— Это самое ужасное, что мне довелось пережить. Правда.
— Прости, пожалуйста!
Джек мало совершил в жизни такого, чего мог бы стыдиться. Теперь он чувствовал себя как мальчишка, который подстрелил голубя из рогатки.
— Черт, ты не обязан был знать! Это была всего лишь мечта девчонки, которая действительно нуждалась в любящем старшем брате.
Джек отбросил всю свою холодность. Порывисто схватил ее руку и поцеловал изящные пальцы.
— Могу я загладить свою вину? Он тебе еще нужен? Я имею в виду — брат?
Пораженная, она взглянула на него:
— Что мне сейчас нужно, так это водка с тоником.
3
Панч прошел замечательно, и не успели подать основное блюдо, как от первоначальной враждебности Луизы не осталось следа. Он еще не вполне воспринимал ее как сестру (не то чтобы у Джека была другая, с которой он мог бы сравнивать) по одной причине: его слишком заинтересовало, как она пахнет. Когда он, повинуясь порыву, поцеловал ее руку, на губах еще долго оставалось ощущение аромата ее кожи. Она была проницательна, остроумна, смешлива. Не было ничего необычайного в мысли, что они и должны были поладить, поскольку половина генетического кода у них общая. И все-таки для обоих было непонятно, как, имея общего отца, они до сих пор не знали друг друга.
Луиза оставила Джеку номер своего телефона. Позже Джек вернулся в отцовскую квартиру, воспользовавшись ключами, которые она ему передала. Хотелось побыть там одному, проникнуться ее духом, настроиться на одну волну с тенью отца. Он стоял посредине безликой гостиной, все еще в пальто, косо поглядывая на картины по стенам. В квартире ощущался слабый запах благовонных курений, возможно сандаловых палочек. Джеку знаком был этот запах по памятным дням в Нью-Йорке.
В спальне не было ничего лишнего; на туалетном столике еще лежала щетка для волос, в которой застряло несколько седых волосков и которая хранила отцовский запах. В кабинете с компьютером, книжными стеллажами, занимавшими стену, и отдельным письменным столом царила неправдоподобная чистота. Единственным признаком того, что кабинет принадлежал живому человеку, был лист промокательной бумаги. Его полностью покрывали причудливые каракули: тут были завитушки, раковины, молекулы ДНК, колпаки, усеянные, как у магов, полумесяцами и звездами, телефонные номера — все вперемешку, наезжая друг на друга, и в углу — латинская фраза: auribus teneo lupum[2].
Вскоре Джек открыл секрет идеальной чистоты, поражавшей в отцовской квартире. Одна из комнат, нежилая, была завалена хламом — словно, чтобы поддерживать порядок в остальных комнатах, сюда сносилось все старое и ненужное. Если старые журналы и пожелтевшие газеты еще как-то складывали в высокие стопки, то все прочее просто бросали с порога и, не успевало оно шлепнуться на пол, дверь захлопывали. От всего этого старья придется избавиться до продажи квартиры.
Прежде чем возвращаться в отель, Джек провел какое-то время в центре. Бродил по Лупу,[3] проходил между железными опорами и клепаными фермами надземки, по которой, мотаясь, мчались грязные поезда. Улица сотрясалась и грохотала, когда по ней чертил сатанинский коготь. С каждым поездом, проносившимся над головой, чикагское время как будто рвалось, вновь стягиваясь мгновение спустя, так что спешащая внизу толпа обветренных лиц не успевала этого заметить.
У себя в номере Джек взбил подушки на кровати, улегся и раскрыл папку Майклсона. Интересно, почему Луиза так хотела, чтобы он прочел рукопись? В аккуратно перевязанном пакете он нашел синюю пластиковую папку с застежкой. Расстегнув ее, увидел чистые страницы. Ни единой записи. Он пропустил их между пальцами, перевернул всю стопку, попробовал потрясти: вдруг что выпадет из рукописи. Наконец швырнул ее на кровать и схватил завещание.
Перечитав его, он нашел ясное упоминание о «прилагаемой» рукописи и распоряжение издать ее на самом высоком полиграфическом уровне. Особо оговаривался крупный тираж, однако ничего не говорилось о его распространении или продаже. Исполнитель завещания должен был позаботиться о том, чтобы ни один редактор, «с учетом их известной ненадежности», не изменил ни слова в рукописи.
Когда он за ланчем пытал Луизу, о чем рукопись, она отнекивалась, посмеиваясь над ним. Джек снова схватил рукопись, пропустил ее под большим пальцем и бросил, раскрытую, на кровать. Встал, налил ванну чуть не до краев и погрузился в воду с бутылкой виски в руке.
Поставив бутылку на грудь, он задремал в постепенно остывающей воде, и ему приснилась забитая хламом комната в отцовской квартире. Все эта груда старья стала вываливаться наружу; Джек уперся спиной в дверь, но не мог ее удержать.
Он очнулся, вылез из ванны. Мысли о Луизе вызвали у него эрекцию. Он пожалел, что не пригласил ее куда-нибудь пообедать. Но Джек был стеснителен, он стал бы переживать, получив отказ, поэтому он редко приглашал куда-нибудь девушек, да и в любом случае она не так поняла бы его.
Рукопись по-прежнему лежала на кровати страницами вниз. Отогнав непотребные мысли о сестре, Джек снова взял рукопись, перевернул и с удивлением увидел, что первая страница покрыта буквами. Он пролистал дальше — то же самое. Буквы были бледные, не очень четкие, но становились ясней прямо у него на глазах.
Он вернулся к первой странице, озаглавленной:
Сначала шло короткое предисловие. Читая его, Джек словно слышал отцовский говор с его смягченными гласными:
Это школьный фокус, не более того, результат добавления в чернила специально приготовленных химикатов. Слова присутствовали на бумаге все время, но когда ты вскрыл папку, в чернилах начался процесс окисления при комнатной температуре. Прошу прощения, что я прибег к столь бессовестному способу привлечь твое внимание, но предмет этой рукописи столь необычен, что я не мог допустить, чтобы ты отмахнулся от нее. Некоторые открытия нельзя предъявлять всем без разбору, и я лишь по долгом размышлении решился на это. По правде сказать, я делаю это не без некоторой опаски. В конце концов, auribus teneo lupum.
Джек спрашивал себя, кому предназначено это вступление — читателю вообще, тому, кто первым откроет папку, или конкретно ему, Джеку Чемберсу? Латинская цитата в конце предисловия, подумал он, та же, что на промокательной бумаге. Джек не имел понятия, что она означает.
Не выпуская бутылку из рук, он уселся на кровать и принялся читать рукопись. Она открывалась замысловатым вступлением, написанным в своеобразной поэтической манере. Джеку стоило немалых усилий заставить себя продолжать чтение, но после первых тридцати страниц он в очередной раз пришел к заключению, что отец был сумасшедшим. Речь в рукописи шла о невидимости в прямом смысле — как стать невидимым для других людей. Описывался комплекс упражнений, большинство которых включало в себя сидение в темноте. Дойдя до места, где предлагалось просидеть два часа в чулане, чтобы увидеть фиолетовый свет, Джек фыркнул и отшвырнул рукопись.
Однажды в Нью-Йорке много лет тому назад Тим Чемберс устроил роскошную вечеринку, созвав на нее множество блестящих молодых людей. Было много спиртного и дури, и перед рассветом, когда все пытались прийти в себя, Тим заставил Джека сидеть в чулане, пока тот не увидит «фиолетовый свет», что Джек воспринял как забавную игру. Он со смехом сделал, как его научил Тим, но, сидя там, уснул. Заспанный и смущенный, он вышел из чулана и попытался присоединиться к гостям, однако все притворялись, что не видят его. Не обращали на него внимания. В конце концов он взял одну из девушек за руку, и она завизжала. Все окружили ее.
— Кто-то схватил меня! — жаловалась она.
Тут Тим «увидел» Джека.
— А вот и он! Джек, где ты, черт побери, пропадал?
— Сидел в чулане, — рассмеялся Джек.
Вид у всех был озадаченный.
— Ну ладно, — сказал Джек. — Пошутили, и будет.
Но они будто сговорились, несомненно по наущению старика, и утверждали, что Джека вообще не посылали сидеть в чулане. Джек уже начал подумывать, что ему, может, что примешали в травку, которую он курил. С отвратительным ощущением близкой паранойи он смотрел на уставившуюся на него с любопытством компанию. Кто-то предложил самокрутку, но он отказался, сказав, что с него, кажется, достаточно.
Они засмеялись, словно он был Оскар Уайльд.
— Как у него было с психикой? — спросил Джек.
— Нормально, он был личность, вот в чем дело. — ответил Майклсон. — Побольше бы таких.
Дверь в кабинет Майклсона открылась, и молодая латиноамериканка внесла поднос с кофе. На ней были красного цвета блузка со стоячим воротничком и волнующе короткая юбка. Поставив поднос на письменный стол Майклсона, она стала разливать кофе по чашкам. Кабинет наполнился крепким ароматом.
— Может, он и был личность. — проговорил Джек, не отрывая взгляда от льющейся из кофейника струйки, — но, думаю, еще и абсолютно сумасшедший.
— Как мне нравится ваш акцент! — сказала секретарша. Она закончила разливать кофе и стояла, сложив руки за спиной и слегка выставив бедра. — Так бы и слушала вас целый день.
— Салли, Джек здесь затем, чтобы распорядиться имуществом Чемберса. — беспечно сказал Майклсон, будто сватать клиентов секретарше было в порядке вещей. — Он в Чикаго один и пробудет здесь несколько дней.
— Кто-то должен позаботиться о том, чтобы вы не скучали, — заявила Салли, покидая кабинет.
— Бесподобная девка, — сказал Майклсон, когда дверь за ней закрылась.
— Я спросил, как по-вашему, он был нормальный?
— Никогда нельзя было угадать, в каком он будет настроении. Вот все, что я могу сказать.
— Вы узнали что-нибудь новое об этой Ширер?
— Безусловно. Натали Ширер в Риме. Дозвониться до нее мне не удалось. Можем послать кого-нибудь туда.
— Во что это обойдется?
— Вам это не будет стоить ни гроша. Продажа дома покроет все расходы, сколько бы вы за него ни выручили. Вы были в Вечном городе? Мусорная свалка. Чертова каменоломня. Вряд ли вам захочется ехать туда и искать ее там.
— Я подумаю.
— Это ваше право. Я предоставлю вам всю информацию, которую мы добудем. Как вы поладили с Луизой Даррелл? Самодовольное ничтожество, не считаете?
— Не согласен с вами, она — замечательная женщина.
Джек решил, что Майклсон ему не нравится.
Он вышел из кабинета, и Салли выдала ему подробную информацию о местонахождении Натали Ширер в Риме. Она засыпала его вопросами, рассеянно перекладывая папки с места на место, лишний раз лизнула конверт, прежде чем заклеить его. Потом спросила:
— Не хочешь пригласить меня на свидание?
Джек, с момента достижения зрелости жаждавший встретить женщину, которая возьмет на себя инициативу, смотрел на нее, хлопая глазами.
— Я в твоем распоряжении, — сказала Салли.
4
Чтобы обрести способность становиться невидимым, требуется великое терпение. Прежде чем продолжить, позвольте пояснить, что я имею в виду под невидимостью, чтобы вы могли отбросить Руководство, если решите, что ничего не желаете слышать об этом. Чтобы быть точным: я говорю об овладении искусством исчезновения. Не с помощью оптической иллюзии, колдовства, гипноза и тому подобного жульничества. Но об исчезновении посредством умственного усилия.
Я не собираюсь учить вас, как стать бесплотным. Мои собственные способности никогда не простирались так далеко. Я на личном опыте убедился, что, будучи невидимым, невозможно лишиться своей материальной сути. Следовательно, то, о чем мы тут говорим, имеет оптическую природу. Как только задействуются иные чувства, скажем осязания при соприкосновении с иным телом, чары (назовем это так за неимением лучшего слова) мгновенно рассеиваются. Конечно, это может взволновать или напугать людей, неожиданно ощутивших присутствие человека, до того момента им невидимого, как и помешать вашему намерению оставаться невидимым. Но мотивы, по которым вам захотелось бы стать невидимым, меня не интересуют.
Я предлагаю свои знания всякой душе, как чистой, так и черной.
Во всяком случае, теперь вам должно быть ясно, что я говорю не о перемещении материального тела в иную реальность или иное измерение и не о прочем подобном вздоре. Я говорю о совершенно конкретной вещи: как добиться того, чтобы вас не видели, не больше, но и не меньше.
Таким умением обладали посвященные в большинство эпох древности. Убежден, что подобная практика применялась в великие моменты истории. Возьмите образование Древней Римской империи: культура больше способствовала (скорей путем влияния, нежели простого завоевания) прогрессу человечества, чем что-либо другое. Кто была мать Рима? Ответ — Илия,[4] мать Ромула и Рема. Она была весталкой, хранительницей священного огня, которой в роще, посвященной Марсу, овладело незримое видение, что сопровождалось затмением солнца, погружающим небеса во тьму.
Я не заявляю, что был тем видением (не окончательно свихнулся, вздыхаешь ты); но, думаю, знаю, кто это был и как это произошло. Но я забегаю вперед. Если пожелаете последовать моим указаниям, вам понадобятся терпение, тренировка и увлеченность.
Ступеней достижения невидимости всего семь (вечно это число «семь», не так ли?), и овладение ими требует усердия. Каждой необходимо овладевать по очереди путем неустанных упражнений; и когда овладеете всеми семью, вы должны будете проходить их в том же порядке всякий раз, когда пожелаете стать невидимым. По своему опыту могу сказать: при любой ошибке или потере концентрации на одной из ступеней придется начинать все с начала, с первой. Прохождение некоторых ступеней требует значительных усилий в течение нескольких часов или даже дней, и если в последний момент дрогнете, у вас могут опуститься руки. Но ведь я и не обещал, что стать невидимым будет легко.
Семь ключевых слов таковы: Цвет, Свет, Облако (или Дыхание), Туман, Тьма, Индиго и Пустота. Я изложу вам суть семи упражнений ясным и простым языком — никакой таинственности, никакой зауми. Вы, со своей стороны, должны сознавать, что с первой попытки может ничего не получиться, а иногда и после двадцать пятой. Но не сомневайтесь: результат в конце концов будет, причем столь ошеломительный, что сами не поверите.
Хочу лишь предупредить: на этой стадии в том, что я предлагаю вам совершить, чрезвычайно опасно проявлять скептицизм. Вы не только гарантированно потерпите неудачу, но еще реально рискуете повредиться умом, как в физическом, так и в психическом смысле. Если вы не способны заглушить в себе голос протестующего разума, настоятельно советую не читать дальше, а ограничиться тем, что узнали.
В конце концов, я держу волка за уши.
5
В «Дрейке» Джека ждали два письма. Одно было от Луизы. Она встречалась с друзьями в баре в центре города, приглашала и его тоже. Он позвонил ей и оставил на автоответчике сообщение, что у него другие планы на вечер. Второе письмо было от миссис Прайс, его лондонской секретарши. Возникло какое-то осложнение в деле Бёртлса. Он знал, что, если позвонить ей немедленно, еще можно застать ее в конторе, несмотря на разницу во времени. Но решил, что не станет этого делать.
Джек предпочел бы присоединиться к Луизе, но он уже договорился встретиться после работы с восхитительной Салли в баре «Рок-боттом». Удачно все складывается. Всего второй вечер в Штатах, а он уже выбирает, на какое из двух свиданий пойти — «жаркое», как пообещала Салли, или родственное, чуть греющее — с Луизой. До этого у него больше двенадцати месяцев не было вообще никаких свиданий.
С женщинами Джеку катастрофически не везло. Неудачи преследовали его, и это было тем более досадно, что он просто обожал женщин. Три четверти своей жизни он провел, с унизительной тоской глядя на них: проходящих по улице — из окна своего кабинета; останавливающихся рядом на красный свет светофора — из своей машины; на пассажирок встречных маршрутов — со второго этажа лондонского автобуса; на поднимающихся по эскалатору — спускаясь под землю на соседнем. Его снедала нереализованная потребность любви, нет, не к какой-то единственной, но ко всем женщинам. Издалека.
Он был недостаточно уверен в себе, чтобы проявить активность, и ждал, что жизнь сама сделает первый шаг. И она делала, обычно воплощаясь в образе женщины, желавшей спасти его, исцелить, опалить и сломить. Дважды женатый, он при обоих разводах оказывался на грани самоубийства.
Мешало ему в отношениях с женщинами то, что он видел их насквозь. Понимал, когда они легко, не задумываясь, лгут, когда с улыбкой на устах морочат голову, когда умирают от скуки, но прикидываются, что им очень интересно, когда страдают, но делают вид, что счастливы. Столь полное отсутствие таинственности просто убивало его. Он читал их лица, как книгу. Каждое движение мышц, каждую морщинку и складочку, движение, подергивание или трепет он читал, как буквы знакомого алфавита. Особенно когда занимался любовью. Тогда они говорили ему столько всего, что он предпочел бы этого не слышать.
В начале вечера Чикаго перелил всю армию своих служащих из офисов в бары. «Рок-боттом» был битком набит. Музыка гремела так, что сердце останавливалось, но ее не было слышно за гулом голосов. Это было все равно что выпивать в переполненном зале биржи: все орут, физиономии багровые, еще не отошли от горячки дневной работы и уже тепленькие от льготной выпивки. Салли сидела на высоком табурете у стойки, выставив на всеобщее обозрение ноги, обтянутые мерцающим нейлоном. Темные глаза сверкали, поверх помады — блеск для губ. Она заняла ему соседний табурет, на который он и взгромоздился, растерянно моргая.
— Молодец, пришел!
Она обняла его, но в то же время, похоже, смотрела через его плечо в зал. Пока он заказывал водянистое американское пиво, она, отбросив назад черные, отливающие блеском волосы, болтала о всяких пустяках, просто чтобы не молчать:
— Здорово здесь. Столько народищу. В английских пабах тоже такая обстановка? Да? Нет? Я представляю себе английский паб именно таким. Ты все еще живешь в «Дрейке»? Там отлично. Я там однажды останавливалась. Ух и ночка была! А почему ты не остановился в квартире? В квартире своего папаши? Ты…
— Это была идея твоего босса.
Джек подумал, что пора прервать Салли, чтобы можно было нормально поговорить.
— Так это Майк предложил! — Она всматривалась в толпу в баре. — Он любит водить туда свою любовницу, и если ты живешь в отеле в кредит, он проведет там несколько ночей, а потом приплюсует к твоему счету. Вот почему он советует останавливаться в «Дрейке», хотя должна сказать…
— Он пытался уверить меня, что я еще и сэкономлю.
— Ах он подонок! — Она продолжала тралить глазами бар, глядя поверх его плеча. — Все похлопывает меня по заду. Ты бы не…
— Ты кого-то высматриваешь?
— Высматриваю? Да не особенно. Говорила я тебе, как мне нравится твой акцент? Как тебе Чикаго?
— Очень ветрено.
— Чикаго называют Ветреным городом не из-за ветра, а потому, что…
— Так все мне говорят, но скажу тебе по секрету: здесь все равно очень сильный ветер. Салли, ты уверена, что никого не ищешь?
В бар вошел человек в сером деловом костюме. Обшарил глазами толпу. На какое-то мгновение Джеку показалось, что в баре повисла тишина, но на самом деле это было ощущение разреженного пространства, возникшего за любовниками, которые взглядами рванулись друг к другу через зал. Мужчина засек его возле Салли и, увидев в нем соперника, отвернулся. Глаза Салли сузились, как вольфрамовые жала дротиков. Она поставила стакан и, не снимая наманикюренных пальцев с плеча Джека, проговорила:
— Хочу сказать тебе три потрясающие вещи о Чикаго. Во-первых…
Джек заметил новую компанию, входящую в бар, и перебил ее:
— Хватит! Я прилетел сюда на реактивном самолете с «роллс-ройсовским» двигателем, а не приплыл на какой-нибудь пироге.
— Мне нравится, как ты произносишь «пироге»… — Поняв, что Джек раскусил ее, Салли уронила руки. — Ладно. Я тебе кое-что объясню. Да, мне хотелось сегодня вечером быть с кем-то, чтобы тот парень… но главное, что я решила пригласить на свидание не кого угодно, так сказать, а человека, которого уважаю…
— Стоп! Помолчи немного. Ты хочешь, чтобы он ревновал?
— Человека, которого, уверена, могла бы не использовать, так сказать, а завязать с ним отношения, которого…
Ему пришлось закрыть ей рот ладонью, чтобы заставить замолчать.
— На счет «три» ты должна будешь громко засмеяться. Как будто я сказал что-то ужасно смешное. Ему это не понравится. Он подумает, что если мне удалось так тебя рассмешить, значит, я потащу тебя в постель. Не оглядывайся; я его вижу отсюда. Потом подними руку к губам, словно смущаешься подобной несдержанности на публике. Готова? Раз, два, три…
Салли проделала все отлично. Ее хохот раскатился по залу. Несколько человек повернули к ним головы.
— Молодец! — сказал Джек и продолжил наставления: — Переведи дыхание, и повторим еще раз. Сначала я пошепчу тебе на ухо.
— Он смотрит? Смотрит?
Поделиться книгой: