Ипподром

Лева наконец отцепил от рукава Колину пятерню и пошел к полю.

С трибун ипподрома давно доносился свист, увлеченный своими рассуждениями, Лева не обращал на него внимания. Восстановить путь, которым шла Григорьева из конюшни, найти место, куда она могла спрятать сверток. Лева чуть не столкнулся с выехавшим с круга взмыленным жеребцом.

Гугенот ронял пену, на его черном от пота боку болталась бирка с пятым номером. Нина шла рядом с коляской, держала наездника за руку, Петр то ли всхлипывал, то ли смеялся, и монотонно, как пьяный, повторял одно и то же:

– Значит, могу. Значит, могу. Значит, могу.

– Молодец, умница, Петенька! – Нина смеялась. Увидев проезжавшего мимо наездника, она крикнула: – Извиняй, Сергей Трофимович! Пыли не наглотался?

Наездник, лишь сердито буркнув в ответ, прикрикнул на свою тоже еле трусившую лошадь:

– Шагай, безногая! Чай домой идешь, не к столбу!

– Верно ехал, Петруша, – Нина теребила совсем очумевшего наездника. – План бега изменил мастерски. Как ты его после первой четверти перехватил? Мастер. Тихая езда тебе ни к чему, он бы тебя концом задавил.

– Я так и подумал, Нина Петровна, – ответил, изображая смущение, наездник. Он явно уже кокетничал, ведь выиграл, теперь все можно. – Думаю, не убьет меня Нина Петровна, что я после первой четверти водить начал.

Тут Нина заметила Леву и спросила:

– Красивая езда была, не правда ли?

– Возможно, – уцепившись за свои последние рассуждения, Лева не хотел отвлекаться и, взяв Нину под руку, повел ее назад, к кругу, дорогой, которой она уходила с конюшни в день убийства Логинова.

– Потерял я тут кое-что, – говорил он на ходу, продолжая исследовать газон рядом с ездовой дорожкой. – Куда мог запропаститься проклятый?

– Что потеряли? – Нина высвободила руку.

Они свернули к ведущей на ездовое поле прямой. Лева увидел решетку, закрывающую водосток. Рядом с решеткой виднелся четкий отпечаток, ее явно вынимали, клали на землю рядом. Лева нагнулся, легко вынул чугунную решетку, положил в ее собственный след. Яма не глубже метра, на дне обрывок газеты.

– А сверток где? – Лева смотрел на босоножки наездницы, он покраснел до неприличия, не мог поднять глаза. Полагается в таких случаях смотреть пристально, в лицо.

– Какой сверток? – Голос у Нины зазвенел, она хотела вернуть ему естественный тембр и спросила: – О чем вы?

– Сверток в газете, клочок вон остался, – продолжая завороженно разглядывать босоножки, ответил Лева. – Вы его бросили сюда в день убийства Логинова. Что в нем находилось, Нина Петровна? Куда вы его перепрятали?

– Чушь какая-то, – ответила Нина.

Лева сорвался.

– Сверток, который вы спрятали здесь в день убийства. – Он хотел достать из кармана удостоверение. – Вы, женщина… – Что-то сверкнуло перед глазами, шарахнулись конюшни, земля рванулась из-под ног, ударила по затылку. Он не потерял сознания, наоборот, думал очень четко, пытаясь увернуться от второго удара, покатился по земле, услышав над собой мужской смех, вскочил.

Нинино платье мелькнуло за поворотом, рядом, в качалке, сидел незнакомый наездник, натягивал поводья, хохотал.

– Ниночка преподнесла? Она может! А ты не лапай, ишь франт какой объявился! – Он показал Леве хлыст. – Видал? Прими рысью отсюда.

Лева отскочил, грязный, взлохмаченный, с саднившей скулой – он никак не походил на франта.

Когда наездник, еще раз хохотнув, уехал, Лева подвинул решетку на место, кое-как отряхнулся и пошел на конюшню. Теперь, как никогда более, он отступать не собирался. Да, впрочем, уже и некуда было отступать-то.

Мастер-наездник Нина Петровна Григорьева на конюшне отсутствовала. По словам Коли, который усердно мыл гнедого Гугенота, Нина мигом собралась и уехала.

Глава 6

На следующий день, в понедельник, Лева расхаживал перед кабинетом Турилина. Коридор был пуст.

Ежедневно, в девять сорок, все собираются в кабинете у Турилина. Три-четыре минуты выясняют, кто отсутствует: одни ведут срочные допросы, кто-то на месте происшествия. Затем Турилин, как полководец, оглядывает оставшихся в строю и, повернувшись к дежурившему ночью, говорит: «Прошу вас». Дежурный встает и медленно, монотонно, словно читая псалтырь, сообщает о зарегистрированных за сутки преступлениях. Если дело по своему характеру и общественной опасности заслуживает внимания управления, Турилин смотрит на сотрудника, которому предстоит им заниматься, тот отвечает кивком, мол, понял, сводка читается дальше.

В понедельник в сводке записаны преступления двух дней, двух нерабочих дней. Люди же проводят свой досуг различно, в уголовном розыске данный факт известен давно.

Лева явился сегодня на работу около восьми, написал обширную справку, где подробно изложил свои соображения по делу. Сейчас он ожидал вызова к начальнику, который обычно принимал сотрудников сразу, а вот сегодня мариновал Леву в коридоре уже около часа.

Константин Константинович прочитал справку, теперь сидел за столом и, отвечая на телефонные звонки, давая указания, выслушивая доклады, размышлял, что же ему делать с инспектором Гуровым. В целом молодой инспектор работал неплохо. Полученная информация обработана профессионально, рассуждения логически связаны, интересны, хотя многовато фантазерства, к примеру, в отношении «проверочного» телефонного звонка. Правда, сыщик без фантазии что всадник без лошади: кричать «ура!» может, да скакать не на чем. Довольно покашливая, прочитал Турилин справку до последнего абзаца, то есть до эпизода с наездницей Григорьевой. Выходит, рано радовался.

Поведение Гурова с Григорьевой перечеркивало все его достоинства. Его поступок мог очень усложнить расследование, поиски доказательств. Это беда, однако, поправимая. Розыск убийцы, человека расчетливого, жестокого, требует в первую очередь осторожности. Преступник, безусловно, осведомлен, что убийство из корыстных побуждений с заранее обдуманным намерением может привести к высшей мере наказания. Защищая собственную жизнь, когда терять уже нечего, он может и убить не моргнув глазом. Существует много профессий, где риск является их составной частью. Люди этих профессий обязаны неукоснительно соблюдать правила безопасности. Минер не ударит кулаком по неизвестному предмету, лишь бы убедиться, мина это или нет. Хирург не тыкает скальпелем в поисках аппендикса. Электрик не хватается за обнаженные провода, проверяя силу тока.

Гуров допустил серьезнейшую ошибку. Турилин не знал, как поступить, и злился. Отстранить от ведения дела? Тогда мальчишка потеряет веру в себя, всю жизнь останется исполнителем. Пропесочить и оставить? Предположим, он извлек урок на всю жизнь: подробный откровенный доклад, в общем-то, свидетельствует об этом. Григорьева, конечно, не убивала, убийца, безусловно, мужчина. Есть преступления мужские и женские. Порой их можно спутать, чаще – нельзя. Логинова убил мужчина. Турилин не сомневался, однако Григорьева могла быть невольной пособницей. Она может рассказать убийце о Леве Гурове, сумасшедшем «писателе». Убийца поймет: на него выходят. Из мести, позерства, мании величия: плевать я хотел на весь уголовный розыск, где-нибудь за той же конюшней он может проломить Леве голову, обрывая ведущую к нему нить, может зарезать Григорьеву.

От этих мыслей Турилина отвлекла секретарша генерала, сообщившая по селектору, что Константина Константиновича просят к начальству. Турилин обрадовался вызову – решение можно отложить. Лева подскочил к полковнику, как только тот вышел из кабинета.

– Разговор наш, коллега, отложим на завтра, – говорил Турилин вышагивающему рядом Гурову. – Поезжайте в прокуратуру, доложите все следователю. На ипподроме я вам пока появляться запрещаю. – Он вошел в приемную генерала, слышал за спиной невнятное бормотание подчиненного, повернулся и добавил: – Только вы уж, коллега, пожалуйста, обойдите молчанием полученную оплеуху. Разрешаю соврать, скажите: оттолкнула и убежала. Ваше ползанье по навозу не делает чести ни отделу, ни мне, его руководителю.

Лева выскочил в коридор, добрел до кабинета, плюхнулся в кресло. Главное, от дела не отстранили, остальное поправимо. Он сложил второй экземпляр справки, положил в карман. Что еще? Вспомнил вчерашний вечер, о нем он не сообщил Турилину. Лева не собирался ничего скрывать, он несколько раз пытался изложить все события на бумаге, получался рассказ, эдакое эссе, но никак не деловая справка. Однако…

Вчера Лева ушел с конюшни и вернулся на ипподром. В ложе ничего не изменилось. Это для Гурова прошла чуть ли не вечность, а здесь – лишь два заезда. Аня насмешливо заметила, что из-за денег мужчине так нервничать не пристало. Наташа, томно улыбнувшись, сказала: «Ничего, Анка, он привыкнет, скоро станет пай-мальчиком». Сан Саныч кивнул на табло и спросил:

– Вам нравится?

Только теперь Лева вспомнил о лежавших в кармане билетах. На табло горели цифры: три и пять, чуть дальше – двести тридцать четыре.

– Сколько же я выиграл? – растерянно спросил Лева.

– Четыреста шестьдесят восемь, – ответил Сан Саныч и вопросительно указал взглядом на Левину уже опухшую щеку.

Лева пренебрежительно махнул рукой, кивнул на шумевшую за спиной публику и, пытаясь замять щекотливый вопрос, заговорил:

– Потрясающе, почти пятьсот рублей. Мне тут внушали, – он вновь указал пальцем на зрителей, – Гугенот не имеет шансов, придет Титан либо Гвоздика.

– Педагоги, – Сан Саныч усмехнулся. – По сто лет на бегах провели. Анекдот. Ну, не будь на свете дураков, умным бы жилось скверно.

– Как же вы угадали? Секрет?

– Логика и психология. – Сан Саныч развернул перед Левой программку. – Здесь написано, что едут мастера. По радио же объявили изменения. На Титане вместо мастера-наездника Харкина едет наездник второй категории Кузькин, а на Гугеноте едет не Нина, а Петька Семин. – Сан Саныч говорил тихо, проникновенно, в то же время казалось, что он говорит с трибуны, и не для профана Левы, а поучает многочисленную квалифицированную аудиторию. – Титан жеребец в компании сильнейший. Теоретически. Практически живой рысак с четырьмя ногами может разладиться, перетренироваться. Харкин, как мне известно, человек паршивый, и лошадь, которая должна выиграть, помощнику не отдаст. Раз Харкин не едет, значит, шансы Титана невелики. Григорьева? Гугенот впервые участвует по четвертой группе, должен ехать мастер. Нина сажает в качалку помощника. Она знает, что Титан разладился, он и встал на третьей четверти, а Тимофеевича на Гвоздике можно взять ездой. Семину пора получить первую категорию. Нина отдает ему Гугенота. Пусть молодой дерзает.

– Все просто. – Лева потер распухшую щеку.

– Очень, – согласился Сан Саныч. Глаза же его смотрели насмешливо. – По законам ипподрома с вас причитается, дорогой новичок.

Лева засуетился, предложил пойти в ресторан. Сан Саныч брезгливо поморщился.

– Ната, ты приглашаешь нас в гости. Отметим успехи Гугенота, Григорьевой, пацана Семина и связанную с ними нашу скромную удачу.

– Рада, только у меня нет даже хлеба, – ответила Наташа.

Решив все купить по дороге, они вышли с ипподрома. Лева получил выигрыш, вместе с мамиными у него теперь имелось более пятисот рублей, и он чувствовал себя как-то непривычно. Стараясь не думать о завтрашнем дне, полковнике Турилине, Лева с радостью уцепился за возможность забыться, принял приглашение «выпить по чашечке кофе и послушать приличную музыку». Впрочем, его никто не приглашал. Сан Саныч ни о чем не спрашивал окружающих, не предлагал, не советовался, он сообщал им, где и как они проведут ближайшее время. У него была «Волга», старая модель, но в хорошем состоянии. Проехав несколько кварталов, он остановил машину и сказал:

– Командуйте, Лева.

Лева понял, его отправляют за спиртным и закуской. Он взял сидевшую рядом с ним Аню за руку и шепнул:

– Спасайте, я абсолютный профан. – И очень предусмотрительно сделал, так как Сан Саныч остановил машину не у гастронома, а около шикарного ресторана.

Лева знал: лучше всего на людей, к которым ты обращаешься с просьбой, воздействует правда. Особенно если она просителя слегка принижает либо делает чуть смешным. По дороге в зеркальный вестибюль Лева быстро выложил девушке свою правду: он никогда не заходил в этот ресторан, не имеет понятия, как следует здесь разговаривать. Анна назвала его прелестью, взяла уверенно под руку, провела через весь зал, усадила за свободный столик, который явно никем не обслуживается. Затем она взяла у него десять рублей и подозвала официанта. Он начал объяснять, жестикулировать, Анна положила ему в нагрудный карман десятку, и официант затих. Лева перестал удивляться, со скучающим видом осматривал зал, девушка же разделывалась с официантом, как опытный следователь с задержанным с поличным воришкой.

– Икра есть? Десять порций. Рыба? Я не про селедку спрашиваю, оставьте кету шеф-повару. Десять порций. Коньяк – две бутылки, шампанского две бутылки. Шашлыков восемь…

Официант стоял смирно, вперив глаза в потолок.

– Пять минут, – закончила свой монолог девушка.

– Шашлыки жарить надо, – безнадежно сказал официант.

– Ихние принесешь, – Анна указала на соседний стол. – По мордам видно, шашлыки ждут.

– Они час с лишним…

– Час или два, какая разница? – перебила официанта Аня.

Пытаясь сохранить видимость достоинства, официант подошел к соседнему столу, до Левы донеслись обрывки разговора, официант объяснял, что шашлыки оказались на редкость скверные, подавать стыдно, сейчас приготовят новые.

Лева уже изучил весь зал, пересчитал все столики, занялся люстрой. Он чувствовал, девушка смотрит на него, ему же смотреть ей в глаза очень не хотелось.

– Сколько вам лет, Левушка? – спросила Аня и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Двадцать пять, двадцать семь. Как же вам удалось сохранить невинность?

Злить Леву не стоило, в отделе это знали, знали и некоторые из его бывших «клиентов».

– Я не люблю наглые вопросы, – медленно сказал он и посмотрел Анне в глаза.

– Подумаешь! – Она пожала плечами. – Много о себе.

– Не надо, – перебил Лева. – Людей унижать нехорошо. – Он встал навстречу подбежавшему официанту, принял от него огромный пакет, заплатил двести с лишним рублей по счету и, не оборачиваясь, пошел к дверям.

Аня секунду помедлила, затем бросилась догонять Гурова. К машине они подошли вместе.

Наташа жила в однокомнатной квартире. Впуская гостей, нарочито ужаснулась царившему беспорядку, ленивыми движениями переложила несколько вещей. Неубранная двуспальная тахта, разбросанные везде предметы женского туалета, пепельницы, полные окурков. Лева выбрал единственное кресло, на котором ничего не валялось, осторожно сел, взял с кровати книжку с глянцевитой обложкой. Кукольная блондинка, томно закатив глаза и обнажив грудь, изображала испуг, а существо с когтями и клювом, склонившееся над ней, готово было вот-вот задушить ее. Других картинок Лева не нашел, а английского он не знал, книжку пришлось отложить.

Хозяйка исчезла и, судя по доносившемуся шуму воды, находилась в ванной. Сан Саныч с Аней, перебрасываясь шутками, ловко накрывали на стол. Ходили по квартире они уверенно, знали, какой ящик серванта открыть, где что взять. Аня избегала смотреть на Леву, казалась или пыталась казаться смущенной.

Сан Саныч выглядел в домашней обстановке значительно моложе и проще, чем в ложе ипподрома. Исчезла монументальность, солидная, чуть ленивая медлительность. Он двигался быстро и легко, порой с мальчишеской порывистостью, явно хотел казаться ловким. Когда он сидел, то производил впечатление крупного, даже полноватого мужчины, когда стоял или ходил, казался среднего роста, стройным. Волосы он носил длинные, но не битловские, а красивые, вьющиеся. Лева пытался отгадать, чем он занимается в свободное от бегов время, когда Сан Саныч сел рядом, налил две рюмки и сказал:

– Выпьем, писатель. – Он сделал два бутерброда с икрой, приподнял свою рюмку.

Лева кивнул и выпил. После второй рюмки кресло стало мягче и глубже, комната просторнее. Сан Саныч тоже молчал, Лева, бесцеремонно, в упор разглядывая его, понял, почему он, сидя, выглядит старше. Вблизи можно разглядеть в шевелюре седину, главное же – глаза, серьезные, глядящие чуть устало и насмешливо. Умные глаза, красивые. Он не скользил взглядом, смотрел, точно показывал пальцем.

Вернулась из ванной Наташа, опустилась на стул, сбросив тапочки, поджала босые ноги. Лева наконец понял, что все ее медленные ленивые движения, позы и театральные повороты она скопировала с Сан Саныча. Таким он был в ложе ипподрома. Только у него, как выражаются киношники, четко проступал второй план, он действительно о чем-то напряженно думал, от этого у него не хватало энергии на движения, Наташа же казалась позеркой, плохой актрисой.

Точно угадав мысли Левы, Сан Саныч сказал:

– Настасья Филипповна из местных.

Лева согласно кивнул, Наташа явно не была знакома с Настасьей Филипповной и, томно зевнув, сказала:

– Мальчики, хочу шампанского.

– Как прикажете. – Сан Саныч вскочил, начал суетливо открывать бутылку.

– Служить завсегда рады-с, – поддержал его игру Лева, тоже вскочил и занялся приготовлением бутербродов. – Икорка свежая, не сомневайтесь, сегодня от Елисеева.

– Семужка нежнейшая, так и тает, – вторил Сан Саныч, – по специальному рецепту.

Включили музыку, Лева любил и умел танцевать. Девушки приглашали его по очереди, посмеиваясь над Сан Санычем, который танцевал скверно.

Около двенадцати Лева собрался уходить, Аня, подхватив свою сумку, тоже направилась к дверям. Сказав, что нетрезвым машину не водит, Сан Саныч остался в квартире. Не спросил разрешения, просто сказал:

– Ната, организуй раскладушку, я останусь.

Какое дело инспектору Гурову до их отношений? Мало ли почему, кто и где остается спать?

Лева отвез Аню домой на такси. Она жила в старых переулках, в трехэтажном неказистом доме.

Потом он шел домой пешком и думал, думал, вспоминал и вспоминал, и чем дальше, тем больше накапливалось вопросов. Многое было неясно, одно не вызывало сомнений: Лева Гуров чем-то заинтересовал Сан Саныча. Чем? Экспромт с вечеринкой умело и тонко подстроен. Почему? Лева выиграл по подсказке, выигравший угощает. Естественно, Лева запутался, когда же попытался изложить свои соображения на бумаге, получилась полная ерунда.

Предупрежденный звонком, следователь прокуратуры ждал Леву в своем кабинете. На огромном старинном столе громоздились папки с делами. Следователь, крякнув, поднялся из кресла, протянул Леве руку. Как и в прошлый раз, Левины пальцы потонули в широкой мягкой ладони. Следователю было около шестидесяти, он был очень крупным, полным мужчиной. В кабинете все большое – стол, кресло, не сейф, а необъятный железный шкаф, даже папки на столе неправдоподобно пухлые. Следователь прошелся, разминая затекшие ноги, тяжело дышал, сопел, словно перед приходом Левы не писал, камни ворочал.

– Ну что, господин инспектор? – Он выпил подряд два стакана воды, тут же стал вытирать платком лицо и шею. Увидев, как Лева достает свою справку, следователь запротестовал: – Ой, бумаги надоели. Словами, русскими простыми словами, пожалуйста. – Лева сел в кресло для посетителя, начал было говорить, хозяин остановил: – Подожди. – Он кряхтел, долго усаживался в кресло, попытался сложить разбросанные по столу папки в стопку, безнадежно вздохнул – словом, готовился слушать многочасовой доклад. – Ну, давай, – обреченно сказал он.

Лева начал резво, следователь его тут же остановил:

– Стой! – Подумав, сказал: – Давай!

Весь доклад Левы своими «стой» или «давай» следователь разбил на логически законченные куски, даже точнее, чем они были разделены абзацами в справке. Когда Лева закончил, следователь ему подмигнул и сказал:

– А чего? Ты ничего. – Он с любопытством разглядывал Леву, словно тот сию минуту вошел без стука.

Лева не любил, когда к нему обращались на «ты», терпеть не мог порой употребляемые интеллигентами простонародные выражения, которые сегодня и в деревне-то не услышишь. Толстенный, утирающий пот следователь Леве нравился. «Ты» у него звучало естественно, без упрощения и панибратства, «чего» – он выговаривал вкусно, видно, нравилось ему слово. Следователь окончил осмотр Левы, поворочался в кресле, хотел подняться, лишь вздохнул и сказал:

– Шкафчик открой, пожалуйста, сделай любезность. – Он указал на свой огромный, во всю стену, сейф-шкаф.