Ну ты, мужик, дал маху" (общий смысл их высказываний). Наташа обратилась в суд, мотивируя свой протест тем, что мать по местным законам имеет право воспитывать своего ребенка до семи лет. В результате трех судебных процессов было вынесено решение: мать остается воспитывать детей, но на условиях мужа. Тот поселил ее в горах, в своем племени, в хорошем доме со всеми удобствами и с… охраной, чтобы не сбежала с детьми. Изредка Наташа может выехать в Сану, но только в сопровождении двух охранников с автоматами. То, что наши русские дамы, уезжая за чужеземным счастьем, даже не удосуживаются ознакомиться с законами страны, где они собираются жить, – это меня не удивляет. Но когда в подобные ситуации попаданные женщины, обычно практичные тут можно только руками развес-английская Мери вышла замуж за Йемена пилась с ним в Лондоне, и вскоре у них родились две девочки. Прошло 15 лет, дочери подросли" а папа внезапно заскучал по родине. Тайком он распродал свое имущество, потом сказал своей жене: "Дорогая Мери, давай я отвезу наших девочек в Йемен показать их дедушке и бабушке. Они так давно не видели внучек". Мери с легким сердцем отпустила дочек с мужем в поездку. Папа, приехав в Сану, тут же продал девочек замуж (думаю, за немалые деньги, поскольку они являются британскими подданными, а по английским законам их мужья через несколько лет смогут претендовать на гражданство) и отослал в Лондон жене бумажку о разводе. Мери бьется вот уже два года, пытаясь вызволить девочек. Она добралась даже до королевы, которая послала письмо президенту Йемена с просьбой помочь несчастной матери. Президент ответил в таком духе:

"Дорогая королева, мы живем в свободной стране и строго следуем законам. А по нашим законам девочки являются йеменскими гражданками, к тому же они вышли замуж" и т. д. Теперь бедная Мери борется за права женщин и участвует в многочисленных международных женских конференциях.

15 августа. Чудесный вечер в компании русского врача-офтальмолога по имени Валерий. Он явился ко мне, словно чертик из табакерки, с букетиком цветов, и сразу шумно заполнил собой Пространство. Высокий, дьявольски красивый, из той породы мужчин, которые нравятся всем женщинам без исключения, – этакий самец-победитель. Бездна обаяния, глаза соблазнителя, особый тон вкрадчивого голоса с собственнической, интимной ноткой. Под внешне пристойными манерами чувствуется что-то вольное. В первые минуты знакомства его глаза сузились, оценивая мою внешность, и я вся подобралась, кожей ощущая, как меня бесцеремонно раздевают взглядом. По-видимому, я показалась ему вполне удовлетворительным объектом, и он тут же включил на всю катушку свое обаяние, к чему я сразу отнеслась с легким скепсисом. Донжуаны – порода вполне предсказуемая.

Мы отправились в маленький, изысканный ресторан, где оказались единственными посетителями. Электричество в очередной раз отключили, и официант поставил на стол свечи. Теплое золото огня сразу растопило ледок предварительного знакомства. Кухня оказалась превосходной. Обилие южных кушаний, острый аромат которых способен расшевелить камни, мясные блюда, добротные, основательные, с густыми соусами и душистыми кореньями и травами, множество маленьких переперченных пирожков и водка, которую мы предусмотрительно захватили с собой (спиртное в здешних ресторанах не подают даже иностранцам). И повсюду головокружительный запах кардамона, который здесь добавляют во что ни попадя. Я ела. пила водку и слушала, слушала, слушала истории из жизни предприимчивого врача в дикой арабской стране. Я не-чулась в ту ауру жизнелюбия, которая этого крепкого тридцатипятилетнего люди всегда оказываются в центре событий в любой точке земного шара, куда их ни забросила судьба. Они сразу обрастают друзьями, деловыми связями и женщинами и умеют из любой ситуации извлекать максимум удовольствия. Они не идут на поводу у обстоятельств, они сами их создают.

Из ресторана мы перебрались в мой отель, уже изрядно отяжелевшие от водки и еды. Мы сели пить чай с молоком и кардамоном в летнем кафе в маленьком внутреннем дворике гостиницы. Потолком здесь служило бархатистое, как восточный ковер, ночное небо. Валера рассыпал передо мной блестки своего очарования, а я молчала и лениво плыла по волнам моих грез… – Почему ты все время прищуриваешься, когда хочешь что-нибудь рассмотреть? – вдруг спросил Валера. – У тебя плохое зрение?

– Да, – честно призналась я.

– Так давай я тебе сделаю операцию, – тут же предложил он. – Будешь видеть, как сокол.

– Когда?

– Да хоть завтра. Чего тянуть?

Я с дрожью представила, как Валера будет завтра с похмелья ковыряться в моих глазках, и решительно отказалась. Нельзя вечером "квасить" с человеком, а утром ложиться к нему под нож. К врачу-хирургу надо испытывать трепет почтения, даже обожествления, как к жрецу чудесного, к почти Богу, в руках которого тоненькие ниточки жизни и смерти.

В час ночи я поднялась и сказала, что у меня раскалывается голова и мне пора в постель.

"я могу подняться в номер вместе с тобой и сделать тебе массаж головы", – не моргнув глазом предложил Валера. "О нет", – подумала я, а вслух отказалась, сославшись на позднее время. Почему я так не доверяю красивым женатым мужчинам?

17 августа. Сегодня ездили в Мариб, на родину царицы Савской, в гости к бедуинам. Там начинается великая аравийская пустыня Руб-эль-Хали. Мариб прославился безраздельным владычеством племен и регулярным захватом заложников. По дороге туда на многочисленных постах нашу машину останавливали и, указывая на меня, задавали неизменный вопрос: "Откуда гость?" Это на тот случай, если белая женщина пропадет, будут знать, между какими постами она исчезла. Заложников берут по разным причинам – например, племя хочет заставить правительство построить дороги, колодцы, школы или выпустить на свободу каких-нибудь влиятельных людей, попавших в тюрьму за различные провинности. Поскольку в восьмидесятых годах в Йемене нашли нефть и газ, то теперь племена ведут жестокую борьбу, чтобы трубопровод проходил через их территории. Ведь трубопровод – это прекрасное средство манипулирования президентом. Всегда можно будет в ответственный момент закрутить гайки.

В заложники берут как простых смертных, так и важных птиц, таких, как первый секретарь американского посольства. В январе взяли туристическую группу французов. Найти людей в горах практически невыполнимая задача. Проще сдаться и согласиться на требования террористов.

Заложников принимают с почетом и даже роскошью. Ведь они – гости, пусть и не по своей воле. Для них закалывают жирных баранов, их селят в богатых домах и возят на охоту, мужчинам дают женщин. Один канадец, взятый в плен, просидел в далекой горной деревеньке три месяца. С ним обращались самым достойным образом – дали ему джип и даже автомат. Возникает резонный вопрос – почему же он не убежал? "Далеко не убежишь, – возражали мне, – каждая тропка охраняется, вокруг посты. Да и сама подумай – куда бежать, если дороги в горах не знаешь". Когда канадца выпустили, он вернулся в Йемен через несколько месяцев и в благодарность за теплый прием выстроил в деревне за свои деньги школу и вырыл колодцы. Когда его спросили о причинах такого благородства, он ответил, что провел три потрясающих месяца в заброшенном краю, что видел такие места, каких ни один турист никогда не видел. Он был наслышан об ужасах арабского терроризма и ожидал самого бесчеловечного обращения, а его принимали как лучшего друга. Мы ехали в Мариб с двумя ребятами из племени, вооруженными автоматами Калашникова и пистолетом. Вдоль узкой извилистой ленты горной дороги кое-где были расставлены чучела полицейских – для устрашения. Мой переводчик Мед предавался сентиментальным воспоминаниям о Киеве – как они жили в общежитии и притаскивали мимо строгих вахтеров маленькую девушку в огромном чемодане с дырками для воздуха. Девушка была одна на двоих – для Ахмеда и его друга. Иногда они ее подтягивали на связанных простынях из окна общей кухни.

Мы долго тряслись по пустыне на джипе в поисках кочевников. Наконец добрались до временной стоянки одного из племен. Рядом с небольшим стадом побитых джипов стояли несколько переносных шатров. Вокруг валялись бараньи ноги и паслись овечки. Шатер – это натянутые на деревянные колья пестрые шерстяные полотнища. Боковые стенки его не закреплены, чтобы не мешать циркуляции воздуха. Под беспощадным солнцем у меня мгновенно обгорела кожа. Вечный яркий свет, ни малейшей тени. Горячий ветер поднимал тучи песка, который вмиг облепил нас. Песок скрипел на зубах, набивался в туфли, терся об потную кожу. И не было спасения от его вездесущего проникновения. Поселок был почти пуст – все племя ушло пасти верблюдов. Нас принял один почтенный патриарх со своими четырьмя женами, младшая из которых пребывала в нежном возрасте 12 лет. Мы вошли в шатер, куда нас пригласили.

На полу лежал совершенно голый четырехмесячный младенец мужского пола с вздутым животом, весь облепленный песком и мухами. Он писал прямо на ковер, и раскаленный воздух мгновенно высушивал влагу. "Да, тут в памперсах нет нужды", – подумала я и сделала ребенку козу. Он заулыбался во весь свой беззубый рот Мужчины вышли из шатра, и двенадцатилетняя женщина рискнула снять черное покрывало. У оказались карие ланьи глаза и раздутые ребячьи губы. Длинные волосы змеились по плечам. Эта девочка-женщина протянула мне миску кислого молока. Я жестом выказала признательность. Жены жадно рассматривали меня, время от времени протягивая тонкие темные руки и трогая мою одежду. Пользуясь импровизированной азбукой глухонемых, они выяснили, есть ли у меня дети и какого возраста. Позже я присоединилась к мужчинам, которые в соседнем шатре уже начали жевать кат. На лице старика-кочевника, как на гадальных картах, было написано все его прошлое: долгие дороги в пустыне, в беспредельности жестокого солнца, болезни, потеря близких. Он явился сюда из глубины веков. Старик пытливо рассматривал меня, ожидая чего-то необычного. В воздухе повисло молчание, все ждали какого-то спектакля, может быть, странной выходки белой женщины, о которой потом можно будет долго рассказывать. Ведь здесь так мало пищи для воображения. У меня мозги плавились от солнца и саднила обожженная кожа, я лихорадочно пыталась что-нибудь придумать, чтобы разрядить атмосферу. В углу тридцатилетняя дочь старика гладила маленького серого кролика. "Этот кролик – мальчик или девочка?" -спросила я. Кролика подвергли осмотру и установили – девочка. "Тогда почему она без паранджи?" Несколько секунд. Стояла тишина, а потом разразился хохот. Эта примитивная шутка развеселила всех до крайности. Кролика поймали, обмотали ему мордочку женским черным платочком и пустили бегать по шатру. Я перевела дух. "Мы закрываем лица женщин, чтобы не смущаться их красотой, -. заявил старец. – Больше красоты, больше грехов". – "В таком случае, некоторым мужчинам тоже стоит закрывать лица, – возразила я. – Чтобы не вводить в соблазн женщин". Старик удовлетворенно захихикал, приняв мои слова за комплимент. Его, оказалось, легко подкупить пустячной лестью. Он рассказал, что всего у него было 26 жен, с большинством из них он развелся, некоторые умерли, но единственной его страстью была вторая жена, умершая от тяжелой болезни. Не пойдет ли белая женщина к нему 27 женой, спросил он через переводчика. "Только если он согласен уехать со мной в Россию пятым мужем", – ответила я с улыбкой. Старик захихикал, хлопая себя по ляжкам. Положительно, с этой белой можно повеселиться. "Сколько ему лет?" – спросила я через Ахмеда. "Тридцать два", – с важностью заявил бедуин. Мужчины иронично переглянулись. Обидевшись на всеобщее недоверие, патриарх взял автомат и пересел ко мне. Указывая на цифры, выгравированные на металле, он заговорил по-арабски. "Что он хочет?" – спросила я у Ахмеда. Видя, что я отвлекаюсь, старик пребольно ткнул меня пальцем в плечо и снова что-то залопотал. "Он хочет доказать тебе, что он грамотный человек и даже умеет читать цифры", – сообразил Ахмед. Я сделала восторженное лицо. Бедуин рассказал, что кочуют они с целью найти корм для верблюдов. Ведь верблюд обеспечивает их почти всем необходимым. Его мясо и молоко идут в пищу, из шкуры изготавливают кожу для бурдюков и различные хозяйственные предметы, из шерсти делают ткани и веревки, даже навоз используют как топливо. При отсутствии воды можно умываться его мочой. Погостив у бедуинов, мы отправились посмотреть на знаменитую в древности плотину, которая была построена еще в седьмом веке до новой эры. Раньше здесь проходил знаменитый "путь благовоний" – караваны верблюдов везли ладан и мирру, которые получали из растущих в Йемене басвеллии и комифорры. Кстати, Йемен по-прежнему снабжает мир (даже христианские страны) религиозными благовониями.

От Марибской плотины остались одни развалины, зато выстроена новая. Более всего поражает неожиданность этой большой воды в пустыне, синей, точно оброненная кем-то бирюза. Я спустилась к воде охладить сожженные ноги. Неподалеку плескались люди – женщины, не снимая одежды. Я совсем спеклась на ветру и солнце и тоже хотела окунуться прямо в брюках и футболке, но парень из нашей компании остановил меня: "Не стоит. У этой плотины свои тайны". Наступил час молитвы. Мои спутники, побросав автоматы, упали на песок. Лучи немилосердного солнца, освещавшего эту сцену, падали почти отвесно. Картина утратила свою объемность и стала плоской, как бумага. Все это показалось мне галлюцинацией, порождением воспаленного ума. Только внезапный тоненький крик, пробудивший тревогу, сделал реальными эти декорации. На обратном пути мы увидели толпу мужчин. и одну плачущую женщину с ребенком на руках. Они объяснили причину крика. Ребенок случайно упал в воду, молодая женщина, не умевшая плавать, бросилась его спасать, – она успела его бросить людям, а сама камнем пошла ко дну. Она утонула на глазах у десятка мужиков, в метре от берега. Мужчины некоторое время поискали ее, потом оставили все на волю Аллаха. "Сколько лет было женщине?" – взволнованно спросила я. "13 лет", – последовал ответ. Даже моих видавших виды спутников взбесил равнодушный, спокойный вид мужчин, которым утонувшая девочка приходилась, по-видимому, близкой родственницей.

Какой фаталистический, жертвенный склад ума у этих людей! Они говорят о смерти так, как будто она ничего не меняет. Они с опаской относятся к такому мощному человеческому оружию, как сила воли, способному изменять законы судьбы, и во всем доверяются руке провидения. Их любимая присказка – "иншала" (если захочет

Аллах). "Полетит ли этот самолет?" – "Полетит, конечно, иншала". "Мы встречаемся завт-~л9" – "Встречаемся, иншала". Это выражение оттенок несбыточности найти карл почивает их интрижка. С работником разумеется, женатым (жену отдохнуть на родину)дивному стечению обстоя моего возможного любив/Валеры, врача-офтальмолога. В момент пьяного вдохновения они умудрились даже побрататься кровью. (По обычаю "кровные братья" рассекают кожу на запястьях и жмут друг другу руки так, чтобы их ранки соприкасались и кровь смешивалась с кровью.) В отличие от Валеры Дима не блещет красотой. Невысок, крепок, неплохо сложен, с заурядными чертами лица. Мне нравится зрелость его манер и ощущение внутренней силы, исходящее от него. Может быть, это объясняется неким ореолом героического прошлого, – в свое время он воевал в Афганистане.

Когда мы встретились первый раз, я пожалела, что надела каблуки. "В качестве партнера для 'танцев он явно не годится, но в остальном сойдет", – подумала я. Дима привез меня на виллу, которую он снимает со своей семьей, временно уехавшей в Москву. В холодильнике нашлась бутылка виски и колбаса – холостяцкий набор. Мы пили неразбавленное виски (с кока-колой в этой стране "напряженка") и закусывали ломтиками пахучей колбасы.

Мы быстро сошлись, с той легкостью, с которой обычно сходятся русские на далекой чужбине- Дима – настоящий кладезь прелестных историй. Как многие мужчины, он любит говорить загадками и играть в таинственность, намекая на свою осведомленность в самых важных государственных делах. Мужчин хлебом не корми, дай только поиграть в шпионов. Дима хвастался своими связями с крупными чинами местного КГБ За любой своей историей оставлял шлейф неМолвок и многозначительных намеков. Мол, знаю, в чем тут дело, да не скажу, из соображений высшей государственной безопасности.

Как бы там ни было, мы премило проводили время и все крепче вязали наше знакомство. Меня заинтриговала Димина недоступность, льдинка в его сердце, не тающая от женского тепла. При внешней коммуникабельности и разговорчивости – холодноватая отстраненность, некий барьер, который горячит меня, как горячит препятствие породистую лошадь. Этот мужчина не будет как ошалевший от страсти кобель бегать за сукой. Он будет, осторожно принюхиваясь, выжидать удобного случая. И если выбирать между темпераментным красавцем Валерой и выдержанным некрасивым Димой, я бы предпочла последнего.

19 августа. Для меня загадка, как йеменские мужчины безошибочно определяют возраст и внешность женщины, когда она с ног до головы закутана в черное. Даже на ногах – черные носки, а руки затянуты в черные перчатки. Вот вам пример. Сижу я в офисе одного своего друга, большого начальника. Заходит секретарша, вся в черном. Али их и вышла. Через мой взгляд, та же дама, е процесс, и леди в чер-одна и та же женщина,;ЮЯ. вился Али. – Разве ты а красивая, тоненькая И ка?* умее, лала и толстая". – "Господи, ib?! – воскликнула я. -~ fl мне, так обе похожи на два мешка черных тряпок".

Йеменцы объясняли мне: "Ты не понимаешь, вся прелесть в том, что женщина закрыта. Ты можешь придумать ее, твое воображение работает на полную катушку. Достаточно женщине открыть только щиколотку, чтобы мужчина безумно возбудился". По каким-то таинственным признакам мужчины угадывают женскую ауру. Может быть, они ждут порыва ветра, внезапно и с бесстыдной откровенностью обнимающего соблазнительные формы, или особенности женской походки обещают им таинственные наслаждения. Думаю, это флюиды, электрические разряды, пробивающие даже жесткую черную ткань. Трудно отделаться от эстетических представлений белого человека – эти черные, бесформенные одежды оскорбляют европейское чувство изящного. Йеменские женщины похожи на дивные скрипки в черных футлярах, которые редко достают на свет божий, и часто их единственный владелец, бездарный шарлатан, один имеет право на них играть. Редко рука виртуоза может коснуться их струн.

Я имела возможность рассмотреть йеменских женщин на свадьбе, на женской половине. Вдоль Узкого коридора, застеленного клеенкой, расставили тарелки с жирными мясными кушаньями. Сорок женщин с детьми, шумных, хлопотливых,

Разговаривающих на предельно высоких нотах, Уселись на пол, поджав под себя ноги. Женщина На кухне готовила хлеб – она расплющивала пресное тесто до тонких лепешек, с силой ударяя его о деревянный полукруг. Потом наклеивала куски теста на стенки огромной круглой раскаленной печи. Тесто пузырилось, и через несколько минут запах хлеба уже щекотал ноздри. Готовые лепешки женщина швыряла в конец обеденного коридора, точно летающие тарелки.

Все ели руками, рвали на части куски баранины, обмакивали овощной салат в зеленую густую жидкость под названием шафут (хлеб, размоченный до однородной массы в кислом молоке с травами). Запивали ледяной водой и взбитым, соком из маленьких зеленых лимонов. Я жевала острые пирожки с сыром и рассматривала фантастические узоры на руках и ногах женщин. Даже у маленьких девочек тела были расписаны прихотливой вязью из листьев и цветов, а ногти выкрашены хной. Один мой приятель, большой ценитель такой нательной живописи, доказывал мне, что это очень сексуально: "Когда женщина двигается в постели, все ее рисунки шевелятся, точно живые, – это здорово заводит".

Жениха в соседней комнате одевали его братья и отец – обматывали его куском белой ткани, украшали голову листьями мяты и цветами. Потм r углу играли с огромными золотыми сабля¦сенщины, уже закрыв-осторженно заулюлю и меня провели, предвака?* 2 к 1 S? -is //редра шалью. Свадьбаумее" $ s? // к как просто – во всех лала bi "o g Д и а на подушках, разброБедуио. §. f /,' мужчины и жевали кат. найти корлЗ / оей травой. Жевание и печивает их i? и ' 1бе обычно длится около семи часов. По комнатам носили курительницы с благовониями. Людей набилось, как сельдей в бочке. Окна были закрыты, от дыма благово-ний, кальяна и сигарет нечем стало дышать. От страшной духоты у меня закружилась голова. По выражению лица моего переводчика я поняла, что мужчины вокруг говорят не слишком пристойные вещи. Я уже не чувствовала себя под защитой условного уважения. Хозяин дома подсел ко мне и спросил, не подарю ли я его своей дружбой. "Что вы имеете в виду?" – прикидываясь дурочкой, удивилась я. "Оставайтесь сегодня ночевать у нас", – предложил он, сладко улыбаясь. "Получишь ты меня, когда рак на горе свистнет", – подумала я. Ахмед дернул меня за рукав и сказал, что надо уходить. Наш поспешный уход скорее напоминал бегство.

Вечером русские женщины, живущие в Йемене, привели меня на богатую, по местным понятиям, свадьбу. В самой престижной гостинице "Шератон" для гостей сняли два зала – мужской и женский, где собралась вся несметная родня хозяев празднества. На таких сборищах угощение не подается, только сладкая вода. Чтобы я не заскучала, мои друзья налили мне в бутылку из-под минеральной воды джин с тоником.

В женский зал прибыло около пятисот жен-Щин разных возрастов. Все они скинули свои черные коконы и оказались внезапно в откровенных вечерних туалетах, великодушно открывающих ноги и грудь. Здесь были и поблекшие Женщины, и спелые девицы в самой поре, разодетые в пух и прах, – среди них я насчитала с десяток истинных красавиц. Арабских женщин природа наградила угольно-черными волосами, богатыми, словно грива молодой кобылицы. Базарная роскошь их нарядов, сплошь расшитых блестками, показалась бы нелепой европейцам, но удивительно шла к их восточной красоте. Все они явились сюда погордиться обновой перед то варками.

Русская женщина из нашей компании по имени Светлана захватила с собой фотоаппарат. К нам сразу же подошла дама-распорядительница и вежливо спросила, кого мы собираемся снимать – только себя, или в кадр случайно могут попасть другие гостьи. Когда мы заверили ее, что. фотографируем только своих, она успокоилась и отошла. Ее беспокойство объяснялось тем, что в зале все женщины были с открытыми лицами, и кто-нибудь из мужчин (!) мог впоследствии разглядеть их на фотографиях.

Музыкантов из оркестра закрыли ширмой. И начался танец живота. Женщины встали в круг, отбивая ладонями прихотливый ритм и напевая пронзительными голосами мелодию. Они по очереди, одна за другой, выходили в центр, обвязывали бедра черным платком и показывали чудеса пластики, извиваясь, точно кобры. Они напрягали все пружины своих гибких, как у кошек, тел. Я любовалась ими с точки зрения чувственности, наэлектризованная животным магнетизмом этого танца. Это было первобытное женское начало, несказанный соблазн, искусное, настойчивое прельщение, но, Боже мой, ради кого, кто из мужчин мог оценить дикую, беспокойную прелесть этих женщин?! Какой смысл Еве наряжаться и плясать, когда нет ее главного зрителя – Адама? Атмосфера в зале все более накалялась – женщины все неистовее крутили бедрами, визжали все пронзительнее, доводя себя этими криками до исступления, опьяняясь собственным возбуждением. Моя кровь была полна адреналина, и я заливала джином чувство своей непричастности к захватывающему действию. Наконец свет в зале погас, зажегся только один прожектор, освещающий подиум, наступила тишина. Заработали видеокамеры, и все женщины в зале закрыли лица. Под звуки музыки на подиум ступила невеста в роскошном свадебном платье, осыпаемая лепестками роз. Она шла, слегка пошатываясь от волнения, к трону на возвышении, ни кровинки в лице, красивая, как бывают красивы женщины единственный раз в своей жизни. Шла, не чуя под собой ног, таинственно готовясь к тому, чего слаще нет на свете.

20 августа. Что можно делать в стране с сухим законом? Разумеется, пить на сломную голову. Любимый вид спорта белых – гонять по Сане на Джипах, одной рукой вцепившись в руль, в другой Держа бутылку джина. Все спиртное доставляется сюда контрабандой из Джибути (местную водку, на которую вполне можно положиться, так и зовут "джибутовка"). Джин и виски обычно привозят в мешках с мукой, поэтому никого не удивляет белый налет на бутылках. Водку можно купить в определенных точках города у проворных, Жуликоватых парней, которые продают ее в пакетах, набитых бумагой или тряпками. И только за- сунув внутрь руку, можно ощутить многообещающий холодок округлой бутылки. Водка является предметом взятки во всех государственных учреждениях. Сегодня накачалась виски в баре гостиницы "Шератон" вместе с англичанином Тони, которого там же и подцепила. Этот бар – единственное место в Сане, где белые могут официально выпить. Правда, бутылка вина, например, стоит здесь 55 долларов. Тони рассказывал мне, как он покупал контрабандное спиртное по дороге в город Ходейду. Делается это так. Едешь себе в горах, ни о чем не думаешь, вдруг видишь у очередной верблюжьей колючки подозрительных личностей, торгующих всякой дребеденью, вроде фанты и колы. Поскольку ты белый, то ясно, что в местную полицию стучать не будешь. Подходишь к торговцам и говоришь: "Ребята, нужно виски". Далее происходит такой диалог: "Абдула, где у нас виски закопано?"

– "Да вон под тем кустиком". И точно, каждый вид спиртного закопан в песок в определенном месте, чтоб не повязали с поличным. Как рассказал мне Ахмед, несмотря на все предосторожности, полиция недавно поймала контрабандистов с 700 бутылками водки и якобы все спиртное вылила. Мы с Тони просидели в баре до самого закрытия, пока официанты не начали демонстративно греметь стаканами и убирать столы, выгнав еще двух мрачных итальянцев, хлещущих виски. Тони проводил меня до такси и там, уже покачиваясь и трогательно заглядывая мне в глаза, сказал: "Детка, не уходи А то случится что-то ужасное". – "Конечно, Тони, – засмеялась я. -Звезды собьются с пути. тучи закроют горизонт, море выйдет из берегов, если женщина не останется на ночь. Все это я знаю". И, повинуясь внезапному чувству нежности, чмокнула своего случайного собутыльника в щеку на прощание.

Позже, зайдя в свой гостиничный номер, я обнаружила на полу сердце, искусно сделанное из желтых роз. А сверху, словно две капельки крови, лежали две алые розы. Кто-то подкупил портье и послал его с цветами в мой номер. Значит, у меня появился таинственный обожатель.

21 августа. С Димой дело не двигается. Сегодня в полночь он повез меня в гости к сынку какого-то местного крупного "штуцера", в богатейший дом. Нас провели на второй этаж, в огромную залу, залитую ослепительным светом вычурных хрустальных люстр. На низких комодах стояли бесчисленные вазочки, канделябры, статуэтки – предметы хрупкой, изысканной восточной старины. Все дышало утонченным изяществом.

Мы сели на бархатные подушки, разбросанные на богатом ковре. Вопреки законам страны нам подали коньяк. Пока мужчины вели деловую беседу на арабском, я, раскинувшись на подушках, курила кальян и пила маленькими глотками Жгучий коньяк. Голова у меня кружилась от запаха вдыхаемой травы, и все тело ныло в какой-То сладкой истоме. Я бессознательно приняла Сексуальную позу, и хозяин дома Али просто пожирал меня глазами. Он постоянно поправлял мне подушки, стараясь ненароком коснуться моих голых ног. Дима не проявлял никаких эмоций, от чего я тихо злилась. Любые отношения нуждаются в развитии, а тут ничего не происходит. Не любя ничего длительного, я всегда тороплю развязку. Мне не нравятся долгие увертюры, занавес должен подниматься сразу.

В два часа ночи мы простились с Али, и Дима повез меня к отелю. В это таинственное время, созданное для порочных удовольствий, я была беспокойна и напряжена. Мне мучительно хотелось мужского прикосновения. Когда мы прощались, я подалась к нему всем телом, но он лишь небрежно коснулся моей руки и бросил снисходительное: "Пока!"

25 августа. Ну и денек был, доложу я вам! Вчера мы с Димой начали пить с двух часов дня в как всегда пустом и элегантном ресторанчике, уже привычно разливая под столом контрабандную водку. Официанты из любезности отворачивались. Одной бутылки нам показалось мало. Мы вышли из заведения и купили еще одну в темном, вонючем переулке у каких-то подозрительных личностей. Распить водку поехали к Диме на виллу.

К пяти часам вечера мне уже было так хорошо, что пришлось прилечь в гостиной на диван. Дима сел рядом, не переставая рассказывать свои байки. Я лежала, уютно свернувшись, и представляла себе, как это будет. Целую вечность, пока я была беременной и кормила ребенка, меня не касалась рука мужа. Я уже забыла, как это делается новым мужчиной. Впрочем, говорят, что секс как езда на велосипеде. Можно много лет не ездить, но стоит сесть на него, тут же вспомнишь! как вертеть педали. Дима склонился надо мной, и мои губы послушно открылись для поцелуя. Его рука осторожно гладила мою грудь, и я прислушалась к своему телу, как-то оно ответит. Оно ответило нежным возбуждением, постепенным просыпанием. Мужчина взял меня на руки и понес в спальню. Там в темноте он споткнулся, и мы упали на кровать.

Потом не осталось ничего, кроме прекрасного поступательного движения тяжелеющего мужского тела. Прижимаясь к нему, я чувствовала, как сердце в чужой груди бьется, точно пойманная птица. Мое дыхание превратилось в глубокие, отрывистые вздохи и разрешилось коротким -кошачьим криком. "Для первого раза неплохо", – подумала я, сладко потягиваясь.

Мы лежали в темноте, пили водку и шептались, словно заговорщики, хотя в доме кроме нас никого не было. "Я сразу понял, что нравлюсь тебе", – вдруг сказал

Дима, и я почувствовала, что он улыбается. "Почему?" – "Потому что на второй день нашего знакомства ты вместо туфель на каблуках надела летние тапочки. Не хотела быть выше меня ростом". Я рассмеялась. Водка и вполне сносный секс привели меня в приятное расположение духа. В августе на юге ночь наступает стремительно, и слабый свет месяца уже сочился сквозь окна. "Смотри, какой прелестный Коктейль – водка пополам с лунным соком", – сказала я, глотнув крепчайшей лунной жидкости. В семь вечера после еще одной короткой любовной схватки я вдруг вспомнила, что в девять часов я вылетаю в Аден, город на берегу

Красно-0 моря. "Господи, самолет!" – крикнула я и подскочила с кровати. Процесс моей доставки в аэропорт с предварительным заездом в гостиницу совсем не запечатлелся у меня в памяти. Очухалась я уже пройдя контроль, в зале ожидания и обнаружила, что забыла переодеться и сижу практически голая (по местным понятиям), в ошеломляюще коротком, яростно желтом платье в аэропорту, набитом арабами. Более того, в спешке я оставила свои трусики на "ложе любви". Так бывает в кошмарном сне, когда оказываешься в приличном обществе совершенно голый. Зато в руке у меня, как полагается, пластиковая бутылка с водкой, предусмотрительно смешанной с апельсиновым соком.

Самолет задерживался на два часа, я медленно пила, постепенно зверея от напора чужих взглядов. Для удобства наблюдения жгучие арабские мужчины расставляли колени, упирались в них локтями и, подавшись вперед, внимательно рассматривали меня с оценочным любопытством. Особенно докучал мне один старик, у которого из открытого рта стекала слюна. Я начала играть с ним в "гляделки", он пасовал и отворачивался. Потом снова, улучив удобный момент, возвращался на исходные позиции. Тогда я раздвинула ноги так, чтоб был виден красиво начесанный темный треугольник. Несколько секунд старик ошалело всматривался в эти "ворота рая", потом что-то залопотал, подскочил и побежал в туалет.

В конце концов я буйно захмелела и пошла выяснять у охранника, где же самолет. Я спрашивала сначала на английском, он не понимал, затем на русском, сопровождая свои слова энергичными ругательствами. Потом охранник куда-то меня повел, и я неожиданно обнаружила, что сижу в "дежурке", а вокруг меня люди в форме с автоматами. "Где у вас тут телефон?" – спросила я и начала названивать всем кому не лень. В частности, дозвонилась до своего недавнего собутыльника и любовника Димы и стала жаловаться на жизнь. "А ты откуда звонишь?" – поинтересовался он. "Из дежурки, – ответила я. – Тут какие-то мужики с автоматами сидят".

Далее рассказываю с чужих слов, поскольку все происходило за кадром. Дима стал наводить справки, напряг полковника местной госбезопасности, который дозвонился до "дежурки" и устроил допрос с пристрастием: "Это вы арестовали девушку в желтом платье?" – "Ну, мы, она тут ходит пьяная и голая, неприлично себя ведет".

– "Отпустите немедленно". – "А ты кто такой будешь?" – "Всем стоять по стойке "смирно". Я такой-то-сякой-то. Слыхали?" – "Слыхали. Ладно, проследим, чтобы она на самолет села".

По моей версии, все было совсем не так. Просто милые ребята привели меня в "дежурку" позвонить, угостили сигареткой, выслушали мои пьяные бредни и проводили до зала ожидания. Мне становилось все веселее и веселее. Я шныряла по аэропорту туда-сюда, десятки раз проходя зону контроля, – на меня просто махнули Рукой. Арабы подходили ко мне, принюхивались и" откровенно смеясь, говорили единственное Русское слово: "Вод-ка, вод-ка".

Объявили посадку, и вся восточная чернь в тапочках на босу ногу с криками, дракой и непонятной бешеной поспешностью кинулась к выходу. Я вдруг увидела Диму, энергично пробивавшегося сквозь толпу с сердитым лицом. Я радостно помахала ему рукой. Он добрался до меня, ворча себе под нос:

"Ну что за выходки! Без приключений ты не можешь! Пришлось посулить бутылку водки начальнику таможни, чтоб меня сюда пропустили. Господи, на кого ты сейчас похожа!" Он подтолкнул меня к выходу.

Когда я наконец села в самолет, меня сморил сон. Но только я начинала клевать носом, как мой сосед слева хватал меня за голую ляжку. Я немедленно просыпалась и отмахивалась от него, как от надоедливой мухи. Он говорил "сори" и терпеливо поджидал, когда его добыча задремлет. И снова его рука пускалась в опасное путешествие. Эта комедия длилась до самой посадки, пока я не пнула его ногой.

В аэропорту Адена в час ночи я, уже протрезвевшая, но распространяющая стойкий запах перегара, была встречена молоденьким сотрудником русского консульства по имени Леша. Он отвез меня в гостевую квартиру и любезно предложил выпить у него чаю, поскольку жил он по соседству. Я, как доверчивая овечка, приняла его предложение, и, безусловно, мы выпили не только чаю. Как это всегда бывает между ровесниками, мы быстро перешли на "ты" и сменили официальные темы беседы на дружеские. В три часа ночи я спохватилась, что уже пора спать, и поднялась было с дивана, как Леша, мальчик Д0' вольно крупных размеров, буквально напал на меня, к моему безмерному удивлению. Я знакома с этим мужчиной только два часа, а он уже изрядно помял меня в пылу сражения, искусав губы и шею. С боем добравшись до своей квартиры, я заявила, что желаю спать одна. Тогда Леша схватил мою подушку и сказал, что будет ночевать под моей дверью. "Да спи ты, где тебе вздумается, только оставь меня в покое!" – в сердцах воскликнула я, видя, как он удобно устраивается на половичке и даже ставит рядом будильник.

В семь часов утра я проснулась от барабанного стука в дверь и попыталась в спешке восстановить собственное "я", но безуспешно. Ничего не соображая спросонок, я обмоталась простыней и поплелась в коридор. "Что случилось?" – спросила я через дверь. "У тебя есть десять минут на сборы", – последовал решительный приказ Леши. Я послушно отправилась в ванную. Глянув на себя в зеркало, я впала в тихий столбняк. Вся моя шея была покрыта синими трупными пятнами от укусов, или, пардон, как говорят в народе, от "засосов". Какой-то сказочный вурдалак оставил свои следы даже на моих губах. Вчера, спьяну, я не почувствовала боли от укусов, но сегодня картина открылась во всей своей красе – никакими тональными кремами и пудрами не замажешь этот беспредел. Разве что я буду ходить, Упершись подбородком в грудь. Я грязно выругалась. Вот они, откровенные страсти пещерного человека.

Дрожа с похмелья и недосыпа, мы с Лешей Сели в машину и отправились куда глаза глядят.Чащку чая, иначе я умру", – взмолилась я. Леша затормозил у входа в самый престижный местотель "Мовенпик", врезавшись в бордюр и помяв бампер машины. "Пить надо меньше", не удержалась я от банальности. В баре я подумала, что у меня началась белая горячка. С потолка свешивались автомобильные шины, а у входа стояли деревянные козлы с автомобильными красками и растворителями. "У них что, ремонт?" – спросила я Лешу. "Ты что! – возмутился он. – Это крутой авангард, хозяева отеля за него бешеные деньги заплатили. Месяц назад они тут пляж изображали, все песочком посыпали". – "А воду по полу не разливали для полного правдоподобия? – лениво спросила я, оттягиваясь чайком, и, меняя тему, добавила: -Леша, тебя когда-нибудь целоваться учили, или ты просто запамятовал, как это делается? Я с такими следами "безумной страсти" неделю никуда выйти не смогу". – "Сейчас море все смоет", -заверил меня Леша. Мы долго искали пустынный пляж, наконец затормозили в совершенно безлюдном на вид месте на берегу бутылочно-зеленого моря. Свежий, сильный запах соли и морских водорослей прогнал чувство тошноты. Меня умилила абсурдная табличка, вбитая в песок посреди бескрайней пустыни, с надписью "Паркинг" (полагаю, если запарковать машину в ста метрах от таблички, можно нарваться на штраф). Я разделась, чувствуя прикосновение бриза с моря, и поспешно вошла в воду в чем мать родила. Нежась в банном тепле, я думала, в какое странное место меня занесло. Где-то там наверху в горах, если верить легенде, прячется могила Каина, убившего своего брата Авеля (наверное, родственник ходят на могилку цветочки поливать). Если идти на восток, можно добраться до Хадрамаута, где выращивается самый лучший в арабском мире табак для кальяна сорта хумми и где построены средневековые 12-этажные "небоскребы". далеко в море лежит остров Сокотра, где живут люди трех цветов кожи (на побережье – темнокожие негроиды, в долинах – смуглые, низкорослые жители, а в горах – высокие и белокожие), где женщины используют как духи мускус, который выдавливают из желез диких мускусных котов. Вот коты небось орут!

Долго предаваться грезам мне не пришлось. Особенность арабских пляжей заключается в их мнимой пустынности. Но стоит белой женщине раздеться, как из-под каждого камня, из-под каждой верблюжьей колючки начинают выползать мужчины и медленно стекаться в сторону объекта своих вожделений. Корабли меняют свой курс и устраивают давку в заливе, самолеты теряют высоту и кружат над морем. Сенсация – белая женщина входит в воду! Нам пришлось бежать во избежание эксцессов. Город Аден – бывшая английская колония (на память от тех времен остался Биг Бен), впоследствии шестнадцатая "советская республика". Правда, в отличие от Биг Бена, статую "Рабочего и колхозницы", выполненную в восточном духе (мужик в платье, баба в шароварах), снесли. И гос-Хозов имени Ленина не осталось. Этот город кормится от моря, где водятся сверхобильные стаи РЬ1б: королевская макрель, тунец, окуни, сардин лангусты, креветки, крабы, омары, ну и аку-Ь1" Разумеется. Все это рыбное богатство, живое Трепетное серебро, продается на местном рынке.

Огромные рыбины, отливающие голубизной стали, с выпученными глазами кажутся ненастоящими из-за своих размеров. Особой любовью пользуются черепахи – их мясо нежно, как молодая телятина. Русские, живущие здесь, даже делают из него пельмени.

В этом гибельном климате жизнь течет неспешно. По улицам бродят верблюды и ослики, стада козлов роются в мусорных кучах. В лагунах кормятся целые тусовки грязных розовых фламинго – их тут много, как воробьев. Влажность воздуха так высока, что мокрое белье, вывешенное под палящим солнцем, с трудом высыхает. В знойный полдень нищие прячутся от солнца в пещерах. Мы бродили днем по воспаленному городу и забрели в "Вонючую лавку" – это магазинчик, торгующий древностями и редкостями. Все, как полагается, покрыто пылью веков. Роясь среди черепашьих панцирей, перламутровых раковин, старинного серебра, я наткнулась на потемневшую от времени чеканку с изображением Родины-матери и надписью "Волгоград – город-герой". Какой-нибудь иностранец наверняка сдуру купит.

Женщины здесь более свободны, чем в северном Йемене. Как считают северяне, их развратило русское и английское влияние. В отличие от Юга Север никогда не был европейской колонией и сохранил все свои традиции и привычки, крепко сцементировавшие общество. А южная жизнь более легкомысленна, да и любой морской порт всегда открыт всем ветрам. Женщины в Адене даже открывают свои красивые, необычные лица – сладострастный продукт смешения двух Рас" негроидной и арабской. Под внешним благочестием их жизни бродит грех. Злые языки утверждают, что одна из самых популярных подпольных операций – это восстановление девственной плевы.

В этом городе меня преследует невезение. Все мои попытки разыскать нужных людей по адресам не увенчались успехом. Дело в том, что адрес, по местным понятиям, это название района, далее нужно спрашивать встречных-поперечных, где проживает твой адресат. Занятие не для слабонервных. Мы колесили целый час по одному району, приставая к прохожим, нас посылали в разных направлениях, пока какой-то подозрительный тип не вызвался указать нам нужный дом. (Подозреваю, он просто решил прокатиться.) По дороге он попытался стащить бумажник Леши, лежавший на заднем сиденье.

Леша становится невыносим – он делает попытки прижать меня в любом удобном месте. Последней каплей была его идиотская выходка в машине. Стоя на перекрестке в ожидании сигнала светофора, он спросил: "Знаешь, как можно оскорбить мусульманскую мораль?" – спросил он. "Как?" – "А вот так", – сказал он и впился в мои искусанные губы. Соседние машины засигНалили, а некоторые в знак протеста даже рванули на красный свет. Что за ребячество! Завтра же Уеду из этого города. 23 августа: Еще одна такая ночка, и я пове-! Вчера вечером у меня затеплилась надежда, °, протрезвев, Леша стал нормальным человек- Он извинился за укусы, мы помирились и даже отправились в бар распить бутылочку вина Все шло хорошо, Леша даже съязвил на свой собственный счет, что у консульства надо повесить табличку "Осторожно, кусачий атташе". Тут в бар занесло пьяного сингапурского матроса. Он бесцеремонно подсел к нам и предложил Леше продать меня по дешевке: "Друг, продай бабу. Ну, что тебе, жалко, что ли?" Да, с такой шеей, как у меня, показываться в общественных местах опасно. Леша сделал знак секьюрити, сингапурца вежливо, но решительно вывели из бара. Он где-то шастал минут десять, потом вернулся, пожал Леше руку и заявил: "Да, чуть не забыл! Я же у тебя бабу хотел купить". – "А ведь и впрямь сейчас продаст со злости пьяной матросне", – со страхом подумала я. Сингапурца снова увели.

Вечером у дверей моей квартиры Леша мило пожелал мне спокойной ночи и удалился с достоинством, как хорошо воспитанный мужчина. Укладываясь в постель, я подумала, что наконец-то как следует высплюсь. Но в три часа ночи я проснулась от неясного чувства опасности. Кто-то тихо, но настойчиво ковырялся в дверном замке. Путаясь в остатках сна, я никак не могла отделить вымысел от реальности и сообразить, в какой стране и в каком городе я нахожусь. Когда в голове прояснилось, я пришла в ярость. Осторожно, на цыпочках я подкралась к двери и рявкнула: "И чем же ты пытаешься открыть замок?" После паузы я услышала Лешин голос: "Очками". Подавив желание рассмеяться, я спросила: "Ну и как, получается?" – "Не очень. Даша, открой,, у меня появилась гениальная идея". – "Я все твои гениальные идеи знаю наперечет. Иди проспись". Он стал ломиться с криками: "Открой! Нам нужно поговорить!" А дверь в моей квартире совсем хлипкая, такие были у нас в общежитии, – их можно вышибить хорошим пинком. "Если ты сейчас не уберешься, я открою окно и начну кричать". – "Ты еще пожалеешь!" – крикнул он в бессильной злости.