Я обернулась и просто скисла от смеха. Картина • маслом. Пьяный Витя шарит в штанах с растерянным видом и ищет, ищет член. Потом находит, внимательно рассматривает его и делает свое дело с большим достоинством.

Когда Витя вернулся, мы снова разлили и тронулись в путь.

– Мы вот так же ехали в машине в Буденновск, – вдруг сказал Витя. – Несколько журналистов. Я сидел на переднем сиденье, как вот сейчас сижу, а сзади сидела журналистка Наташа, молодая симпатичная женщина, как сейчас ты сидишь. Я все время оборачивался к ней во время разговора. Мы! проехали военный пост, а когда отъехали немного, я обернулся к Наташе и увидел летящую в нее пулю как в кино. Пуля вся сверкала, словами не передать как. Наташе разворотило грудь, но мы не сразу поняли, что она мертва. Мы остановились, вся машина в брызгах крови. Вышли из машины, всех трясет. Я чувствую, у меня что-то на ухе болтается, снял рукой, а там кусочек окровавленного мяса. Потом было следствие, куча допросов. Оказалось, какой-то солдат то ли спьяну, то ли сдуру выстрелил, и все – нет человека.

Мы молча выпили, и Витя вскоре заснул. Я тоже задремала на плече у Олега, который курил уже тридцатую сигарету.

В Моздоке мы поселились в грошовой гостинице, единственной на весь город.(Да и сам Моздок – городок не из важных.) Журналистов там было как собак нерезаных.

Все тусовались внизу в кафе, ели домашние пельмени со сметаной и запивали их водкой.

Гостиница явно не предназначалась для женщин. Туалет был один на всех и никогда не запирался. В кабинках с дырками вместо унитазов двери тоже не запирались. Их можно было только держать изнутри за ручку. Я была единственной женщиной на этаже, и мне приходилось выставлять охрану у дверей, чтобы справить нужду. О возможности помыться и мечтать не приходилось. Правда, при гостинице была сауна, куда невозможно было попасть. Разве что встать в шесть утра, заплатить двадцать рублей и постоять под струйкой нетеплой воды десять минут. И не дай бог задержаться! Сразу начнут молотить в дверь. Очередь расписана далеко вперед. На следующее утро мы бесконечно долго и основательно завтракали. Ели деревенскую яичницу с луком из свежих яиц с яркими желтками, сыр и снова пельмени. После завтрака собрали вещи, выписались из гостиницы и поехали на военный аэродром. Я была в самом радужном настроении. Еще бы! У нас официальные аккредитации, а значит, всюду будет зеленый свет.

Как бы не так! Я тогда еще не знала, что смысл работы военных чиновников, этих церберов бюрократии, состоит в том, чтобы журналисты запутались в непроходимой чаще предлогов, помех и отговорок.

В пресс-центре на аэродроме нас встретило бесцветное чудовище в чине, кажется, подполковника. Мы радостно поздоровались, предъявили удостоверения и спросили, как бы нам сегодня улететь в "Чечню, в Ханкалу. Чудовище смерило нас кислым взглядом и ответило:

– На сегодня вертолетов нет.

– А когда будут?

– Неизвестно. Мы вас известим.

– А как вы это сделаете? – спросил Олег.

– Позвоним вам в гостиницу.

– Но в гостинице нет телефона.

– Ну, как-нибудь…

– Но ведь съемочная группа НТВ сегодня летит в Ханкалу, – наивно заметила я.

– Значит, есть вертолеты.

Далее последовал ответ, который меня потряс:;

– Но ведь они же работать едут.

Я не нашлась что ответить на это оскорбление* Дальнейшие переговоры не имели смысла.

"Ну, бляди! – думала я, выходя из пресс-центра. – Я буду не я, если сегодня же не улечу".

– Что будем делать? – спросила я товарищей.

– Пойдем на летное поле, – сказал Олег.

– Искать ветра в поле. А водка у нас есть с собой?

– Одна бутылка.

Меня пустили вперед, как светлого ангела в белоснежной куртке. Ребята шли сзади. Ничем не стесняемый разгульный ветер с такой силой бил в лицо, что трудно было дышать. Я шла, ослепительно улыбаясь всем встречным и поперечным. На всякий! случай.

Мы приставали с расспросами к прохожим в летной форме, но безрезультатно.

Наконец мы нашли то, что искали. Чудо природы. Майор. Разумеется, с пышными усами (какой военный без русых усов?). Увидев меня, он тут же начал их подкручивать. Душка!

– Здравствуйте! – сказала я со светлой улыбкой.

– Привет, привет! – ответил герой, и на меняв пахнуло таким запахом перегара, что я сразу подумала: "Наш человек".

Я улыбалась уже до ушей.

– Мы журналисты, – проникновенно сказала я, прижав руки к груди, – нам очень, очень надо улететь сегодня в Чечню!

– Посмотрим, что тут можно сделать, – сказал наш новый друг.

Через некоторое время мы уже все сидели на траве на летном поле и тихонько выпивали. Майор вел переговоры по рации в таком духе:

– Привет, Вася! У меня тут ребятам нужно улететь, у тебя нет случайно вертолета?

Нет? Жаль! А может, поищешь? А у Петровича не будет? Есть один, но уже загружен?

Так разгрузите к чертям собачьим! Полетит следующим рейсом.

И так далее…

– Ждите, ребятки, – сказал майор, закончив переговоры. – Может, вам и повезет.

Мы снова выпили.

– Можно, я задам вам нескромный вопрос? – спросил меня майор.

– Валяйте!

– А какой у вас размер груди? А то под вашей курткой не видно.

– Минус один, – ответила я.

– Это как? – озадаченно спросил он.

– Это когда не вперед растут, а внутрь. Он захохотал.

– А у вашей жены какой размер? – поинтересовалась я.

– У моей седьмой.

– А такой бывает?!

– Конечно! Видели бы вы эту грудь!

Майор нарисовал в воздухе два обширных полушария.

– На одну сиську ляжешь, второй укроешься. Красота! Мечта любого вояки. Уже ее полгода не видел, но скоро в отпуск. Вот оторвусь!

В этот момент рация затрещала и ожила.

– Есть вертолет до Ханкалы, – сообщил дружок майора. – Борт номер такой-то сякой-то. Пусть твои ребята быстрее садятся.

Мы сели в совершенно пустой вертолет и решили выпить на посошок. Я как раз опрокидывала стаканчик, когда в вертолет заглянул какой-то ретивым подполковник и устроил форменный разнос нашему майору:

– Опять на работе пьешь, сволочь! Я сейчас т" звоню твоему начальству, получишь так, что мало не покажется! Кто эти люди здесь сидят? Мне вертолет нужен.

Наш майор вышел на поле с налитым кровью лицом, бормоча себе под нос: "Я тебе покажу кузькину мать, стукач проклятый!" Мы сидели подавленные. Что за невезуха!

Наш новый друг вернулся через некоторое время и сказал: "Короче! Вы, ребята, полетите сейчас на вертолете назло этому мудиле-стукачу. Я все устроил. К вам сейчас сядут две девчонки-медсестры и вперед, пока не остановили".

Ребята пожали майору руки, а я с ним расцеловалась в обе щеки. Пришли медсестры и летчик, который о чем-то потолковал с майором. Когда мы наконец взлетели, наш славный усатый друг стоял внизу, задрав голову, и энергично махал нам вслед рукой. Я поставила маленькое зеркальце- на подставку для пулеметов и стала красить губы. Впереди ждала Чечня, а значит, надо встретить ее в полной боевой готовности.

Поезд, который никуда не идет.

Буйная грязь – вечная спутница войны и, как выражаются военные, единственная сексуальная ориентация. Прыгаешь из вертолета в Ханкале – и тут же падаешь по колено в лужу, из тех, в которых любят поваляться свиньи. Ханкала – пригород Грозного, место, где завязла в мартовской грязи армия победителей. Земля здесь не твердь, а жижа. Не каждый рискнет выйти ночью в туалет из палатки или вагона – можно безнадежно застрять в ледяном окопе до утра, если только не наткнешься на патруль. А там уж как повезет – знаешь пароль, вытащат, не знаешь, могут и пристрелить. Нервы у всех ни к черту.

Особый шик для военных – сохранить в этом болоте чистыми сапоги. Любуясь на подчеркнутую офицерскую выправку и болтающийся, словно второй член, автомат, я сразу вспоминаю меткое замечание своего приятеля: "И военный, как и негр, бывшим не бывает". Это уже в крови.

Армия после побед добродушна. Есть что выпить и есть чем закусить. На завтрак, обед и ужин в столовой дают сало с луком. Водку возят из Моздока, опасаясь покупать травленую у мстительных чеченцев, которые шприцем через пробки загоняют в бутылки яд. Были уже случаи тяжелейших отравлений среди омоновцев.

"Это проклятое кавказское гостеприимство, когда тебя угощают до смерти, – рассказывал мне один ростовский майор. – У чеченцев в прежние времена был обычай. Они ставили дома. На перекрестке дорог у границы с Грузией и заманивали усталых путников отдохнуть. Гостей кормили и поили, а ночью во сне резали, как цыплят, и грабили.** Дом, которому повезло заманить к себе несчастного путника, вызывал искреннюю зависть у соседей. Вот, мол, повезло кому-то обстряпать дельце".Водку здесь пьют из "нурсиков". Так называют колпачки от взрывателей мин, совершенно, кстати непонятно почему. "Нурс" расшифровывается как! "неуправляемый реактивный снаряд" и никакого! отношения к колпачкам от мин не имеет, но так уж повелось, приклеилось название и все тут.

Традиции тостов у военных разработаны покруче, чем у какого-нибудь грузинского тамады. Первый тост – как душа просит, второй всенепременно за святого Георгия-Победоносца, покровителя воинов и путников. Есть прелестная притча. Сидят на! краю пропасти черт и святой Георгий, болтают ножками, разговоры разговаривают. Вдруг скачет воин! и просит святого: "Помоги мне перепрыгнуть через пропасть". – "Прыгай", – говорит святой. Прыгнул воин и свалился в пропасть. Черт удивился, нов промолчал. Скачет второй воин и, никого ни о чем не спрашивая, легко перепрыгивает через пропасть. "Ничего не понимаю, – говорит черт. – Отчего ж ты не помог тому, кто просил тебя о помощи?" "Первый воин вспомнил обо мне лишь тогда, когда ему худо стало, – отвечает святой Георгий. – А второй поминал меня каждой второй рюмочкой".

Третий тост пьют за погибших товарищей, а четвертый – чтобы за нас никогда не пили третий тост. Главная достопримечательность военного лагеря – поезд, который никуда не идет, несколько вагончиков, где проживает банда одичалых журналистов.

Стоит пожить здесь несколько дней, и весь лоск цивилизации слетает с вас, как ненужная шелуха. Я заметила, с какой готовностью, даже с радостью люди освобождаются от правил и возвращаются к первобытному, дикому образу существования – только позволь обстоятельства, только будь оправдание. Все это сборище ни на что не похожих образин, познавших все утешительные прелести алкоголя и цинизма, просто просится в передачу "В мире животных".

Вообразите себе плацкартный вагон, где в течение нескольких недель живут пятьдесят здоровенных немытых мужиков совершенно дикого вида – курят, пьют, жрут консервы, сталкиваются в узких проходах, выясняют отношения, режутся в карты, справляют малую нужду по ночам прямо из тамбура, падают с верхних полок, бьют друг другу морды, спят на голых матрасах без белья, не раздеваясь и не снимая ботинок, отращивают бороды, потому что лень бриться. Здесь стоит дух берлоги, ядовито-пахучий спиртовой дух солдатчины, и царит оживление табора. Говоря о водке, люди употребляют выражения, в которых сквозит глубокая нежность.

Ночью, когда нет электричества, в вагоне зажигают свечи, стаканчики с водкой ставят на зажженные фонарики, все сбиваются в кружок, словно дети, и принимаются рассказывать самые смешные истории на свете, из тех, что посолоней. Причем все эти интеллигентные, образованные люди, некоторые с двумя высшими образованиями, разговаривают исключительно матом, бессознательно и привычно пристегивая к каждой фразе похабное ругательство. Далеко за полночь валятся спать, и до утра вагон сотрясает могучий храп. Сонная мешанина беспомощных, полураздетых тел, по-рыбьи открыт рты – зрелище жалкое и одновременно трогательное. На рассвете от смешанного запаха лука, перегара, курева и пятидесяти пар грязных мужских носков в вагоне нечем дышать. Много понадобится роз, чтобы заглушить этот смрад. К утру журналисты начинают шевелиться, как крабы в банке, и тогда кто-нибудь кричит: "Откройте дверь, пустите свежий воздух из туалета!" Туалет и в самом деле единственное приличное' место в вагоне, поскольку он не работает. Для естественных надобностей на улице построены деревянные кабинки, где внутри так скользко, что боишься нечаянно провалиться в зловонную яму.

Особенно в темноте. Одна из местных невинных шуток – сунуть в уличную уборную дымовую шашку, чтобы испуганный приятель выскочил из туалета со спущенными штанами.

Отношения между коллегами просты до крайности. Это демократизм людей, потерпевших кораблекрушение и выброшенных на необитаемый остров. Все поделено на всех, здесь даже операторов' одалживают, если собственный в момент прямого эфира скотски пьян. Телевизионщики, которых меняют раз в несколько недель, совершенно звереют и орут в Москву по спутниковому телефону: "Дембеля давай!" Чеченцы смотрят на журналистов, как на бройлерных куриц, – всегда есть возможность выгодно, продать. Были случаи, когда газетчикам предлагали сесть в плен в доле, – то есть полученный выкуп разделить пополам между жертвой и захватчиком.

Военные смотрят на журналистов как на жалких штатских. Их попытки выразить свое снисходительное расположение весьма своеобразны. Они вечно пытаются всучить в подарок то ящик патронов, то пару-тройку гранат или ракетниц. Лично мне пытались подарить ракету. Скажите, ну что я с ней буду делать? И как повезу ее в Москву?

Я была единственной женщиной среди журналистов, и, когда вместе с моим появлением в вагон вплывал чудесный запах изысканных французских духов, люди тревожно поводили носами и спрашивали друг друга: "Странно, странно. Как будто что-то скисло". Сукины дети!

Проводница была не в восторге от моего приезда. Она выдала мне жидкую нечистую подушку без наволочки и заявила, что одеял и белья нет. Закончились. "Ну и стерва", – подумала я, устраиваясь на новом месте. К вечеру меня вызвала в тамбур для разговора проводница из соседнего вагона по имени Людмила, молодая решительная женщина.

– Я знаю, что вам сегодня ничего не дали, – сказала она. – Про вас тут всякое болтают. Что слава у вас дурная и ведете вы себя так, как не следует женщине себя вести. Да только мне наплевать. Я считаю, что мы, женщины, должны помогать друг другу. Негоже вам спать в этом свинарнике с толпой мужиков, вы тут с ума сойдете. Есть у меня одно свободное купе, мы его держим в резерве на случай визита какого-нибудь важного гостя. Самое главное, вы там будете одна, сможете раздеться и выспаться. Я и белье вам дам, и свечи.

Бывают же на свете такие хорошие люди!

Я чудесно устроилась, насколько это было возможно в здешних условиях. И сначала мне нравилось, что все друг друга знают, и от этого очень весело и приятно. И много отличных собутыльников. И эта непринужденность в обращении, которая свойственна большинству журналистов. И можно не-Плохо провести время, если, конечно, умеешь отличать шутку от оскорбления и не обижаться, когда на тебя что-нибудь проливают или прожигают тебе ^ сигаретой.

Только работать невозможно. Журналистов возят маленькими официальными табунчиками под строгим присмотром цензоров, которые желают контролировать всю информацию, поступающую в прессу. Так нас отвезли в аэропорт Грозного, где перед 23 февраля устроили парад. Почему заранее? Да потому что боялись террористических актов в День Советской Армии.

Это было эффектное зрелище. С неба спустились на вертолетах Рушайло, Ястржембский и прочие важные шишки. Под музыку духового оркестра бравые омоновцы печатали шаг. Можно было прослезиться, когда героев награждали официальные лица.

Рушайло был очень хорош в военной форме и фуражке. Почти красавец.

Пришел черед награждения именными часами чеченцев, бойцов Гантемирова, и тут случился конфуз. Гантемировцев вызывали по фамилиям по списку.

– Мурсалиев! – прокричал один из помощников Рушайло.

Тишина. Снова выкрик:

– Мурсалиев!

Нет ответа. Негромкий голос из толпы:

– Переметнулся на другую сторону.

Народ захихикал, стараясь держаться в рамках пристойности. Рушайло сам улыбался уголками губ. Уж больно комичной была реплика.

После парада награжденные бросились фотографироваться на память с большими людьми. Чеченцам было начхать на московских гостей, а может, они просто не знали, кто это такие. Зато они окружили меня плотной стеной, и один из них, скаля в улыбке золотые зубы, ткнул в меня пальцем и сказал:

– Вот с этой хотим сфотографироваться! Я залепетала что-то вроде:

– Да пожалуйста-пожалуйста! Журналисты делали снимки, ухмыляясь так, что стало худо. Я чувствовала себя белой овечкой в стаде волков. А ехидный Олег заметил:

– Ну, все. Теперь пошлют твоей маме в Хабаровск фотографию с надписью "Ваша дочь у нас. Готовьте деньги на выкуп".

– Дурацкие шутки! – рассердилась я и пребольно ударила его в бок.

После праздника мы на вертолетах вернулись в Ханкалу, в наш вагончик. Вечером мы, как всегда, пили и не знали, что над нами собирается гроза. Было очень душевно, потому что на смену старой группе НТВ приехала новая и привезла собой ящик водки. И оператор, у которого было сразу две клички Че Гевара и Беспредельский, очень мило напился и все время уговаривал меня стать крестной матерью его ребенку. Он так наклюкался, что общим решением постановили: "Этому коню сена больше не давать".

В разгар веселья явился мрачный начальник пресс-центра в Ханкале и заявил:

– Вы трое! – он указал на Олега, Витю и меня. – Завтра вы возвращаетесь в Моздок.

– Это с какой стати? – удивилась я.

– Вы приехали неорганизованно.

– Чего-чего? Неорганизованно? Что это значит?* нас официальные аккредитации, и мы представляем разные издания. Мы и так организовались сами по себе в группу.