– Если чеченцы нас сегодня захватят, я вас живыми не отдам, – вдруг сказал комендант, и мы с Геной содрогнулись. – Уж лучше я вас сам подорву гранатой.

– Ну что вы! – как можно убедительней заговорила я. – Успокойтесь. Нас ведь еще не захватили.

Мы страшно нервничали, наблюдая, как он шарит по себе в поисках гранаты. Он явно рвался осуществить свой трагический план. И мы долго-долго его убеждали, что сами подорвемся, если что.

– Я хочу чаю! – сказала я, надеясь отвлечь коменданта от навязчивой идеи.

Он приказал дежурным вскипятить воду. Вода кипела ровно час. Когда вскипела, я сказала:

– Это уже смешно, но я не хочу чаю. Я только ужасно хочу спать. Нельзя ли убрать отсюда всех ваших людей?

– Никак нельзя, – ответил комендант. – Они будут охранять ваш сон.

– На кой хрен нам ваша охрана! Дайте поспать, Христа ради!

Уже полпятого утра!

– Эх вы! – укоризненно сказал комендант. – Гоните меня. А мне ведь даже и поговорить здесь не с кем. Можно сказать, ни одного живого человека рядом.

Лишь только комендант, погруженный в нечеловеческое горестное одиночество, удалился, Гена мгновенно вырубился, как будто его топором по башке ударили. И начал храпеть. Господи, как же он храпел! Это была фуга Баха, симфония Бетховена! Потом к нему присоединился охранник у окна, который спал, прислонившись к мешкам с песком, и выводил тоненькие, музыкальные рулады.

Охранник был юный и звучал, как скрипка, а матерый Гена – как целый оркестр.

Получился концерт для скрипки с оркестром.

Я лежала в мешке, сучила ножками и тихо, шепотом материлась, чтобы никого не разбудить. В восемь утра вся эта банда зашевелилась, Гена тоже встал, выспавшийся и бодрый. "Вот гад!" – подумала я.

Мы позавтракали в каком-то бараке кильками в томате, шпротами и густым черным чаем из металлических кружек. Потом вернулись в комендатуру, куда с девяти часов утра потоком шли люди, – не описуемые существа в серых, изношенных тряпках, оставляющие за собой едкий запах человеческого! тела. Женщины, не похожие на женщин, и бородатые старики с блеющими, слабыми голосами. Дети с дикими глазами, разглядывающие меня в упор, без! улыбки. Чего только не пришлось повидать этим детям! Глядя на это жалкое сборище, я думала о том, как подешевела человеческая жизнь в Чечне. Убивают здесь просто так, ни за что.

Я разговорилась с русской женщиной, которая всю войну просидела в подвале вместе с шестнадцатилетней дочкой (я бы ей дала все тридцать лет). Обе они походили на сумасшедших и слегка заговаривались. У них не было ни денег, ни вещей, и они ждали бесплатного автобуса, чтобы уехать из Грозного. Их никто не ждал, и непонятно, на что они надеялись. Ими владела одна навязчивая мысль – бежать из этого ужасного места.

В Москве мне друзья насобирали денег с тем,чтобы я отдала их самым несчастным людям. Как будто можно найти весы, на которых можно взвесить человеческое несчастье. В Грозном останови любого на улице, возьми его за плечи, посмотри в 1 глаза, и сердце захлебнется от жалости.

Я дала женщинам денег, и они плакали и пытались поцеловать мне руки. Я в ужасе твердила им: "Что вы делаете?!" – и сама плакала как ребенок.

– Нам вас бог послал, – говорили они. "Нашел, кого послать", – подумала я.

Пришел рассерженный Гена и сказал:

– Где ты шляешься? Нам надо ехать в патруль.

Нас ждали менты из "Е-бурга", как они представились.

– Откуда? – переспросила я.

– Из Екатеринбурга.

Меня трясло от холода и с похмелья. Свои изящные перчатки я где-то посеяла, и менты одолжили мне толстые вязаные перчатки (мы в таких в колхозе собирали морковку и картошку). На одной из них была дырка на указательном пальце. Я натянула перчатки, и в дырку высунулся вызывающе длинный черный ноготь.

– Во дела! – восхитился мент по имени Сережа. – Фантастика! В Чечне это точно самые длинные ногти.

Шапку свою я тоже где-то оставила, и мне надели на голову плотную черную шапочку. Вид у меня сразу стал бандитский и свойский.

– Вот теперь на человека похожа! – удовлетворенно сказал Сережа. – Только совсем замерзла, надо бы выпить.

Он достал фляжку со спиртом, и я содрогнулась.

– А запить нечем? – жалобно спросила я.

– Пей так, быстрее согреешься.

В жизни никогда не думала, что придется пить чистый спирт. Я сделала порядочный глоток крепкой до дьявола жидкости, горло сразу же стало Драть. Удивительный напиток. Холодный, как лед, и горячий, как огонь. Напиток героев.

– Я, когда выпью, совсем храбрая, – сказала После спирта.

– Забористая штука. Замечательно выжигает внутренности.

Фляжка пошла по кругу. Все повеселели.

– Че нам, кабанам. Напьемся и валимся где попало, – сказал Серега. После спирта мы все сели в патрульную ментовскую машину и поехали по Грозному.

– Сейчас мы тебя познакомим с одной русском бабушкой, – сказали ребята. – Чудный человек настоящая героиня. Вот увидишь.

И мы заехали в гости к бабе Лиде, энергичной старушке 74 лет, пережившей всю войну в кромешном, уму непостижимом одиночестве. Баба Лида живет одна в девятиэтажном доме и охраняет его, как самый преданный сторожевой пес. Все имущество, в панике брошенное бежавшими соседями, ею тщательно переписано и находится под неусыпным контролем, все – от шкафов до аккордеонов и национальных костюмов. Когда в городе появилась милиция, часть чужого имущества баба Лида сдала в органы на хранение под расписку.

– Как же так! Люди вернутся, а у них ничего нет, – твердит старушка. – Не могла же я бросить все это на произвол судьбы!

– А вы думаете, кто-нибудь вернется?

– Конечно, душенька. Все вернутся! Когда в! нашем доме разбомбили верхние этажи и все загорелось, я позвала боевика – мальчика лет восемнадцати, мы вместе с ним тушили пожар. Столько ковров! Едва отбили от огня!

У бабы Лиды в комнате, где она живет, рухнула одна стена, и теперь места и воздуха там не больше, чем бывает в гробу. А в соседнюю комнату, где треснувший потолок из последних сил держит над собой тяжесть трех упавших этажей, баба Лида не рискует заходить. Так и прожила всю войну в закутке с тремя преданными кошками – Машкой, Цыганом и Шариатом.

– Только начнется бомбежка, кошки тут же ко мне, дрожа от страха, – рассказывает баба Лида. – А когда кончились дрова для буржуйки, они втроем ложились на меня и грели.

К концу блокады, когда совсем нечего стало есть, баба Лида вздумала помирать.

Иногда съестное приносил мальчишка из соседнего дома, сам оборванный и голодный, похожий на брошенную собачонку, но все это были жалкие крохи, годные на пропитание разве что скворцу. А как было умирать, когда за спиной оставался беззащитный, пробитый снарядами дом на поругание мародерам и проходимцам? Кто же будет тушить пожары, разбирать вещи и закрывать вход от непрошеных гостей? Жизнь не оставляла выбора. Люди не должны вернуться на пепелище. Потом пришли солдаты, а с ними пришла тушенка, от которой у бабы Лиды округлились щеки. От предложенных мною денег баба Лида решительно отказалась:

– Деньги? К чему они мне! Вон сколько этого добра под ногами валяется.

И в самом деле, фальшивыми сторублевками, которые с такой легкостью шлепали в Грозном боевики, набит весь город. А старыми русскими трешками, пятерками и десятками растапливают буржуйки.

– Это настоящие, – уверяла я ее. – На них можно купить хлеб.

– Я всю войну прожила без денег, обойдусь и сейчас.

– Но война закончилась, – твердила я и, всовывая в сухонькую ручку мятые купюры, услышала ответ, перевернувший мне душу: "Я буду вам должна". Баба Лида, миленькая! Это мы вам все должны! За вашу голодную старость. За смерть, что так настойчиво скребется в ваши двери. За жизнь, что вынуждает вас быть сильной в свои 74 года. За страх, что не дает вам спать по ночам. И хватит об этом, а то я сейчас заплачу.

Две чеченские вдовушки, живущие в соседнем дворе, отказались от денег наотрез. И как я ни пыталась объяснить, что эти деньги люди собирали в Москве, чтобы от чистого сердца помочь нуждающимся в Чечне, все было напрасно. Мой приятель мент отвел меня в сторону и устроил суровую выволочку: "Ты с ума сошла! Не смей предлагать им деньги, все равно откажутся – и не из гордости, а из страха. Если кто-нибудь узнает, что они взяли! хоть что-то у русских, их просто убьют. Один местный парень угостил нас куском лаваша, ему в ту же ночь подожгли дом".

Менты в Грозном находятся меж двух огней.1 С одной стороны, им трудно быть лояльными к чеченцам, от которых в любой момент можно ожидать! выстрела в спину, с другой стороны, они обязаны блюсти если не дух, то хотя бы букву закона. Они отлично знают, на что способна пьяная солдатня. Не так давно задержали двух русских солдат, застреливших чеченскую старушку. А все дело в обуявшей их похоти. Купив десяток яиц у хорошенькой чеченской девчонки, солдаты пококетничали с ней и проводили ее до дома. Вернувшись в часть и приняв на грудь для храбрости, они решили довести дело до конца. Ворвавшись в дом, они смели с ног пожилую женщину, преградившую им путь. А когда та попыталась заступиться за внучку, попросту расстреляли ее.

Доверять в этом городе большого разбоя нельзя никому. Ни женщинам, ни детям.

Чеченскому мальчонке вырезали аппендицит в русском госпитале. Хирург, восхищенный мужеством, с каким мальчик выносил боль, сказал ему: "Ты настоящий мужчина"разве я мужчина? – возразил тот. – Я еще не убил ни одной русской свиньи".

Женщины, тонкие, как лезвие бритвы, с застывшей навеки ненавистью в глазах, вызывают у военных не меньше опасений, чем самые бородатые мужики. Их вещи' на блокпостах обыскиваются с особой тщательностью. И не редкость, когда в коробках из-под "Тампаксов" находят патроны, а в ворохе трусиков – гранаты.

– Раньше я думал, что женщины-снайперы – это красивая легенда, – говорит мне омоновец из Владивостока Василий, участвовавший во взятии Грозного. – Я не верил в это, пока сам не нашел в здании, откуда велся снайперский огонь, колготки и записку: "Понюхай и подрочи".

Я смеюсь, и глаза у Василия становятся злыми.

– Это не смешно, – обрывает он меня. – У нас и у чеченцев одинаковые рации, потому так легко и с той, и с другой стороны перехватывать разговоры и даже включаться в беседу. Я сам был свидетелем такого подключения. Мы ехали на БТРе на броне и вдруг слышим, как у моего соседа заработала рация, и женский голос произнес: "Поверни голову направо". Парень автоматически поворачивает голову. "А теперь налево". И он, как дурак, слушается. "Смотри-ка, хорошенький, – говорит голос. – Жалко". И выстрел ему в плечо. Пожалела, сука.

Снайперы в Грозном по-прежнему работают без отпусков и выходных. Хотя в городе стреляют всегда, на это мало кто обращает внимание. Иногда солдатики, дурачась, палят в воздух на мотив "Спартак Чемпион". Страх вызывают только одиночные выстрелы из винтовки – значит, где-то работает снайпер. Особо опасное место – сгоревший танк, где товарищи погибших танкистов устроили нечто вроде памятника. Вбитый в землю деревянный крест, искусственные цветы, припорошенные снегом, и рюмочка водки. Сюда часто приезжают офицеры помянуть ребят добрым глотком спирта. Именно этого момента ждут притаившиеся в развалинах снайперы. Мишени как на ладони в статических позах и расслабленных чувствах бей не хочу! Поэтому пьют у креста быстро, с риском поперхнуться, настороженно озираясь по сторонам.

"Эх, если б больше патронов! – говорят криминалисты из Екатеринбурга. – Мы бы живо эту нечисть прикончили. Когда мы сюда приехали, нам выдали боекомплект – 12о патронов, а их за пятнадцать минут боя можно расстрелять. Веришь ли, пришлось выменивать на спирт дополнительные патроны".

Спирт в Грозном – универсальная валюта, на! которую можно поменять все. Водка – деликатес, и запивать ее часто нечем. С водой перебои, а та, что достают, мутная и желтая. Помню, как нас поили водкой в одной из комендатур. Мы сидели на полу в ванной комнате (самое теплое место в здании).В качестве светского жеста запивать водку предложили пивом (воды не было вовсе). Это соотношение ценности воды и алкоголя в пользу воды меня ничуть не удивило. Я ведь и сама видела, как ночью 23 февраля десяток военных мужиков "приговорили" пятилитровую банку спирта, запивая ее лишь ковшиком водички.

Алкоголь применяют в основном в терапевтических целях. Иного средства для снятия стрессов просто не дано. Все эти люди, измаравшие душу в дерьме войны и чувствующие у сердца щиплющий холодок смерти, – готовые пациенты психиатрических клиник. Я видела здоровенных мужиков, которые после бутылки пива начинали рыдать, стучать кулаком по столу и слать проклятия в пустоту. Я видела совершенно трезвых мужчин, которые со слезами на глазах говорили о березках сестричках и матушке России, отчего у меня брови ползли вверх.

Церковь пытается протянуть сюда руку помощи и облегчить эти заблудшие души в той форме, в какой ей это доступно. Я встретила в Грозном отца Александра из Краснодарской епархии, который вместе со своей хлопотливой матушкой привез гостинцы солдатам. Он провел службу, исповедовал, отпустил грехи и с чистой совестью собрался домой. Я застигла его в тот пикантный момент, когда он, подоткнув полы рясы, отважно лез на броню БТРа. Ни дать ни взять военно-полевой батюшка. Глаза его воинственно поблескивали, улыбка источала блаженство. Он явно чувствовал себя на коне. Удобно усевшись, он сверху с брони щедро раздал благословения, призвал милость божью на наши срамные головы и был таков.

Из Грозного мы вместе с Геной снова вернулись в Ханкалу, где я встретилась с Витей и Олегом. Мы Решили улететь на несколько дней в Аргунское ущелье, в штаб генерала Шаманова. Для этого надо было вернуться в Моздок и оттуда попытаться прорваться в ущелье на каком-нибудь левом вертолете за бутылку водки. На летном поле нет бдительного ока цензуры и пресс-центра. Авось повезет. Ребята Пожали руки всем обитателям вагончика, а я всех Расцеловала на прощание, и мы побежали на вертолетную площадку.

В вертолете уже сидели штук двадцать иностранных корреспондентов, которые возвращались из своеобразной экскурсии по Чечне. Они еще не знали, какой приятный полет им предстоит.

Как только мы поднялись в воздух, вертолет внезапно начал дурить. Он пикировал вниз на ощетинившийся лес, а потом резко набирал высоту. У пассажиров, боровшихся с тошнотой, начали зеленеть лица. Слава богу, что у меня здоровый желудок и меня редко тошнит. А когда вертолет, как самоубийца, пытался протаранить здоровенный дорожный столб и только в последнюю секунду увернулся от лобового столкновения, сидевший рядом со мной американец Дэвид возмущенно сказал: "Они играют нашими жизнями".

А все объяснялось просто. Перед началом полета один из летчиков высунулся из кабины и поманил, пальцем немецкого журналиста Макса. Командир решил продемонстрировать ему высокий класс пилотного мастерства.

Дальше круче. Внезапно заработал пулемет и пошел всерьез плеваться металлом.

Это счастливый Макс, которому позволили пострелять, вовсю давил на гашетку. А пролетали мы, между прочим, над мирным районом. "Проклятые немцы, – не унимался Дэвид. – Это их реванш за сорок пятый год. Нет, ну вы видели когда-нибудь – летит немец над Россией и стреляет!" Макс после этой поездки заработал себе кличку Стрелок.

После Грозного и Ханкалы Моздок показался нам центром цивилизации, а крохотное гостиничное кафе, где пили журналисты и вояки, – роскошным рестораном. Мы, как водится, заказали там пельменей, соленой рыбы и водки и пьянствовали хорошей компанией – Олег, Витя, я и Дэвид.

Офицер, сидящий за соседним столиком, прислал нам бутылку шампанского.

– Что будем с ним делать? – спросил меня Олег. -. Откупорим, конечно, и будем пить, – весело сказала я.

Как только мы пригубили шампанское, молодой офицер поднялся, подошел к нашему столику и вежливо попросил разрешения присоединиться к нам. Как мы могли ему отказать?

Офицер легко влился в нашу компанию, проявив чудеса общительности. Он много смеялся, задавал кучу вопросов, особенно Дэвиду, живо интересовался нашими впечатлениями от Чечни и ничего не рассказывал о себе. Только с легким недоумением отметил, что должен был сегодня встретиться с ребятами из НТВ, с которыми познакомился накануне в кафе, но они почему-то не пришли.

Мы болтали, отдавали должное еде и питью, и тут Олег подавился косточкой от рыбы. Всерьез. Он кашлял до слез, все хлопали его по спине и давали советы. Он принужден был выйти из-за стола, и офицер потащился за ним, желая быть полезным.

Они отсутствовали довольно долго. А когда вернулись, у Олега было очень странное выражение лица, как будто кость все еще стояла ему поперек горла. Офицер еще немножко поболтал с Дэвидом, Потом предложил свою помощь в наших запутанных Журналистских делах, договорился о выпивке на следующий вечер и откланялся.

Когда он вышел, Олег откашлялся, чтобы прочистить горло, выпил водки и сказал: ~ Дэвид, будьте осторожны. Я и так пытался вас пнуть под столом ногой, чтобы вы не болтали лишнего. Этот человек из ФСБ, и он охотится за вами. В сущности, он предложил мне шпионить за вами.

– А взамен? – поинтересовалась я, поскольку всегда отличалась практицизмом.

– А взамен он сделает так, чтобы нам не чинили препятствий. Ну, к примеру. Мы хотим поехать в Аргунское ущелье, и мы поедем туда, если согласимся на него работать.

– Ух ты! Что же вы такое натворили, Дэвид, если вами интересуется ФСБ? – спросила я.

– Я и сам гадаю. Наверное, вся проблема в том,и что я американский журналист, а Америка выступает против войны в Чечне.

– Дэвид – один из самых лояльных к Россия журналистов, я читал его статьи, – сказал Олег. – Я думаю, что этому фээсбэшнику поручено собирать информацию о всяких настроениях среди иностранцев. Вот и выслуживается. Когда мы вышли, он мне стал тыкать под нос свое удостоверение, что он майор чего-то там. А я стою и думаю: "Совсем офонарел мужик. Напился и хвастается корочкой. Да у нас тут майоров' пруд пруди". И только потом удосужился прочитать, что он майор ФСБ.

– Мне он сразу показался странным, – заметил Дэвид. – Много говорит, но ни слова о себе.

– Он, наверное, энтэвэшников тоже вчера вербовал, – сказала я. – Вот они и отсиживаются сегодня в номере. Ой! А мы ведь тоже договорились с ним о завтрашней попойке.

– А мы не придем! – весело сказал Олег. – Спрячемся, как… энтэвэшники.

– Бедный, бедный фээсбэшник! – посочувствовала я. – Все его кинули. Два дня работы коту под хвост.

Все захихикали.

На следующее утро во время завтрака мы разговорились с одной девчонкой журналисткой, которая посоветовала нам ехать во Владикавказ.

– Оттуда вы легко улетите в Аргунское ущелье, – уверяла девочка. – Если погода хорошая, в день летают по три-четыре вертолета. И ни одного ублюдка из пресс-центра на поле.

После завтрака мы быстро собрали вещи, купили пива и взяли такси до Владикавказа. Таксист-осетин выбрал самую длинную дорогу – через территорию Осетии. Есть совсем короткий путь – через Ингушетию. Но ни один сумасшедший не рискнет ехать этой дорогой. Всегда есть опасность. Либо ограбят и убьют, либо возьмут в плен и потребуют выкуп (еще неизвестно, что хуже!). Ни для кого не секрет, что Ингушетия имеет самые дружеские связи с бандитами из Чечни.

Мы ехали несколько часов, пили пиво и валяли дурака. Ужасно люблю эту легкость в передвижениях! Когда меняешь города и гостиницы, как перчатки. И не знаешь, где будешь спать следующей ночью. И с кем. Придумал маршрут и тут же выехал. И в сущности, плевать куда, лишь бы двигаться!

ВЛАДИКАВКАЗ

Во Владикавказ мы въехали, когда уже собрался Вечер. Мы выпили несколько бутылок пива по до-Роге и теперь просто умирали от желания сходить в туалет. Но в городе это сделать было невозможно. "Где эта чертова гостиница? – ныла я. – Везите быстрее, а то я вам уделаю всю машину". Мне казалось, еще чуть-чуть, и мой мочевой пузырь лопнет.

В гостиницу мы ворвались, едва не снеся швейцара по пути.

– Где тут туалет? – заорали мы разом у стойки администратора.

– На втором этаже, – сказала ошеломленная* женщина.

Мы швырнули сумки и понеслись вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.

– Боже мой! Что же это такое? – удивленно сказала нам вслед женщина администратор.

Надо было видеть, с каким блаженным, расслабленным и степенным видом мы вышли через некоторое время из туалета. Мир казался превосходным. Мы сняли комнаты и решили принять душ и сходить в хороший ресторан как белые люди.

В номерах стоял адский сырой холод. Гостиница, попросту не отапливалась. Я набралась мужества, разделась и встала под тепловатый душ. Потом вышла из ванны и долго растирала себя тонким шершавым полотенцем, и шлепала ладонями по телу, размахивала руками, чтобы усилить кровообращение. Потом одела серую кофточку с люрексом и кожаные штаны, с которых смыла чеченскую грязь в раковине под струей воды. Отличная вещь, эти кожаные штаны, протер тряпкой, и дело с концом.